Грех любить тебя.

Выстрел раздался глухо, как последний аккорд уставшего рояля в пустом концертном зале. Воздух в ангаре, до этого наполненный стонами, брызгами крови и паническим дыханием, словно сжался — замер, затих, почти растворился в темноте. Тело упало на бетон, будто мешок с песком, и в этом падении не было ни драмы, ни пафоса — только усталость, финал, точка в чужой, давно проигранной истории. Минхо молча опустил руку с пистолетом, покрутил плечом, как будто просто избавлялся от лёгкой судороги, и, не оборачиваясь, протянул наушники стоящему рядом Чану. Тот взял их без слов, прикоснувшись пальцами к его запястью чуть дольше, чем следовало бы. В глазах телохранителя сверкнуло удовлетворение, не жестокое, а скорее облегчённое — всё сделано, угрозы больше нет, теперь он может забрать своего Минхо и спрятать от всех. — Ну что, котик, хочешь фото на память? — голос Чана прозвучал спокойно, даже немного шутливо. — Хочу. Для коллекции, — без эмоций отозвался Минхо и присел на корточки возле тел. Он не улыбался, лицо оставалось серьёзным, как на паспортной фотографии, но пальцы сложились в букву V, словно в насмешку над всем, что происходило. Он выглядел странно — в мерцающем свете старого прожектора его кожа отливала бледным, глаза казались чуть больше, чем обычно, а губы припухшими, будто от недавнего поцелуя. Милый, да. По-своему. Опасный кот, который мурлычет только одному человеку. Чан щёлкнул фото, проверил ракурс, кивнул — идеально. Без слов Минхо встал, стряхнул с колен невидимую пыль и бросил короткий взгляд на своих людей. Они уже поняли: тела — в огонь, останки — под землю, пепел — в реку. Вопросов не было, указаний тоже — всё давно отточено до автоматизма. Минхо снова оказался в руках Чана. Телохранитель привычно обнял его за талию, потянул к выходу, будто боялся, что если отпустит — исчезнет. Они вышли из базы в ночь — тихую, зимнюю, пахнущую дымом и свободой. Машина Чана стояла, как всегда, чуть в стороне, двигатель урчал, будто знал, что внутри скоро будет кто-то особенный. Минхо сел на переднее сиденье, откинулся назад, позволив себе выдохнуть. Плечи расслабились, веки чуть опустились, будто внутри что-то отпустило. — Домой? — спросил Чан, бросая взгляд на него. — Домой, — ответил Минхо, и уголки его губ дрогнули. — А потом ты можешь трахнуть меня, как обещал. — Прямо так и сказал бы, когда просил фото, — хмыкнул Чан, выруливая с парковки. — Глядишь, я бы тебя там на бетон и положил. Быстрее бы закончили. — Ужас, — Минхо фыркнул, прикрывая глаза, — мафия с чувством юмора. Где ты такое нашёл? — В тебя влюбился, вот и нашёл, — просто ответил Чан, и на этот раз не шутил. Они ехали, не включая музыку. Только двигатель, шипение шин по снежной каше да редкие фразы, брошенные будто в пустоту. — Ты злишься, что я не дал тебе убить их? — вдруг спросил Минхо. — Немного, — признался Чан. — Но я понял, что тебя не успокоит чужая смерть. Тебе просто нужно было доказать, что ты всё ещё контролируешь. — Мудро. Прям как отец. — Спасибо. Хотя твой отец пугает меня больше. — Меня тоже. Чан усмехнулся, не сводя взгляда с дороги, а Минхо закрыл глаза, прислонился лбом к холодному стеклу. Его пальцы всё ещё пахли порохом, кожа помнила прикосновения. А сердце — чёрт возьми, сердце — почему-то билось спокойно, впервые за долгое время. Впереди были стены их дома, тёплая ванна и прикосновения, которые не ранят, а лечат. Минхо чувствовал, как Чан смотрит на него, не спрашивая, не требуя, просто — рядом. Телефон зазвонил резко, будто кто-то влепил пощёчину тишине. Минхо сразу понял, кто это. Этот рингтон был особенным — не музыка, не мелодия, а всего лишь вибрация, но длинная, тяжёлая, словно каждый её оборот вёл за собой цепь, обмотанную вокруг шеи. Он машинально выпрямился в кресле, потянулся за телефоном, нажал на зелёную кнопку и приложил аппарат к уху. — Слушаю вас, отец. Голос его изменился. Даже Чан это почувствовал — исчезла та мягкость, которую он привык вызывать в Минхо одним взглядом или прикосновением. Остался металл, строгая интонация, как будто говорил не сын с отцом, а лейтенант с генералом, отчётливо, без права на ошибку. — Разобрался? — Да. Все шестеро. Были на месте. Получили своё. Скоро пришлю подтверждение. Минхо говорил чётко, будто проглатывая эмоции вместе со словами. Он чувствовал, как Чан краем глаза наблюдает за ним, и это странно успокаивало. Отец молчал несколько секунд — напряжённая пауза, будто он сверял в голове список, представлял себе их имена, лица, как будто видел перед глазами фотографии и ставил галочки. — Хорошо. — Голос отца звучал, как всегда, сдержанно. — Отдохни. У тебя есть два дня. Минхо даже не сразу понял. Пару секунд он молчал, будто в голове не укладывались эти простые два слова. Отдохни. Он знал этого человека с рождения, видел, как тот заставлял плакать взрослых мужчин только взглядом, как одним словом мог отправить человека на смерть или подарить спасение. От него можно было ожидать приказа, угрозы, но не отдыха. Никогда — отдыха. — Простите? — вырвалось прежде, чем он успел подумать. — Ты ослышался? — резко. — Нет… Спасибо. Я… Я ценю это. — Отдыхай с умом. Не трать время впустую. — Разумеется. Звонок закончился так же внезапно, как и начался. Минхо медленно опустил телефон, посмотрел на него, будто ожидая, что экран снова вспыхнет, что это была шутка, ошибка, сбой в системе. Но тишина снова вернулась, такая же вязкая, зимняя. Он выдохнул — не просто воздух, а целую грудную клетку напряжения. — Что случилось? — Чан посмотрел на него, не отрывая рук от руля, но голос был мягкий, чуть насмешливый. — Звук у тебя был такой, как будто тебе только что завещали мафиозную империю. — Почти, — фыркнул Минхо, откидываясь на спинку кресла. — Дали выходные. Целых. Два. Дня. — Ты врёшь, — не поверил Чан, прищурившись. — Он? Тебе? Отпуск? — Я сам в шоке. Спросил трижды. Считай, живу на грани самоубийства. — Может, он что-то подозревает? — Чан чуть нахмурился, скосив на него взгляд. — Или это какая-то ловушка? — Если бы подозревал, дал бы мне пулю, а не выходные. — Минхо потянулся, зевая. — Хотя, может, он просто доволен. Или решил, что я заебался. Или хочет, чтобы я расслабился и случайно сболтнул, кто мне делает такие счастливые синяки на шее. Чан усмехнулся, но не ответил. Несколько секунд он молчал, просто вел машину, глядя вперёд, а потом произнёс почти буднично: — Ты ведь понимаешь, что я иногда думаю, будто тебе больше нравится трахаться со мной, чем я сам? Минхо разразился смехом. Настоящим, тёплым, грудным. Таким, который редко случается у него в жизни — обычно только когда он с Чаном, в каком-нибудь полуразобранном состоянии: после, перед или во время. — Ага, — сквозь смех выдохнул он. — Возможно. Сексуальный Чан — мой наркотик. Но вот незащищённый, растрёпанный, ревнивый, задумывающийся Чан? Вот это уже любовь. — Прекрати, — буркнул тот, но губы предательски дрогнули. — Ты меня как девочку смущаешь. — Я люблю девочек, — подмигнул Минхо. — Особенно когда они с пистолетами и в чёрном. — Я тебя сейчас из машины выкину. — Ну давай, — зевнул Минхо. — У меня теперь целых два дня, чтобы сдохнуть от любви или холода. Хочешь, я выброшусь красиво, прямо в сугроб? — Минхо. — Да, котик? — Заткнись. Снова — смех. Лёгкий, как снег на капоте. Он сидел, прислонившись к окну, наблюдая, как мимо проносятся огни, серые дома, витрины, тени. Город, который знал о нём всё, но молчал. И мужчина рядом, который знал, наверное, даже больше — но тоже хранил тишину. Минхо повернулся к Чану, изучая его профиль. Нос, немного острый, почти резкий, губы сжаты, глаза сосредоточенные. Волосы, спадающие на лоб, тёмные, как уголь. Он был красив. Не кинематографично, не сладко — он был красив той особой, резкой, взрослой красотой, от которой хочется отвернуться, но не можешь. — Ты же не всерьез думаешь, что я люблю тебя только из-за секса, да? — спросил он почти шёпотом. — Думаю. Иногда. Когда ты третий раз за вечер просишь, чтобы я сделал тебя своим. — Хм. А ты не думал, что, может, я хочу быть твоим настолько, что не могу насытиться? — Не в машине, Минхо, — прорычал тот, хотя уголки его губ дрожали от сдержанной улыбки. — Я и так еле держусь, чтобы не прижать тебя прямо к стеклу. — А жаль. Представь, как романтично. Снег, стекло, я и влюблённый идиот. — И отец, который может позвонить в любой момент, спросить, как проходят выходные. — Господи, — Минхо скинул голову назад, театрально. — Вот сразу всё испортил. — Всегда пожалуйста. Они въехали в знакомый квартал. Дом был уже близко — их укрытие, место, где стены не пахли кровью, а только кофе, свечами и мягкими пледами. Минхо выпрямился, вытащил телефон и открыл фото, что Чан сделал в ангаре. Немного откорректировал, добавил фильтр — чтобы всё выглядело чуть более «деловым», без этого мягкого света на его лице. — Отправляешь? — Да. — Хочешь, подпись добавлю? «Избавился от тараканов, теперь можно спать спокойно». — Отец оценит, — фыркнул Минхо. — Особенно если при этом спать с тобой. Чан не ответил. Но когда они остановились, его рука тут же легла на бедро Минхо, сжалась крепче, чем надо, и взгляд, который он бросил, был совсем не игривый. Там была ревность. Тонкая, болезненная, но настоящая. — Эй, — тихо сказал Минхо. — Не парься. Я всё ещё здесь. С тобой. Всегда с тобой. — Я знаю. — Тогда не смотри так, будто я исчезну. — Просто… — Чан выдохнул. — Просто странно. Всё это. Покой. Два дня. Ты счастлив, и я тоже. Это как тишина перед бурей. Минхо кивнул. Он чувствовал то же самое. Слишком спокойно, чтобы быть правдой. Но пока буря не настала — они вместе. И этого было достаточно. Взгляды их встретились, как шёпот, сказанный в темноте: осторожно, почти трепетно. Чан выдохнул и, не говоря ни слова, с неохотой убрал руку с бедра Минхо, будто бы отпуская не только прикосновение, но и власть, данную ему на эти несколько минут. Они поднялись, словно сговорившись и пошли к дому Чана. Дом Чана встретил их глухой тишиной, как старый друг, привыкший не задавать вопросов. Дверь за ними захлопнулась с глухим звуком, будто закрывая мир снаружи на замок. Свет в прихожей был тусклым, от него казалось пахло запоздалыми мыслями и мокрым воздухом — день был длинный, ночь обещала быть ещё длиннее. Минхо скинул куртку, небрежно повесив её на крючок, и посмотрел на Чана через плечо. Взгляд у него был ленивый, чуть прищуренный, как у человека, в голове которого роятся совсем не бытовые мысли. Уголки губ едва заметно приподнялись, и Чан, уже зная этот взгляд наизусть, только усмехнулся и мотнул головой в сторону ванной. Без слов, без намёков — оба понимали, что хотят одного и того же. Ванная встретила их паром, ещё не включённым душем и холодными плитками пола, от которых, казалось, пробегал разряд вверх по позвоночнику. Чан включил воду, выставляя температуру вслепую, и обернулся, когда услышал звук молнии — Минхо уже стягивал с себя брюки, не спеша, но с точностью, будто раздевается не первый раз именно здесь, именно так. Свет отражался от его влажных ключиц, кожа казалась ещё бледнее под жёлтым светом лампы, а движения — плавными, кошачьими. Его плечи были немного напряжены, как у хищника перед прыжком, но в этом не было агрессии — только желание, которое он больше не собирался скрывать — Смотришь? — спросил он, даже не глядя на Чана, и голос его был низким, обволакивающим, как густой мёд, капающий с ложки — Я всегда смотрю, — хмыкнул тот, и начал раздеваться тоже, чуть торопливее, чем хотелось бы. Не из нервов — просто терпение сегодня казалось особенно хрупким Они шагнули под воду одновременно. Пар уже начал заполнять комнату, капли стекали по стеклу кабины, собираясь в дорожки, как пересекающиеся пути. Горячая вода хлынула на них, как благословение, смывая улицу, кровь, страх, усталость — всё лишнее, оставляя только тела и желание. Минхо стоял близко, так близко, что дыхание Чана касалось его щеки, и в этом прикосновении было больше страсти, чем в некоторых поцелуях. Он потянулся и прижал ладони к грудной клетке Чана, медленно, почти ласково, но в этом было что-то требовательное, будто он проверял — не треснет ли сейчас от напряжения кожа. — Не трогай, — прошептал он, когда Чан дотянулся до его бёдра. — Сегодня — я. Понял? Чан усмехнулся, как человек, привыкший к этим сменам ролей, но всё равно каждый раз удивляющийся тому, насколько Минхо меняется, когда берёт инициативу. Он становился другим: голос ниже, движения увереннее, а взгляд — как у человека, который держит тебя за горло, даже если руки опущены. Чан кивнул и прижался к нему, позволяя своим губам коснуться влажной кожи у шеи парня. Минхо тихо застонал, но тут же отстранился, запрокинул голову Чана и впился в его губы с такой жадностью, будто хотел выкурить из него все недосказанные эмоции. Поцелуй был грубым, несдержанным, и в нём чувствовалась не просто страсть — в нём была злость на самого себя за то, что скучал, за то, что волновался, за то, что позволил себе снова быть уязвимым. — Скучал? — прошептал Чан, прижимаясь крепче. — Нет, просто плохо спал, — буркнул Минхо и вцепился пальцами в его волосы, оттягивая голову назад, чтобы добраться до шеи. Он целовал её жадно, оставляя влажные следы, но избегая видимых засосов. Хотя пальцы его всё же сжались на плечах Чана так, что наверняка останутся синяки, Чан молчал, только дышал тяжело, пытаясь не потерять контроль, но контроль был не на его стороне — сегодня рулевой был другой. — Минхо, ты такой милый, когда берёшь контроль. — Знаешь, — проговорил Минхо, когда их губы снова соприкоснулись, — ты говоришь слишком много, когда хочешь меня. Молчание тебе к лицу. — Тогда заставь меня молчать, — выдохнул Чан, и Минхо рассмеялся, с тем глухим, хриплым смешком, от которого обычно дрожат колени. Он прижал его к стенке душевой, пальцы скользнули по мокрой коже, исследуя её, как карту неизведанной страны. Там, где вода уже успела согреть, его прикосновения казались горячими, а там, где капли стекали прохладными дорожками — обжигали. Минхо двигался медленно, как будто наслаждался каждым сантиметром, каждым вздохом, каждым стоном, будто записывал это в памяти на случай, если однажды придётся вспоминать. Он целовал грудь Чана, сосредоточенно, почти бережно, а потом резко кусал, оставляя едва заметные следы — как человек, который хочет оставить автограф, но боится, что его увидят. — У тебя мурашки, — заметил он, не отрываясь от его тела. — Ты что, мерзнешь? — Я возбуждён, придурок, — сквозь зубы выдохнул Чан и задохнулся, когда Минхо лизнул чувствительную точку ниже ребра. — Я думал, ты просто рад меня видеть, — хмыкнул тот, поднимая взгляд. — Хотя это взаимно. Чан не ответил — он был слишком занят тем, чтобы не рухнуть, потому что ноги отказывались слушаться, а дыхание сбивалось так, будто он только что пробежал марафон. Минхо держал его крепко, но без лишнего нажима, словно знал: достаточно одного неверного движения — и всё, что они строят в эти минуты, рассыплется. Он двигался уверенно, с грацией, которую можно было бы назвать кошачьей, если бы в ней не было столько ярости. — Зачем ты позволяешь мне так с собой обращаться? — тихо спросил Минхо, вжимаясь лбом в его плечо. — Потому что ты красив, когда контролируешь, — выдохнул Чан. — И потому что мне это нравится. Ты знаешь это. — Значит, ты поддаёшься? — Нет, я отдаюсь. Добровольно. Минхо рассмеялся, и его смех отозвался эхом в закрытом пространстве душевой. Они были будто бы отрезаны от мира, в этой коробке из стекла и пара, где не было ничего, кроме их тел, дыхания, капель и желания, настолько яркого, что от него кружилась голова. — Мы как пара идиотов, — сказал Чан, — стоим под душем, голые, говорим о чувствах. — Не говорим. Мы просто размышляем. Сексуально. — А ты романтик, оказывается. — Только в душе. Чан снова засмеялся, и это был смех живого человека. Минхо на миг замер, разглядывая его лицо, будто впервые видел. Влажные ресницы, полуоткрытые губы, кожа, блестящая от воды — всё это казалось настоящим, без прикрас, без пафоса. Просто он. Просто Чан. — Мне нравится, когда ты смеёшься, — сказал Минхо. — Тебе стоит делать это чаще. — Мне нравится, когда ты позволяешь себе быть мягким. Минхо ничего не ответил. Только прижался к нему лбом и выдохнул, тихо, почти беззвучно. В этом выдохе было всё — благодарность, усталость, желание, страх. Они стояли так ещё несколько минут, позволяя воде смывать с них не только грязь, но и тревогу, напряжение, боль. И когда, наконец, вышли из душа, не спеша вытираясь и не включая свет, будто боялись разрушить магию момента, никто из них не сказал, что было дальше. Потому что иногда настоящая страсть — в молчании. В взглядах. В том, как один держит другого, чтобы тот не упал. В том, как легко касаются губы, когда мир, кажется, наконец-то затаил дыхание. --- Когда они вошли в комнату, взгляд Минхо метнулся к полотенцам, аккуратно разложенным на полу, что резко контрастировало с хаосом их обычной жизни. Он почувствовал, как по его позвоночнику пробежала дрожь, когда он увидел, как Чан запирает за ними дверь, молчаливый сигнал, что их время вместе теперь не прерывается. И затем, с внезапным всплеском энергии, Минхо рванулся вперёд, толкая Чана на кровать. Он оседлал бёдра своего тренера, на его губах играла озорная улыбка, когда он взял на себя управление. — Что с тобой? — усмехнулся Чан, его глаза потемнели от похоти. — Просто подумал, что пришло время вернуть долг, — сказал Минхо, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Их языки танцевали вместе, танец, который стал слишком привычным, но никогда не терял своей остроты. Оторвавшись, Минхо скользнул вниз по телу Чана, его руки ласкали каждый дюйм кожи, по которому он проходил. Он достиг основания члена Чана и обхватил его рукой, чувствуя, как он дёргается от возбуждения. — Блядь, Минхо, — простонал Чан, закатив глаза. Не обращая внимания на его протесты, Минхо взял член Чана в рот и принялся интенсивно сосать. Он чувствовал, как тело Чана напрягается под ним, как его руки сжимают простыни. Он любил силу, которая у него была в этот момент, как тело Чана отвечало на каждое его прикосновение. Вкус был солёным и мускусным, вкус, который Минхо жаждал. Он провёл языком по головке, дразня, прежде чем взять больше члена Чана в рот. Он покачал головой вверх и вниз, влажные звуки его ласк заполнили комнату. Дыхание Чана стало прерывистым, а ритм Минхо стал более настойчивым. Его бёдра начали подпрыгивать вверх, ища больше восхитительного трения. Минхо воспринял это как знак одобрения, его собственный член твердел с каждым мгновением. В комнате стало жарко, воздух наполнился желанием. И пока Минхо продолжал сосать, он знал, что сегодняшняя ночь будет ночью, которую никто из них никогда не забудет. Но как раз когда Чан собирался потерять весь контроль, он потянулся, сжимая в кулаке волосы Минхо. Он попытался втянуть его глубже, заставить его двигаться быстрее, но у Минхо были другие планы. Внезапно дёрнув головой, он отстранился, и член выскользнул изо рта с слышимым хлопком. — Что случилось? — выдохнул Чан, его глаза затуманились от желания. Минхо посмотрел на него, в его глазах блеснул огонек. — Я не хочу, чтобы ты держал мои волосы, — твёрдо сказал он. — Это моё шоу. На мгновение на лице Чана промелькнуло разочарование, но он понял. Он слишком часто брал на себя инициативу, и Минхо заявлял о своей власти в этом интимном танце. Медленно кивнув, он отпустил хватку, позволив волосам Минхо снова упасть на плечи. Не теряя ни секунды, Минхо снова взял головку члена Чана в рот. Он облизывал и сосал, не отрывая глаз от Чана. Динамика силы изменилась, но страсть осталась прежней. Чан наблюдал, как щёки Минхо втягивались с каждым сосанием, его рука скользнула вниз, чтобы обхватить простыни. Он знал, что лучше не форсировать события сейчас, дать принцу мафии насладиться моментом. И вот он лежал там, его тело отвечало на умелые действия Минхо, его сердце колотилось от волнения. Кровать скрипела под ними, когда темп Минхо становился всё более неистовым, его собственное желание росло вместе с желанием Чана. Он чувствовал напряжение в бёдрах Чана, как его член становился ещё твёрже во рту. Это было пьянящее чувство, которое заставляло собственный член Минхо пульсировать от желания. Он сделал глубокий вдох и сглотнул вокруг ствола Чена, вбирая его глубже, чем когда-либо прежде. Бёдра Чена оторвались от кровати, гортанный звук вырвался из его горла. Минхо почувствовал волнение победы, ухмылка играла в уголках его рта. Теперь он контролировал ситуацию и не собирался отпускать. Он продолжал работать ртом с членом Чена, его язык кружился вокруг кончика, его зубы касались чувствительной кожи. Он знал, как подтолкнуть Чена к краю, не давая ему упасть, и отчаянные стоны тренера были музыкой для его ушей. Запах их желания наполнил комнату, звук мокрого всасывания был постоянным фоном для их тяжелого дыхания. Собственный член Минхо был болезненно твёрдым, зажатым между его животом и матрасом, но он проигнорировал это. Сегодня вечером он хотел угодить своему тренеру, показать ему, как сильно он заботится. И когда стоны Чана стали громче, а его дыхание стало прерывистым, Минхо понял, что он близко. Он сосал сильнее, быстрее, не отрывая глаз от Чана. Тело тренера напряглось, глаза зажмурились, и со стоном он кончил, его освобождение заполнило рот Минхо. Минхо проглотил сперму, чувствуя, как его охватывает чувство удовлетворения. Он сделал это. Он поставил сильного мужчину под ним одним лишь ртом. Он отстранился, облизывая губы, и посмотрел на Чана с самоуверенной улыбкой. — Твоя очередь, — прошептал он низким и страстным голосом. Глаза Чана резко распахнулись, огонь в них сказал Минхо, что он более чем готов взять верх. И с рычанием он сделал именно это, перевернув их и прижав Минхо к кровати. Он потянулся за смазкой, которую они приготовили ранее, его рука слегка дрожала от волнения. Он смазал пальцы, наблюдая, как глаза Минхо расширились от предвкушения. Он знал, что сейчас произойдет, чувствовал это раньше, но было что-то в том, как Чан посмотрел на него сейчас, что заставило его почувствовать, будто это был первый раз. Без предисловий Чан вставил два смазанных пальца в Минхо, глаза принца мафии распахнулись от внезапного вторжения. Дыхание Минхо сбилось, его тело выгнулось на кровати, когда пальцы Чана нашли эту сладкую точку глубоко внутри него. — Не своди с меня глаз, — приказал Чан тихим и повелительным голосом. Минхо прикусил губу, пытаясь подчиниться, когда удовольствие начало нарастать. Это была борьба, его веки были тяжелы от похоти, но он сумел удержать взгляд на лице Чана. Он мог видеть удовлетворение там, как глаза его тренера темнели, когда он наблюдал за реакцией Минхо. Пальцы Чана двигались вперед и назад в устойчивом ритме, от которого у Минхо сжимались пальцы ног. Каждый удар был обдуманным, каждое прикосновение было предназначено, чтобы свести его с ума. И это работало. Стоны Минхо становились громче, его бёдра поднимались навстречу каждому толчку. Он чувствовал, как его оргазм нарастает, тугой клубок удовольствия глубоко в его животе. Его член был твёрдым и тёк по его животу, умоляя о внимании. Но у Чана были другие планы. — Посмотри на меня, — повторил он твердым голосом Глаза Минхо резко открылись, встретившись взглядом с Чаном. И когда он почувствовал, как пальцы тренера коснулись его простаты, он не смог сдержать низкий, пронзительный крик. — Вот и всё, — пробормотал Чан, его голос был успокаивающим, несмотря на грубость его действий. — Забирай всё. Ощущение было ошеломляющим, удовольствие было почти болезненным по своей интенсивности. Тело Минхо было живым проводом, каждое прикосновение посылало электрические токи через него. Он чувствовал, что приближается, чувствовал, как его оргазм нарастает с каждым толчком. И вот, когда он уже думал, что больше не выдержит, пальцы Чана выскользнули из него, оставив его с чувством пустоты и отчаяния. — Черт тебя побери, — выдохнул он, резко распахнув глаза и уставившись на тренера. Чан только усмехнулся, его собственное желание было ясно в его глазах. Он снова потянулся за смазкой, выдавливая щедрое количество на свою руку. — Терпение, — сказал он, его голос был низким рычанием. — Я сделаю так, чтобы ожидание стоило того. Он смазал свой член, от одного его вида у Минхо потекли слюнки. Он уже чувствовал его внутри себя, но знать, что он снова его заполнит, было почти слишком. Он наблюдал, как Чан занял позицию, кончик его члена подталкивал его вход. Медленным, обдуманным движением Чан толкнулся внутрь. Минхо почувствовал, как его тело растянулось вокруг толстой длины, его мускулы протестуя мгновение, прежде чем сдаться. Он сделал глубокий вдох, его глаза зажмурились от ощущения. — Посмотри на меня, — прошептал Чан, его голос звучал как мягкий приказ. Минхо заставил себя открыть глаза, заглядывая в глубокие озера глаз Чана. Он увидел там любовь, нежность, и это заставило его сердце наполниться. Он кивнул, его тело слегка расслабилось, когда Чан начал двигаться. Первые несколько толчков были медленными, нежными. Они целовались, их языки имитировали движения члена Чана. Минхо почувствовал, что начинает приспосабливаться, его тело принимало вторжение Чана со смесью боли и удовольствия. Но когда Чан набрал темп, нежные движения превратились в нечто более первобытное. Кровать покачивалась под ними, звук шлёпков кожи о кожу эхом разносился по комнате. Стоны Минхо стали громче, его руки потянулись вверх, чтобы схватить широкие плечи Чана. Он чувствовал, как это снова нарастает, эта спираль удовольствия в его животе. Его член был пульсирующей болью между ними, отчаянно нуждающейся во внимании. Но Чан не закончил дразнить его, не закончил заставлять его ждать. Тренер наклонился, его зубы задели ухо Минхо. — Ты будешь кричать для меня, — пробормотал он. — И когда ты это сделаешь, я пойму, что ты готов. Глаза Минхо расширились, его тело ответило на обещание в голосе Чана. Он мог чувствовать это, его оргазм был так близко, что он почти мог попробовать его на вкус. А затем, последним, глубоким толчком, Чан ударил по той точке внутри него, которая заставила звезды взорваться за его глазами. Он закричал, его тело содрогалось, когда он кончал, тепло его освобождения окрасило его живот. Чан последовал за ним вскоре, его собственный рев удовольствия наполнил воздух. Они лежали там, тяжело дыша и истощенные, единственным звуком в комнате было быстрое биение их сердец. На мгновение они замерли в таком положении, спутавшись в беспорядке конечностей и липкого пота. Затем, тихонько рассмеявшись, Чан вытащил член, перекатившись в сторону. Он потянулся за полотенцем, передал его Минхо, прежде чем взять одно для себя. — Я же говорил, что сделаю так, чтобы это того стоило, — сказал он с самодовольной улыбкой. Минхо не мог не рассмеяться, его грудь вздымалась, а тело дрожало от последствий оргазма. — Ты всегда так делаешь, — пробормотал он, его глаза дрожали и закрывались. И пока они лежали там, единственным звуком в комнате был их смех, смешивающийся с тихим шепотом их сердец. Они были в беспорядке, но они были идеальны вместе.

***

Сынмин вышел из кабинета с Чонином, их смех раздавался по коридору, наполняя его каким-то легким и нервным весельем, как будто они только что вырвались из маленькой буря в мире школьных проблем. Шутили про учительницу Ким, которую недавно поймали на том, как она, вместо того чтобы вести урок, с пылом объясняла, как математические формулы связаны с реальной жизнью — так, что сама чуть не заплакала от эмоций. Чонин с ухмылкой рассказывал, как она пыталась доказать, что "квадрат гипотенузы" — это как неудавшаяся встреча с бывшими. Сынмин смеялся, но что-то в его смехе не было легким, как обычно. Под маской насмешки скрывалось нечто более тяжёлое, что его душило изнутри. Когда они вошли в раздевалку, воздух был влажным от пота, и запах формального освежителя не мог заглушить кислый запах усталости. Чонин скинул рюкзак и пошел к своему шкафчику, не замечая ничего необычного, пока не услышал тихий вздох Сынмина. Тот стоял у своего шкафчика, сняв футболку, и в воздухе повисло молчание. Чонин тут же замер, взгляд опустился вниз, и его сердце сжалось. Тело Сынмина было покрыто синяками — огромными, заметными, как страшные отметины, оставленные какой-то невообразимой силой. Его плечи были покрыты синяками, живот — тоже. Всё это ещё больше усиливало тот образ, который вряд ли когда-то забудет Чонин. Чонин не знал, что сказать. Все его слова застряли в горле, не в силах выйти наружу. Он смотрел на Сынмина, будто на чужого человека — не веря, что это всё реально. Словно те синяки не могли быть на этом человеке, с которым они смеялись только что. Это всё казалось какой-то кошмарной шуткой, не более того. — Сынмин... — Чонин прошептал его имя с таким сокрушением, что оно прозвучало почти как упрек. Он стоял на месте, не зная, что делать с этим ужасом, который только что открылся перед ним. Ему хотелось бежать, кричать, остановить этот поток безумия, но он был связан, как будто невидимой цепью, которая сковывала его действия. Сынмин, не замечая его взгляда, спокойно потянулся к полотенцу, слегка сгибая шею, чтобы вытереть лицо. Чонин не мог оторвать взгляд от его спины — там был ещё один синяк, почти черный, как след от удара. Тот, который был в самом центре его живота, был более заметен, и это не могло не шокировать. — Ты что, с ума сошел? — взорвался Чонин, но его голос звучал не так резко, как хотелось бы. Он вдруг почувствовал, как в горле перекрывает всё, оставляя лишь жалость и растерянность. — Ты что, дрался с кем-то? Сынмин взглянул на него поверх плеча, как будто это было совсем неважно. Он даже не обратил на его слова никакого внимания, словно не стоил этого. — Да, — сказал он, едва ли скрывая усталость в голосе. — Пошёл к Джисону. Хотел извиниться. Ну, я и пошёл, а в итоге на меня напала кучка парней... Эти уроды даже не дали мне шанса. Чонин застыл, не веря своим ушам. Он пытался понять, что происходит, и как это могло привести к тому, что его друг оказался в таком состоянии. — Ты же не серьезно, да? Ты пошел к этому... — Чонин потряс головой, пытаясь понять. — Ты что, с ума сошел? Почему ты не послушал меня? Почему вообще с ним контактируешь? Он же... он же не просто так тебя отверг! Ты сам всё видел! Сынмин тихо, но с чувством сказал: — Потому что я люблю его, Чонин. Эти слова прорвались из его уст, как молния, — неожиданно, сильно, как тихий, но разрушительный грозовой удар. Чонин замер, и взгляд его замер на его лице. Это был тот момент, когда все вокруг как будто остановилось, когда время растянулось до невозможности. Он видел, как Сынмин зажмурился, готовый услышать от него только критику или осуждение. Чонин сдерживал дыхание. — Ты опять про него?! — выкрикнул Чонин, обостренное чувство раздражения нарастало. — Тебе не хватает мозгов, чтобы понять, что он... он не стоит твоей любви, Сынмин! Он тебе не нужен! — Это не твоё дело, Чонин, — тихо ответил Сынмин. — Я сам решу, что делать. Я написал ему, чтобы он мне помог. И он пришел. Он спас меня от этих придурков. Чонин не сразу понял, что именно он сказал. Он смотрел на Сынмина, как на человека, который мог бы объяснить ему всё, но не объяснял ничего. Всё оставалось в воздухе, и, похоже, даже сам Сынмин не знал, что на самом деле произошло. Он стоял, весь в синяках и ранах, и говорил о том, что его спас Джисон, тот самый Джисон, который мог быть настолько жестоким, что оставил Сынмина с такими следами. — Ты что, серьезно? — Чонин вновь взглянул на него, изумлённо покачав головой. — Ты спасался у этого придурка? Сынмин, ты не понимаешь, что он тебе что-то доказывает? Он тебя использует! Сынмин смиренно посмотрел в сторону. Его взгляд был полон разочарования и печали, как будто сам себе он уже сказал достаточно. — Я знаю, что он меня использует, — сказал он мягко. — Но я всё равно хочу быть рядом с ним. Я понимаю, что он меня не любит. Это больно. Но я всё равно люблю его. И, может быть, когда-нибудь он всё поймет. Чонин остался в полном шоке от этих слов. Он не знал, что сказать. Ему было жалко Сынмина, потому что тот был так привязан к этому человеку, который, возможно, даже не знал, что делает с его чувствами. Сынмин сидел, облокотившись на стену, без сил, будто эти слова уже отняли у него всё, что было внутри. — Но ты ведь не должен так страдать, — тихо добавил Чонин, садясь рядом с ним. — Ты заслуживаешь лучшего. Сынмин улыбнулся, его глаза блеснули чуть заметным светом. — Да, но это моя жизнь, Чонин. Я сам выбрал этот путь. И вот, стоя рядом, они молчали. Сынмин поднял взгляд, и Чонин понимал, что ему предстоит ещё долго переживать этот момент. Всё было расплывчато, но ясно одно: Сынмин слишком глубоко привязался. Слишком глубоко, чтобы просто так отпустить. В этой раздевалке было много невысказанных слов, но Сынмин и Чонин молчали. Даже юмор, что был на поверхности, казался вымученным. Словно чаша терпения Сынмина была переполнена, а Чонин стоял рядом, зная, что в этом не было ничего хорошего. Они услышали шаги, и Сынмин, точно застуканный ребёнок, схватил свою футболку и натянул её на себя с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. Хлопок ткани о кожу, резкий, как выстрел, почти заглушил глухие звуки открывающейся двери. Джисон вошёл первым, как всегда не спеша, словно небо над головой не упадёт, даже если он дважды проигнорирует гравитацию. За ним — вся его шайка-лейка, те самые парни, которые смеются громче всех, когда кому-то больно. Те, кто смотрит на мир, как на свой безлимитный игровой автомат, где всё — ради удовольствия, даже чужие синяки. Сынмин уже стоял у шкафчика, будто бы копался в вещах, будто бы не следил за каждым шагом Джисона через отражение в металлической дверце. А тот между тем спокойно стягивал с себя школьную форму — сначала брюки, потом рубашку, как будто в раздевалке он был не просто человеком, а произведением искусства, выложенным на суд публики. На его теле темнели фиолетовые следы — свежие, с неровными краями, болезненно-красные, там, где кожа была особенно тонкой. Кто-то из его дружков, кажется, Кёнсу, уставился на синяк под рёбрами и цокнул языком: — Опять подрался, Джи? — Ага, с мужиками какими-то, — отмахнулся Джисон, будто речь шла о мухах, а не о кулаках, сыплющихся на его тело. Сынмин сглотнул. Он смотрел. Не мог не смотреть. Его глаза снова и снова возвращались к изгибам чужой спины, к выступающим лопаткам, к бледной коже с налётом боли. И чёрт возьми, почему он всё ещё выглядел так красиво? Даже в синяках, даже с этой холодной отрешённостью на лице. Даже в этом чёртовом нижнем белье, которое оставляло слишком мало воображению. — Эй, Джисон, — вдруг подал голос другой из компании, какой-то придурок с чёлкой и недалеким взглядом, — этот педик опять на тебя пялится. Видел, а? Мечтает, чтобы ты его трахнул, как в гей-порно! Смех покатился по раздевалке, как футбольный мяч — от одного к другому, только вот не радостный, а ядреный, с примесью злости и тупости. Сынмин застыл, как вкопанный. Сердце упало в пятки, руки вспотели, а футболка вдруг стала душной, будто он завернулся в пакет. Он даже не осмелился посмотреть ни на одного из них. Особенно на Джисона. Потому что знал, что дальше может быть всё, что угодно: смех, крик, удар. Слова, которые оставляют больше шрамов, чем кулаки. Но тишина длилась дольше, чем он ожидал. Сынмин осторожно поднял взгляд. Джисон стоял, всё ещё полуголый, всё ещё прекрасный и опасный, как сигарета рядом с бензобаком. И просто смотрел на него. Не с яростью. Не с насмешкой. С каким-то... напряжением? Словно внутри него шла борьба, которой не должно быть. А потом голос, низкий, спокойный, почти усталый: — Сынмин. Не пялься. — Понял, — тут же ответил тот, почти по-военному, вжав голову в плечи, как кот, пойманный на горячем. Он тут же выпрямился, схватил спортивную сумку, и шагнул к выходу. — Пойдём, Чонин. Чонин оторвался от стены, где всё это время стоял с расчёской, которую незаметно крутил в пальцах, готовый в любой момент вмешаться, если Джисон взбесится. Но тот не двинулся. Не сказал больше ни слова. Даже не провожал взглядом. Он просто молча достал из шкафчика полотенце и направился в душевые. Когда дверь за ними закрылась, и они оказались в коридоре, Чонин не сдержался: — Это чё, блядь, сейчас было? — Не знаю, — Сынмин вздохнул, и впервые за всё это утро позволил себе расслабить плечи. — Он… странный. После того случая. Очень странный. — Ты про ночь ту? Когда пришёл к нему? Сынмин молча кивнул, не вдаваясь в подробности. Он не собирался рассказывать Чонину, как они потом сидели на скамейке, как в старых драмах, и он впервые сказал ему вслух «я люблю тебя». Не рассказывал, как тот посмотрел на него, будто Сынмин сказал не признание, а смертный приговор, и только зло процедил: «Никогда больше не говори это в слух.» Чонин, конечно, всё равно всё подозревал. Но молчал. Может, потому что знал, что не все чувства — это то, о чём можно спокойно говорить. — Ладно, — сказал он, толкая Сынмина плечом. — В следующий раз просто не пялься так в наглую. Ты прям как фанатка на фанмити. — Сорри, — пробормотал Сынмин, невесело усмехаясь. — Я попытаюсь быть... менее гейем. — Не надо, — хмыкнул Чонин. — Будь собой. Просто, может, не перед стайкой дебилов, ладно? Сынмин кивнул и, засунув руки в карманы куртки, они пошли дальше на улицу. Джисон не накричал. Не унизил. Не ударил. Это, казалось бы, такая мелочь. Но в его мире, где любовь выглядела как боль, где каждое прикосновение оставляло синяк, даже тишина Джисона была лаской. Или, по крайней мере, её отголоском. А значит, может быть, он всё-таки не безнадёжен. Джисон сидел, склонившись над своей спортивной сумкой, аккуратно приклеивая обратно пластырь на рёбра, с которых тот норовил отвалиться, предательски напоминая о том, как он позволил себя избить, чтобы Сынмин успел убежать. Остальные ребята из его «стаи» остались — трое: Чжинхо с загнутым носом и вечной ухмылкой, Юнха с глупыми подколами и Кёнсу, которому, казалось, лишь бы кого-нибудь добить словами. Они всегда были с ним, но порой Джисону казалось, что это скорее привычка, чем привязанность. Они продолжали говорить, как будто он не слышал их, или наоборот, хотели, чтобы он услышал, а сам уже надевал кофту. — Этот Сынмин — вообще мерзкий, я не понимаю, как ты терпишь. Смотришь — и думаешь: ну точно, педик. Ещё и с глазами, как у побитой кошки. Джисон не поднял головы, но пальцы его чуть сжались. — А может он и правда хочет, чтобы ты его трахнул, как в этих его гей-порнушках, что он смотрит... — проговорил Кёнсу, будто бы между делом, с ленивой усмешкой, словно то, что он сказал, было обыденным, как обсуждение вчерашнего футбола. Джисон вздохнул и резко встал, как пружина, которая до этого была сдержана пальцами, и теперь с оглушительным хлопком выстрелила наружу. — Повтори, — сказал он спокойно, слишком спокойно, чтобы это могло не насторожить. Кëнсу, глупо улыбаясь, уже начал что-то отвечать, но Джисон не дал ему шанса. Удар был быстрым, почти хищным — кулак врезался в скулу, с хрустом, от которого другие два друга отшатнулись, не ожидая, что Джисон, который вроде бы спокойно отреагировал в раздевалке ранее, вдруг сорвётся. Кёнсу зашатался, упал на скамейку, схватился за лицо, из которого тут же полилась кровь. — Только я, сука, имею право издеваться над ним. Ты понял? — прошипел Джисон, опускаясь на уровень упавшего друга и хватаю его за ворот. Тот только кивнул, испуганно, глядя на него с ужасом в глазах, как будто вдруг увидел в Джисоне не человека, а зверя, которому плевать, кто ты и сколько вы знакомы. Джисон фыркнул, оттолкнул его на пол и встал. — Вы бесите. Сами ничего из себя не представляете, зато рот открываете. — Он бросил взгляд на Юнху и Чжинхо, которые, как по команде, отвели глаза. Тишина в раздевалке повисла густая, словно пар в хаммаме, — вязкая и тягучая. Он молча накинул куртку, не дожидаясь, пока они придумают оправдания, и, хлопнув дверью, вышел в коридор, оставляя за собой след напряжённого молчания и слабый, но ощутимый аромат крови и страха. Внутри у него всё кипело, как вода в закопчённом чайнике: эмоции бурлили, но не находили выхода, будто крышка слишком плотно прижата. — Долбанутые, — выдохнул он уже в пустом коридоре, шагая быстро и громко, — вы бы хоть раз подумали, чем Сынмин хуже вас. Тем, что у него хватило яиц сказать, что любит?.. Джисон замер, сам не веря, что проговорил это вслух. Он обернулся, проверил, нет ли никого, и только потом продолжил путь, как будто отрываясь от себя старого, раздражённого, недоверчивого. Он знал, что никто не понимает, зачем он тогда защитил Сынмина. Да и сам до конца не понимал. Просто... что-то защемило в груди, когда тот побежал, и он понял — не отпустит. Никогда. Джисон сжал руку до хруста суставов, как будто хотел стереть с ладони несуществующую память, смыть отпечаток момента, который вновь и вновь разрывал его изнутри. С того самого момента, как Сынмин, чёрт бы его побрал, стоя под снегом на той самой чёртовой скамейке, дрожащим голосом, но с каким-то безумным упорством выдохнул: «я тебя люблю». Словно плетью по спине — каждое слово, каждое дрожание его голоса, каждый выдох. Он не должен был это говорить. Он не имел права. И всё же — сказал. Прямо ему в лицо. В глаза. В душу. Джисон тогда отпрянул, не потому что не хотел этого слышать, а потому что в этом признании было слишком много правды. И слишком мало того, с чем он умел справляться. Он выдохнул сквозь зубы и резко развернулся, вылетев из душного помещения, как будто стены начали давить на него. Его ботинки с грохотом ударялись о плитку коридора, разбрызгивая гнев и смущение по всей длине. В груди жгло, будто он выкурил десяток сигарет подряд, не делая перерыв на размышления. Он знал, где искать Сынмина. Тот всегда прятался. Особенно после таких сцен. Под сиденьями для болельщиков, за школьным стадионом, в том самом месте, где тень падала так, что даже солнце не решалось заглянуть. И, конечно, с ним был этот — Чонин. Этот коротышка, всегда цепляющийся за Сынмина, как маленькая преданная собачонка, всегда готовый лаять на Джисона, но тут же жаться к ногам при первом рыке. — Съебался, — бросил Джисон, не замедляя шага, и взгляд его был настолько ледяным, что Чонин, казалось, на секунду реально задумывался, стоит ли умереть героем или лучше пожить трусом. — Да пошёл ты, — всё же выдавил тот, морщась, но не двигаясь. Джисон поднял руку. Просто поднял, не ударил. Но этого было достаточно. В этом движении было столько силы, накопленной за все недели, столько напряжения, что даже воздух, казалось, отшатнулся. Сынмин потянул друга за рукав. — Чонин… пожалуйста, иди. — Его голос был тихий, как ржавое железо по стеклу, но в нём было то, что Чонин понимал: Сынмин просит не просто так. — Ты уверен? — прошептал он, сверля Джисона взглядом, как будто мог прожечь дыру в его чёртовой душе. — Угу. И Чонин ушёл. Медленно, не оглядываясь, но явно с готовностью вернуться при первом крике. Они остались вдвоём. Сынмин сидел, поджав ноги, как будто хотел стать меньше, прозрачнее, исчезнуть. Джисон смотрел на него сверху вниз, как на странный, сломанный механизм, с которым он не знал, что делать — починить или разбить об стену. Он сглотнул, язык прилип к нёбу, как в детстве, когда пытался выговорить слово «прости», но всегда запинался. — Телефон. Дай. — Что? — Сынмин вскинул глаза. Большие, тёмные, опухшие от бессонной ночи и, возможно, слёз, в которых он, конечно, не признается. — Ты же слышал. Телефон, блядь. И, чуть поколебавшись, тот протянул ему смартфон, заляпанный пальцами и с треснутым углом. Джисон сразу нашёл «Контакты», вбил свой новый номер, подписал себя просто как «Он», потому что даже имя своё отдавать не хотел. Возвращая телефон, пробормотал: — Номер сменил. Если снова кто-то к тебе полезет — пиши. Звони. Что угодно. Не будь идиотом. Сынмин будто онемел. Взял мобильник, не глядя, пальцы слабо дрожали. Он смотрел на экран, но не читал, не понимал. Только одна мысль крутилась в голове, как бешеная карусель: «Что это значит?..» — Джисон… — начал он, но тот уже выдохнул устало, как будто только что сбросил с плеч рюкзак с камнями. — Встань. — Зачем?.. — Просто, блядь, встань. Он потянул его за руку, и Сынмин поднялся, невольно пошатнувшись, как будто между его ног не было опоры. Джисон схватил его за ворот, рывком притянул к себе, на миллиметр приблизился — и поцеловал. Поцеловал, как будто хотел вбить этот поцелуй в его память, как якорь, как удар в солнечное сплетение. Быстро, грубо, без нежности. Но это был поцелуй. Настоящий. Не сон, не фантазия. Его губы пахли мятой и кровью. И был в этом всём безумный парадокс: поцелуй — как пощёчина. Награда — как наказание. Сынмин не двигался. Сердце стучало так, что, казалось, сейчас вырвется и врежется Джисону в лоб. А потом — тишина. Джисон отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони, будто пытался стереть с губ грех. И пошёл прочь. Не оглянулся. Не сказал ни слова. Просто ушёл, оставив после себя запах дождя, металла и поломанных иллюзий. Сынмин стоял на месте. Ни один мускул не шевелился. Он смотрел в никуда, пока экран телефона не погас в его руке. А потом он тихо засмеялся. Нервно, почти истерично. — Блять… — прошептал он. — Что это было?.. Сынмин стоял, будто приклеенный к земле, не в силах даже вдохнуть как следует — воздух казался вязким, тягучим, как мёд, но без сладости. Он ощущал, как в висках гудит пульс, в груди бешено скачет сердце, а в голове — сплошной белый шум. Его губы... всё ещё чувствовали прикосновение чужих губ — горячих, жёстких, с примесью упрямства и чего-то горького, как недопитый кофе в пластиковой кружке, забытой на подоконнике. Он коснулся пальцами губ, будто проверяя, был ли поцелуй реальным или его больной мозг, перегретый зимним солнцем и усталостью, дорисовал всё в духе какой-то отвратительной, но прекрасной фантазии. Он всё время мечтал об этом, правда ведь? Мечтал, чтобы Джисон, его чёртов мучитель, его хулиган, его самая странная привязанность, поцеловал его. Но когда это случилось — не на мягкой траве, не на фоне заката, не с шепотом «мне плевать, что думают другие», — а резко, грубо, почти как наказание... всё пошло наперекосяк. Он провёл рукой по лицу, осознавая, что пролетело уже как минимум пять минут, а он всё ещё стоит тут, под сиденьями для болельщиков, будто в каком-то драматичном корейском сериале, где главный герой только что осознал, что он беременен от своего заклятого врага. — Сынмин? — раздался голос, заставивший его вздрогнуть. Чонин появился из-за угла, держа в руке бутылку воды и подозрительно глядя на друга. Он явно не ожидал увидеть Сынмина в ступоре, с расфокусированным взглядом, будто его сбила моральна фура. — Что с тобой? — осторожно спросил он, приподнимая бровь и подходя ближе. — Он... он что, опять тебе что-то сказал? Плюнул в душу? Назвал тебя... ну, этим... — Он меня поцеловал, — выдохнул Сынмин, всё ещё глядя в никуда, будто пытался запечатлеть в памяти всё: и ощущение, и выражение лица Джисона, и то, как он потом брезгливо вытер губы, словно попытался стереть сам факт поцелуя. Чонин застыл, как будто кто-то поставил на паузу его жизненный процесс. Его глаза стали размером с добротные монеты, брови поползли вверх, и даже рот приоткрылся в полной оторопи. — Что? — Он поцеловал меня... — повторил Сынмин, на этот раз чуть мечтательнее, с какой-то странной тоской в голосе, будто признался в смертельной болезни, но при этом — счастлив. — Прямо в губы... вот этими своими дьявольскими губами. Он... он так резко это сделал, без предупреждения, как будто хотел... не знаю... отомстить или освободиться от чего-то. Но, Чонин, это было прекрасно. — Прекрасно? — почти заорал Чонин, хватаясь за голову. — Ты совсем сбрендил?! Он тебя год унижал, называл «пидором», вытирал об тебя ноги, а ты теперь... Господи. Это всё. Сынмин, ты псих. — Его губы были такие мягкие, — продолжал Сынмин, не обращая внимания на крики друга. Он сел на старую ступень, уткнулся в собственные колени и выдохнул, как будто заново переживал каждую долю секунды того поцелуя. — Знаешь, не такие, как я представлял. Я думал, они будут твёрдые, как его характер, колючие, как его слова. А они... разорванные, правда, немного обветренные. Но всё равно — такие... настоящие. — Да ты точно псих, — пробормотал Чонин и сел рядом, с подозрением глядя на друга. — Тебе вообще нормально? Или ты хочешь, чтобы он тебя ещё и под машину пихнул, а ты бы потом сказал: «ЧЁТКО. Я ВСЕГДА МЕЧТАЛ БЫТЬ ЕГО ЖЕРТВОЙ НА КОЛЁСАХ»? — Не драматизируй, — отмахнулся Сынмин, уже чуть улыбающийся. — Я знаю, что это странно. Ну, Джисон... он не тот, кого надо любить. Он вредный, агрессивный, хладнокровный ублюдок, у которого язык как нож. Но... он мой придурок. И только он умеет так смотреть, будто сканирует тебя насквозь, как в каком-то биометрическом аду. — Ну-ну, а потом в морг, да? — Чонин закатил глаза. — Я серьёзно. Ты, конечно, страдаешь, но если он завтра скажет: «Сынмин, прыгни с крыши», ты тоже это назовёшь поцелуем судьбы? Сынмин улыбнулся, глядя куда-то в пространство. Он знал, что Чонин прав. Знал, что в любой другой реальности, в любой другой школе и при любом другом уровне здравомыслия, он бы уже обклеил все стены мемами про токсичные отношения и «он тебя не любит, девочка, он тебя уничтожает». Но он был здесь. С Джисоном. С его поцелуем. С этим чёртовым моментом, в котором смешались все оттенки боли и восторга, страха и нежности, гнева и... чего-то, что он не мог назвать. — Я не знаю, зачем он это сделал, — наконец сказал он, поднимая взгляд на друга. — Может, ему просто стало скучно. Может, он хотел доказать, что я — ничтожество, которое растает даже от жалкой подачки. А может... — Может, он псих не меньше тебя, — хмыкнул Чонин. — И влюблён в тебя. Ну, по-своему. Типа как кот: сначала обоссал тапки, потом лёг на них спать. Сынмин засмеялся, искренне, легко, с той теплотой, которая редко появлялась на его лице, особенно в последнее время. — Ну что, — сказал он, вставая. — Идём на физру? Вдруг он решит дать мне пинка, и я снова почувствую бабочек. — А потом тебя увезут в дурку. Да-да, идём, «романтик года», — пробормотал Чонин, но встал следом. Он всё ещё был в шоке, но — он знал Сынмина. И если тот решил влюбиться в Джисона... ну, значит, ему осталось только держать в рюкзаке аптечку, крестик и, на всякий случай, лопату. Вдруг придётся копать яму для достоинства друга.