Грех любить тебя.

Джисон лежал на спине, как будто только что вывалился из мира, где всё было размыто и странно, и теперь не знал, как обратно запихнуть себя в норму, в привычный порядок вещей, где чувства не лезут под кожу, а губы мальчиков не оставляют привкус на твоей памяти. Потолок комнаты казался ему одновременно высоким и давящим, словно гробовая крышка, приближающаяся медленно, но неотвратимо. Он провёл пальцем по кольцу, которое врезалось в плоть, как напоминание о том, кем он должен быть, а не кем хочет. Обручальное. Золотое. Слишком блестящее для такого грязного выбора. — Дурак, — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как язык пересыхает, а сердце выдаёт пируэты, будто собралось на балетный кастинг. — Джисон, ты, чёрт возьми, окончательный идиот. Кольцо щёлкнуло о зуб — он зачем-то сунул палец в рот, как маленький ребёнок, который впервые наткнулся на неприятную правду. Всё было неправильно. Всё. Чанхи была милой, правильной, одобренной. Их ужины с её семьёй проходили в атмосфере липкой вежливости, где каждая улыбка казалась вырезанной из картона, а слова — цитатами из каких-то пособий по благопристойному общению. Его будущее было нарисовано заранее, как картинка в школьном буклете: дети, работа, дом, раз в год на море. И он почти убедил себя, что это то, чего он хочет. Почти. Но потом Сынмин — этот псих, эта дурацкая смесь упрямства, язвительности и невозможной привлекательности — смотрел на него так, будто видел не фасад, а стены за ним, трещины, дыры, ржавчину. И — чёрт бы его побрал — не отворачивался. Джисон прикрыл глаза, вспоминая, как Сынмин стоял, будто прирос к полу, когда он, Джисон, наконец поцеловал его. Это был не тот поцелуй, который запланирован или вызван страстью. Это было что-то другое. Неожиданное. Пугающее. Прекрасное до тошноты. Его губы были нежные, даже несмотря на то, что кожа трескалась от недавно полученных ударов. Какой-то нелепый круговорот боли и влечения. — Он был в шоке, — пробормотал он и хрипло рассмеялся, вжавшись затылком в подушку. — Да и я тоже. Словно дебютировали в каком-то идиотском подростковом романе. Прости, Господи. Он вскочил с кровати, как будто матрас внезапно стал раскалённым, и начал метаться по комнате. Просторная, светлая, идеально убранная — всё как надо. Всё как надо для правильного сына правильной семьи. И в этой чистоте Джисон чувствовал себя особенно грязным. Внутри у него клубился клубок — смесь страха, вины и какого-то отчаянного восторга. Он подошёл к зеркалу и уставился в своё отражение. Лицо, которое привыкло к хмурым взглядам, к насмешке, к контролю. И теперь в нём появилось что-то новое. Слишком живое. Слишком предательское. И всё из-за одного мальчика, который, чёрт возьми, даже не старался скрывать того, что ему нравиться. Которого он сам годами высмеивал, издевался, провоцировал, а потом — в один момент — прикоснулся к нему губами, будто это был не объект насмешек, а единственный человек, которого хотелось знать до последней родинки. — Если отец узнает… — Джисон вслух не договорил, но в голове картинка сложилась быстро. Отец с застывшим лицом, мать с поджатыми губами. Семья Чанхи, полные отвращения взгляды, отменённые договорённости. Словно весь мир станет лавиной, а он — бедный идиот, который первым дёрнул камень. И всё-таки… Он снова сел на кровать. Руки тряслись. Плечи опустились. Всё тело просилось внутрь себя. Он не знал, что делать, не знал, как снова встретиться с Сынмином, не знал, как объяснить самому себе, что это была не ошибка. Потому что, несмотря на весь страх, на всю путаницу, на угрозу уничтожения его жизни — ему хотелось повторить. Ему хотелось, чтобы Сынмин снова смотрел на него так, как тогда — в шоке, с изумлением, с искрой надежды, спрятанной где-то в глубине. Он вспомнил голос Сынмина — всегда резкий, испуганный, будто всё время ждал удара. Но в тот момент, после поцелуя, он молчал. Только смотрел. И это молчание было громче любого крика. Джисон провёл ладонью по лицу. Щетина кололась — он забыл побриться, или не захотел. Кто теперь считает. Он встал, подошёл к окну и распахнул его. Воздух ворвался в комнату, как напоминание, что снаружи всё по-прежнему. Только внутри у него всё рушилось. — Ты же говнюк, Джисон, — сказал он себе, глядя в тьму. — Ты всю жизнь строил из себя альфу, бичевал всех, кто отличался. А теперь влюбился в своего собственного кошмара. Я влюбился, — проговорил он почти беззвучно, и голос предательски дрогнул. — Влюбился в того, кого сам же и сломал. И этот факт был хуже всего. Не то, что он парень. Не то, что он другой. А то, что он сам своими руками разбил того, в кого теперь вцепился душой. Что у него не было права на это. Ни морального, ни человеческого. Телефон зажужжал. Он посмотрел — Чонин. Господи, только не он. Этот маленький паршивец точно что-то знает. Джисон не взял трубку. Не сейчас. Он снова лёг, закрыв глаза. В голове всплыла ещё одна сцена — Сынмин, сидящий на скамейке, опустив плечи, но с упрямо поднятым подбородком. Он всегда был смесью нежности и гнева. Он принимал удары с видом, будто это был выбор, а не необходимость. Он жил так, будто сжигал себя каждый день, но продолжал улыбаться, пусть и сквозь зубы. И именно это поразило Джисона. Именно это тянуло к нему, как магнит. — Чёрт тебя дери, Сынмин, — прошептал он. — Ты влезаешь под кожу, как заноза. И знаешь, что самое страшное? Мне нравится это. И в этот момент он понял, что всё изменилось. Что назад пути не будет. Что он либо сгорит, либо сожжёт всё вокруг. Но уже не сможет жить так, будто ничего не случилось. Потому что случилось. Потому что он поцеловал Сынмина. И потому что теперь — всё. Джисон долго смотрел в потолок, прежде чем наконец решился взять в руки телефон, лёжа на спине, будто этот маленький прямоугольник с разбитым углом был гильотиной, готовой рассечь ему разум и остатки гордости. Его пальцы дрожали не от холода — в комнате было жарко, даже слишком, — а от какого-то раздражающего нетерпения, будто его грудь была туго перевязана старым кожаным ремнём, который с каждым вдохом всё глубже врезался в рёбра. Он открыл диалог с Сынмином, имя которого, чёрт бы его побрал, подсознание всё ещё обводило розовыми сердечками в голове. Просто написать. Просто сказать: «Приходи». Но вместо этого он уставился в экран, как идиот, перебирая слова, будто от них зависела ядерная стабильность планеты. • Ким Сынмин... •

— Приди в кафе. Я тебе

скину гео.

Сухо написал он, будто не был тем самым идиотом, который пару дней назад уставился на разбитую губу Сынмина, как на последнее чудо света, а потом поцеловал его, трясущимися пальцами сжав чужой воротник, как будто это был билет в другую реальность. Геолокацию он выбрал быстро — маленькое кафе на углу торгового центра, которое пахло палёным сахаром, пересушенными пирожными и разбавленным латте. Он помнил это место по тем редким вечерним прогулкам, когда сбегал от семейных ужинов под предлогом того, что у него болит голова или разболелся желудок. На самом деле его мутило от всей этой прилизанной идеальности, от салфеток с вышивкой, от звона вилок по фарфору и натянутых улыбок. Сынмин ответил быстро, как будто сидел с телефоном в обнимку, как школьница, влюблённая в идиота. • Ким Сынмин... • — Зачем? Короткое сообщение без точки, но в этом «зачем» уже чувствовалась смесь подозрения, усталости и лёгкой надежды, как если бы он думал: «Ну, вдруг он правда хочет извиниться». Джисон закатил глаза и быстро напечатал:

— Не задавай тупых вопросов.

Просто приди. Поговорим.

Он не добавил «пожалуйста», потому что, ну, это же он. Джисон. Хулиган. Тот, кто может без предупреждения поцеловать тебя, а потом неделю не смотреть в глаза. И всё же, пальцы его слегка сжались, когда Сынмин не ответил сразу. Плюнув, Джисон встал с кровати, устало потянувшись, как будто на нём висело не тело, а тридцать кило камней. Он прошёл к шкафу, вытянул бежевую футболку — немного помятую, с пятном кофе у самого края, которое видно только если знать, куда смотреть. Поверх натянул чёрную куртку, та слегка поскрипывала на сгибах, и натянул чёрные джинсы, те самые, в которых он чувствовал себя, как настоящий засранец. Взъерошил волосы — небрежно, но с расчётом, чтобы выглядеть так, будто вообще не парился. Всё должно быть в меру пофигистично, но стильно. Как будто он не убегал из дома ночью ради парня, которого недавно поцеловал, а просто... прогуливался в поисках сигарет. Он подошёл к окну. Занавески были чуть приоткрыты, морозный воздух скользнул внутрь и тут же схватил его за щёки ледяными пальцами. За окном всё было словно в фильме: туманное дыхание на стекле, ночная улица, сонные фонари, рассекающие темноту, как лезвия. Он медленно открыл окно, пропустив внутрь порыв ветра, в котором смешались запахи мокрого снега, сигаретного дыма от соседей и далёких выхлопных газов. — Супер, Джисон, просто гениально. Сбежать в декабре из-за парня, которого ты ненавидил. Нафиг вообще нужен этот здравый смысл, — пробормотал он себе под нос, и, дёрнув уголком губ, добавил: — Надо было ещё флаг с надписью «романтический дебил» взять. Лестница стояла ровно на своём месте, как преданный пес, поставленная ещё утром «на всякий случай», хотя тогда он ещё не знал, что ночью сбежит. Он аккуратно перекинул сначала ногу, потом спрыгнул на ступеньку, удержался за перила, сердце ухнуло вниз, как в момент, когда пропускаешь шаг на эскалаторе. Всё прошло гладко, кроме того, что он зацепился рукавом за подоконник и порвал нитку — теперь у куртки была маленькая, почти незаметная дырка. Он поморщился, но не остановился — и без того поздно. Улица встретила его злобным ветром, который тут же вцепился в лицо, как сердитая старуха с рынка. Снег скрипел под ботинками, машины проезжали медленно, оставляя после себя следы света на снегу. Джисон втянул голову в плечи, закрыл куртку повыше и быстро зашагал к воротам. На углу уже стояло такси. Он проверил номер, поднял руку — водитель кивнул. Сел внутрь, хлопнув дверью и сдувая с лица прядь волос, которую зачем-то не убрал заколкой. — Добрый вечер. Куда едем? — спросил водитель, даже не оборачиваясь. — Кофейня "Moka's Bite", — коротко бросил Джисон и уставился в окно, глядя, как фонари бегут по стеклу, будто стрелки часов, отсчитывающие время до чего-то неизбежного. Он думал о Сынмине. Как тот выглядит, когда хмурится. Как закусывает губу, когда нервничает. Как кидает в него злобные взгляды, но всё равно остаётся. Как не уходит. Как прощает, даже когда не должен. И всё это заставляло Джисона чувствовать, будто у него внутри жил огромный чёрный кот, который растянулся на груди, мешая дышать. Такси плавно притормозило у тротуара, и Джисон, не дождавшись, пока машина полностью остановится, потянулся к дверце, словно каждое лишнее мгновение в замкнутом пространстве с запахом дешёвого ароматизатора и чужой жизни мешало ему дышать. Он бросил на переднее сиденье смятые купюры, даже не досчитав сдачу, и выскочил наружу, как будто спасался от самого себя. Воздух ударил в лицо ледяным кулаком, снег лениво кружился, словно под кайфом, ложась на плечи и волосы тонким слоем, как перхоть на чёрной ткани. Он задрал воротник куртки, сунул руки в карманы и устремился к входу в кафе, вглядываясь в яркий свет за стеклом, где витали пары тепла и рассеянный уют. Внутри было так по-зимнему нелепо тепло, что очки, будь они у него, запотели бы до полной невидимости. Кафе встретило его не шумом, а приглушённым звоном посуды и каким-то почти интимным запахом — корицы, карамели, пережаренного эспрессо и чего-то вроде ванильных духов, будто тут кто-то оставил частичку себя на спинке кресла. Было ощущение, что мир тут течёт медленнее, что время расплавилось и стало похожим на мёд, медленно стекающий по ложке. Бариста за стойкой кивнул ему, не особенно заинтересованно, как будто он был одним из тех постоянных клиентов, что вечно заказывают одно и то же и не оставляют чаевых. Джисон прошёл к столику у окна — угловому, чуть скрытому от остальных, как раз тому, откуда видно, как снег собирается в сугробы, а прохожие торопливо перебегают дорогу, прижимая к себе шарфы. На часах было 23:35. Пять минут после назначенного времени. Пять минут — не повод для паники, но достаточно, чтобы сердце начало постукивать в ритме тревожного вальса. Он достал телефон, не для того чтобы что-то проверить, а просто потому что это был единственный способ занять руки и не выглядеть так, будто он кого-то ждёт. Хотя он ждал. — Два латте, — бросил он баристе, не отрывая взгляда от окна. Голос его прозвучал чуть тише, чем обычно, словно и он сам ещё не верил, что действительно хочет, чтобы Сынмин пришёл. И что если он не придёт — он почувствует разочарование. Или что-то похуже. Прошло ещё пять минут. За окном кто-то поскользнулся, раздался сдержанный смех. Внутри кто-то уронил ложку, и она закатилась под стол. Джисон поигрывал крышечкой от стаканчика, слегка сминая её пальцами, как будто пытался избавиться от нарастающего беспокойства. И тогда дверь звякнула. Звук был каким-то особенным — не громким, не торжественным, но такой, будто кто-то забрался в его грудную клетку и дёрнул за струнку. Он поднял глаза, и в тот же момент сердце его сделало неестественный кульбит, как гимнаст без страховки. Это был он. Сынмин. Он стоял на пороге, как будто не был уверен, стоит ли вообще заходить. Несколько мгновений он оглядывался, как будто искал кого-то, может, даже пытался придумать отговорку, чтобы уйти. На нём была чёрная куртка, вполне обычная, но, чёрт побери, как же он её носил. Она слегка свисала с плеч, как будто висела на нём небрежно, по привычке, а не потому, что он собирался надолго выходить на улицу. Он подошёл к столику, снял куртку, и под ней оказалась джинсовая куртка — та самая, что он, кажется, носил в тот день, когда Джисон впервые подумал, что Сынмин слишком красив, чтобы его просто дразнить. Под ней — белая футболка, простая до невозможности, но всё равно сидевшая на нём так, будто он родился в ней. Джинсы — в тон куртке, с прорехами на коленях, выглядели нарочито рокерскими, как будто он вот-вот достанет гитару и запоёт что-то про разбитое сердце. Сынмин сел напротив, слегка нахмурившись, как будто не знал, как себя вести, но при этом пытался сохранить достоинство. Его щёки были розоваты от холода, а волосы — чуть растрепаны, будто он специально не расчёсывался, чтобы не выглядеть слишком... подготовленным. Они оба были смущены. Настолько, что даже воздух между ними казался натянутым, как струна, которая может лопнуть от любого неосторожного слова. — Ты, значит, кофе заказал, — первым нарушил молчание Сынмин, глядя на два стакана, словно не был уверен, какой из них его. — Ага, — кивнул Джисон, почесав затылок. — Не я один тут, вроде. Или ты предпочёл бы водку с лимоном? — После того поцелуя — нет, — фыркнул тот, усмехнувшись, но тут же поймал себя на этом и спрятал улыбку за глотком кофе. На мгновение повисла тишина. Тонкая, хрупкая, но не давящая — как снежинка, зависшая в воздухе. Они оба смотрели друг на друга, не зная, с чего начать. — Ты вообще... зачем меня позвал? — тихо спросил Сынмин, отставляя стакан. Его голос звучал неуверенно, но не сломленно, скорее, сдержанно — будто он был готов ко всему, кроме правды. Джисон выдохнул, сжал пальцы в замок и опустил взгляд на стол, как будто там была шпаргалка с правильными словами. — Потому что я... идиот, наверное. Или потому что... — он замолчал, потом резко поднял глаза, в которых, к удивлению Сынмина, не было насмешки. — Потому что ты мне нравишься, блядь. И я не знаю, что с этим делать. Взгляд Сынмина метался — от стола к чашке, от Джисона к собственным пальцам, будто он сам не знал, где должен быть в эту секунду. Он не умел разговаривать о чувствах — по крайней мере, не тогда, когда они требовали обнажённости, а не театральной игры. И сейчас он смотрел на Джисона с таким выражением, словно тот только что выдернул из-под него стул и протянул букет мимоз — неожиданно, тупо, но, чёрт возьми, с какой-то нелепой искренностью. — Правда? — выдохнул Сынмин, и это «правда» прозвучало не как вопрос, а как нырок в прорубь. Он замер, будто в его голове лихорадочно пробегали все воспоминания о том, как Джисон таскал его за шкирку, как шептал гадости в ухо, от которых хотелось одновременно сквозь землю провалиться и кричать от адреналина. — Ты… серьёзно, да? Тебе… я? — он посмотрел на него так, будто Джисон только что признался, что на самом деле не хулиган с отбитыми кулаками, а переселённый в тело старшеклассника ангел, которого уволили за сквернословие. Джисон не поднял глаз, и это было ещё страшнее — потому что впервые за всё время он выглядел не как самоуверенный гадёныш, привыкший решать всё кулаками и сарказмом, а как человек, который больше всего на свете боится быть отвергнутым. — Я знаю, что я не заслуживаю, — сказал он глухо, и его голос едва пробился сквозь стук чашек и смех за соседними столиками. — Я делал тебе больно. Я тебя бил. Я издевался над тобой. Я… — он замолчал, сжал руки, и даже в этом движении читалась странная, растерянная нежность, будто он сдерживал себя, чтобы не коснуться Сынмина прямо сейчас. — Я просто… не хочу, чтобы ты перестал меня любить. — Он засмеялся сам над собой — тихо, сухо, с горечью. — Звучит, как бред, да? Хочу, чтобы ты продолжал любить меня, даже если я дерьмо. Даже если я… — У тебя же есть невеста, — прервал его Сынмин, почти шепотом, и в этих словах — как ни странно — не было ни злобы, ни упрёка. Только резкий, как хруст снега под ботинками, страх. Джисон поднял голову. Его лицо перекосилось от какой-то странной боли, будто Сынмин сжал его сердце пальцами, да не вырвал, а просто сдавил — ровно настолько, чтобы оно не лопнуло, но и дышать перестало. — Я не хочу её, — сказал он. — Это всё отец. Это он… заставляет меня быть вот этим, понимаешь? Сильным. Надёжным. С правильной девушкой. С ребёнком. С бизнесом. А я… Я хочу тебя. Я хочу тебя, Сынмин. — Его голос надломился, словно он всю жизнь носил это внутри, как зажатую в кулаке бритву. Сынмин смотрел на него, и впервые видел не маску, не клоуна, не хулигана, который высмеивал его причёску или трогал за жопу, чтобы смутить. Он видел Джисона. Настоящего. Уязвимого. Глупого. Отчаянного. Настолько живого, что это казалось неправильным. Он прикусил губу, его глаза затуманились — не от слёз, а от всей этой абсурдной, неожиданной нежности, что нахлынула, как удар по затылку. Он вдруг вспомнил все те моменты, когда ненавидел его — и понял, что влюблялся каждый раз чуть сильнее. Это была болезнь, зараза, зависимость, но он, чёрт подери, не хотел лечиться. — Ты знаешь, — сказал он, усмехнувшись, — ты реально придурок. Абсолютный. Самый конченный ублюдок, какого я только знал. У тебя руки как у маньяка, слова — как лезвия, и ты, наверное, психопат… — Он замолчал, посмотрел в глаза. — Но ты мой придурок. И я люблю тебя. Скучаю по тебе, по твоим рукам, которые били меня, но при этом… как будто обнимали. Я, наверное, больной. И ты — больной. И вообще всё это… — он развёл руками, отчаянно улыбаясь. — Это всё какая-то хрень, но… И снова повисла тишина. Они сидели как два идиота посреди уютного кафе, где кто-то только что заказал морковный торт и смеялся в телефонную трубку. А они будто бы были в другом мире — хрупком, зыбком, построенном на боли и странной, неразрешимой любви. Джисон откашлялся, глядя в кружку, будто там должен был появиться ответ. — А если я попрошу… стать моим парнем? Это… слишком? Сынмин молча кивнул. Улыбка на его лице была растерянной, глупой, но такой настоящей, что Джисону захотелось разреветься. Он не стал. Только тяжело вздохнул и сказал: — Я точно псих. — Зато теперь у нас двое таких, — пожал плечами Сынмин. — Парочка идиотов. Один — с кулаками, другой — с синдромом Стокгольма. — Ты намекаешь, что тебе нравится, когда я тебя трогаю? — Ага. Особенно когда ты дал мне стулом по башке. Они оба рассмеялись. И смех был странный, как и всё между ними — нервный, натянутый, но с каждым выдохом становившийся всё более лёгким, как если бы кто-то начал медленно распутывать тугой узел внутри. За окном зима всё ещё кружила метелью, машины проезжали с приглушённым звуком, будто город под пледом. А внутри, в этом тепле, в этом пузыре неловкости и признаний, двое сидели, будто мир вокруг наконец-то позволил им быть просто собой — несовершенными, сбитыми, но настоящими. Кафе уже начинало пустеть: за соседним столиком с глухим стуком были убраны пустые чашки, официантка сонно проверяла меню на наличие крошек, а из кухни доносилось сердитое сопение повара, видимо, мечтающего о своей кровати и покое. Воздух наполнялся запахом остывшего латте и моющих средств. На стене часы тикали неумолимо, приближая полночь — и вместе с ней закрытие. Сынмин заметил, как администратор с усталым лицом скользнул взглядом по залу и ненадолго задержался на них, как бы намекая, что волшебство этого вечера подходит к концу. Они молча переглянулись, и Сынмин криво усмехнулся, будто говоря: «Нас выгоняют, как бездомных котят». Джисон фыркнул, резко встал, чуть не опрокинув стул, и, как обычно, небрежно сунул руки в карманы. Он был неуклюж, будто тело отказывалось работать как надо — то ли от нервов, то ли от новой, незнакомой неловкости. Как будто впервые в жизни он не знал, что сказать, и это убивало. Они оделись в коридоре, запутываясь в рукавах, шурша пуховиками и переминаясь с ноги на ногу, будто готовились не на обычную вечернюю прогулку, а на свидание... или в бой. Сынмин натянул шапку до самых бровей и спрятал нос в шарф, оставив только глаза, которые светились, как у мальчишки в первый снег. Джисон, наоборот, расстегнул куртку, как будто хотел доказать, что ему плевать на холод. Конечно, врал — он тут же сунул руки в карманы и ссутулился, всем телом крича о том, как мерзнет, но будет стоять до последнего, потому что иначе — слабость. На улице было волшебно до абсурда. Снег лежал нетронутым, как белая простыня на кровати, которую только что заправили. Уличные фонари лениво бросали тусклый свет на тротуар, и от их света снег будто мерцал, словно его посыпали блёстками. Где-то далеко залаяли собаки, и на миг показалось, что город замер, оставив только их двоих в этом хрупком, почти стеклянном моменте. Они шли рядом, медленно, будто тянули время, не в силах нарушить тишину, и каждый шаг звучал громко — скрип снега под ногами, дыхание, превращающееся в пар, лёгкое сопение Сынмина, кутающегося глубже в шарф. — Холодно, как в душе моей, когда ты не отвечал на сообщения, — пробормотал Сынмин, поднимая брови, как обиженный кот. — Зато красиво, как я, — усмехнулся Джисон, не поднимая глаз. Он шёл чуть впереди, но как будто всё время ждал, пока Сынмин догонит. Ждал — и боялся, что тот уйдёт. Они долго молчали. Иногда тишина говорит больше любых слов. И вот, когда они свернули за угол, и сквозь густые ветви голых деревьев показалась замёрзшая витрина с тускло мигающей гирляндой, Джисон вдруг остановился, резко, будто кто-то выдернул у него вилку из розетки. Он замер, глядя в землю, где снежинки падали на его ботинки, таяли и превращались в ничто. Он вдохнул, выдохнул, снова вдохнул. Всё внутри него дрожало, как тонкая нить, натянутая до предела. — Меня с детства учили быть... нормальным, — начал он глухо, и Сынмин едва не оступился от неожиданности. — Типа… как все. Сильным. Надёжным. Мужиком с характером. Без соплей, без этих... чувств. Насмешек. Без "я не такой, как все", потому что это, блядь, пугало отца. Пугало всех. Быть другим — это было как болезнь. И когда ты сказал, что любишь меня... Он замолчал, кусая губу, будто слова были слишком острыми, чтобы выговаривать их вслух. Голос дрожал, как огонёк спички на ветру. Сынмин смотрел на него, не мигая, а сердце бешено колотилось в груди, будто пыталось выломать себе путь наружу. — Ты испугался? — мягко спросил он. — Нет, я охуел, — выпалил Джисон, хрипло засмеявшись и тут же замолк. — Да, испугался, — признался он тише. — Потому что... я тоже. Наверное, тоже. Просто я... Я думал, что если буду издеваться над тобой, если буду делать тебе больно, то это... ну, вытравит из меня эту дрянь. Этот пиздец, этот страх. Я думал, ты уйдёшь и я... забуду. Стану нормальным. — Ага, отличный план, — протянул Сынмин. — Превратить любовь в насилие и посмотреть, выживет ли она. Почти научный эксперимент. Оценка: кол. Он усмехнулся, но в глазах стояла обида. Не детская — настоящая, взрослая, уставшая. Джисон вздохнул. — Не смейся. Я... мне правда было страшно. Страшно, что ты увидишь, какой я на самом деле. Не дерзкий, не крутой, не этот "охуенный Джисон", которого боятся и уважают. А просто чувак, который хочет держать тебя за руку, потому что без этого чувствует себя пустым. — Знаешь, — начал Сынмин после паузы, в которой снег продолжал падать, как будто и ему хотелось драматизма, — нормальность — это миф. Как единороги. Все носятся с ней, как с писаной торбой, но никто толком не знает, что это такое. Главное — чувствовать. Любить, злиться, плакать, если надо. Быть собой. Даже если это собой — это мудак, который швыряется словами, как кирпичами. Хотя, может, ты не просто мудак. Может, ты мой мудак. Он повернулся к нему и ухмыльнулся. Глупо. Тепло. Как будто на секунду стал тем самым Сынмином из их школы — наивным, мягким, и всё ещё любящим. — Ты хочешь сказать, что... — начал Джисон, нервно почесывая затылок, — раз мы... ну... теперь... — Пара, — закончил Сынмин и, не дожидаясь, пока Джисон решится, протянул руку и взял его за руку. Ту самую, которая раньше била, толкала, царапалась и заставляла дрожать от страха. Сейчас она тоже дрожала — но иначе. Внутри неё пульсировала хрупкая, теплая надежда. И в эту секунду, когда их пальцы соприкоснулись, Джисон подумал, что, может быть, даже с такими, как он, что-то может получиться. Не сразу. Не идеально. Но по-настоящему. Он посмотрел на их сцепленные пальцы и выдохнул. Снег падал на его плечи, словно благословение. — Ну всё, — пробормотал он, сжав пальцы, — теперь я точно не нормальный. — Ты и не был, — хмыкнул Сынмин. — И слава богу. Они шли, держась за руки. Это было нелепо, будто ребёнок, впервые надевающий чужую одежду — не по размеру, не по возрасту, но с каким-то тайным восторгом от осознания, что теперь ты — как взрослый. Джисон молчал, сжимая тонкие пальцы Сынмина, будто боялся, что тот исчезнет в дымке ночи, растворится в белом мареве падающего снега, превратится в одну из тех метафор, которые он сам не понимал, но чувствовал кожей. Пальцы всё равно подмерзали, даже сквозь ткань перчаток, даже несмотря на горячее дыхание, что путалось между ними, когда они, казалось, забывали, что можно дышать отдельно. — Это, блять, пиздец, — наконец выдохнул Джисон, растерянно оглядывая снежные улицы, знакомые и всё-таки чужие. — Как в грёбаной дораме. Только без музыки и с нервным тиком. Сынмин усмехнулся, сжал его ладонь чуть крепче, но ничего не сказал. Он тоже не знал, как это назвать. Это не было нормальным свиданием, и уж точно не было логическим развитием их истории. Это было странно. Ужасно странно. Сынмин чувствовал себя так, будто попал в параллельную вселенную, где Джисон — не тот засранец, что подкладывал ему бумажки на спину, а мальчишка с ушами, краснеющими на морозе, и глазами, полными… чем-то слишком живым. — Если бы Чонин это увидел, — пробормотал Сынмин, скосив глаза на переплетённые пальцы. — Он бы пришил нас обоих. И тебя — дважды. — Почему дважды? — фыркнул Джисон, будто бы радуясь, что снова может использовать юмор как броню. — Ну, сначала потому что ты держишь меня за руку. Потом — потому что ты существуешь. Они оба засмеялись, но под смехом пряталась дрожь — та, что шла не от мороза, а от непонимания: что теперь? Они шли по пустынной улице, над головами медленно сыпались снежинки, кружа в воздухе, будто подбирая самые драматичные углы падения, чтобы добавить этой сцене кинематографичности. Сынмин вдруг понял, что они уже почти дошли до его дома — до того самого большого особняка, в который он всегда проходил с наигранным безразличием. Он не хотел, чтобы Джисон знал, что он живёт тут. Не хотел, чтобы его фамилия прозвучала где-то слишком громко и кто-то из его семьи услышал. Он остановился. Резко, почти по-детски. — Мне… Я дальше сам, — выдохнул он и потупил взгляд, будто боялся, что тот заглянет ему в душу. — А? Почему? — Джисон нахмурился, и его голос стал ниже, теплее, почти ласковым, словно он был готов защищать Сынмина от всего, даже от собственных мыслей. — Я тебя пугаю? — Не ты. А всё. — Сынмин пожал плечами. — Я не хочу, чтобы это… закончилось. Но и не хочу, чтобы продолжалось неправильно. Молчание повисло между ними, тяжёлое, как зимнее небо перед снегопадом. Джисон что-то хотел сказать, открыл рот, но так и не выдал ни одной фразы. Только смотрел, с тем самым выражением, будто у него вытащили стул из-под ног, и он ещё не успел упасть. Сынмин сам не знал, что делать, как правильно себя вести, когда тот, кого ты любишь, начинает внезапно любить тебя в ответ, но всё ещё кажется чужим. Он вздохнул, подошёл ближе, взял его ладонь и коснулся пальцами его щеки. Джисон вздрогнул, будто от электричества, и не от холода. Джисон сжал его руку и, не говоря ни слова, сделал шаг вперёд. Резко, неуверенно, будто боялся, что опоздает. Он прижал его к воротам какого-то дома, рукой упираясь в стену рядом с его головой, другой всё ещё удерживая его пальцы. Их губы встретились — неуверенно, осторожно, как будто они учились целоваться прямо здесь, под снегом, на холодном ветру, в мире, где они до сих пор не знали, как быть вместе. Было странно. Было ужасно. Но чертовски правильно. Сынмин чувствовал, как по спине пробегает мурашками нечто большее, чем просто возбуждение. Это был страх — чистый, обжигающий, но вместе с тем сладкий, как глоток горячего шоколада в лютый мороз. Потому что теперь они были не просто "он и он". Теперь они — мы. — Ты… ужасно целуешься, — прошептал Сынмин, оторвавшись и глядя на него снизу вверх. — Я старался! — Джисон нахмурился, но улыбнулся уголками губ, не отпуская его. — Ну тогда очень старательно ужасно. Они оба захохотали. Это был первый настоящий смех за весь вечер. Без подоплёки, без напряжения, просто два идиота под снегом, в темноте, во дворе, где пахло мокрым бетоном и чьими-то выгулянными собаками. Сынмин снова взглянул на улицу, где был его дом, зная, что внутри — не просто его спальня и чайник с накипью, а ещё и вся та жизнь, о которой он не хотел говорить. Мафия, брат, отец, деньги, фамилия — всё это стояло между ними, как бетонная стена. И всё равно, он не отпустил руку Джисона. Потому что впервые за долгое время он чувствовал, что кто-то держит его не из-за выгоды, не из-за долга, а потому что хочет. Просто хочет. — Завтра… ты не будешь делать вид, что не знаешь меня? — тихо спросил Сынмин. — Нет. — Джисон покачал головой. — Но и ты не делай вид, что знаешь меня до конца. И это было справедливо. Сынмин вошёл в дом, захлопнув за собой дверь резким, чуть-чуть нервным движением — не настолько шумным, чтобы разбудить весь особняк, но достаточно уверенным, чтобы скрыть дрожь в пальцах, всё ещё помнящих чужое прикосновение. Он скинул куртку, как будто с плеч свалился снег, не замечая, как с неё, будто с шерсти испуганной собаки, осыпаются белые крошки инея. Повесил на крючок, развернулся в сторону лестницы — и замер. На секунду он даже подумал, что это глюк, что кто-то слишком громко включил его внутреннего цензора, и тот, в виде материального, реального Минхо, решил выйти наружу. Но нет. Это был точно он. Настоящий, плотный, угрожающе спокойный. Минхо стоял, опершись плечом о стену, руки скрещены на груди, один уголок губ чуть заметно приподнят. Выглядел он так, будто только что прочитал финал детектива, и теперь только ждёт, пока Сынмин сам признается в преступлении. — С каких это пор ты возвращаешься домой такой... довольный? — тихо, почти нежно, но с камнем за каждым словом, спросил он, глядя так, будто рентгеном пробивает не только кожу, но и все, даже самые хитро зарытые тайны младшего. Сынмин, поначалу как будто и не услышав, медленно потянулся к лестнице, словно надеялся, что если сделать это неторопливо, по-кошачьи грациозно, то сумеет проскользнуть мимо, раствориться во тьме второго этажа, прежде чем начнётся допрос с пристрастием. Но не тут-то было. Минхо перехватил его за талию — неожиданно легко, будто всё это время он просто ждал момента, чтобы схватить. Сынмин пискнул — не от боли, нет, от удивления, от неожиданного позора, от ощущения, что его снова застукали с рукой в варенье. Он попытался вырваться, заёрзал, упёрся локтями, но Минхо только закатил глаза, как будто перед ним был не брат, а невыносимый котёнок, застрявший в коробке с нитками — Пусти! — взвизгнул Сынмин, — Ты с ума сошёл? Что за цирк? Я взрослый, между прочим, мужчина! — Мужчина, значит? — хмыкнул Минхо, неся его как мешок сахара в сторону дивана. — Мужчина, который, возвращаясь домой, сияет, как будто ему признались в любви. Или… — он сделал паузу, театрально поднял бровь, — признались и даже поцеловали? — Это не твоё дело! — тут же среагировал Сынмин, лицо его моментально покраснело, как варёный рак, который только что узнал, что его всё же будут есть Минхо бросил его на диван — мягко, но решительно, будто усаживал на трон для вынесения приговора. Сынмин попытался вскочить, но старший брат поставил ладонь ему на плечо, вынуждая сидеть, как нашкодившего ученика на классном собрании — Рассказывай, — сказал Минхо, присаживаясь рядом. — Кто он? — Никто! — Сынмин тут же спохватился. — То есть, в смысле… он — никто важный. Просто... человек. Друг. Ну… может, не совсем друг, но и не враг. То есть мы не встречаемся, нет, это... — он замолчал, закусив губу, потому что даже самому себе не мог толком это объяснить. Что это вообще было? Прогулка? Свидание? Приступ безумия на фоне зимы? — Ты сейчас звучишь так, будто объясняешь папе, как напился на вечеринке и случайно купил ламу. — Минхо прищурился. — И кто этот загадочный "человек", от которого ты вернулся домой с рожей счастливее, чем когда тебе подарили первую гитару? Сынмин засопел. Он не хотел этого разговора. Особенно сейчас. Особенно с ним. Особенно в такой момент, когда внутри всё гудело от воспоминаний, как будто до сих пор во рту был вкус того поцелуя — несвоевременного, неправильного, слишком быстрого, но при этом сладкого, как ворованный мандарин под новогодней ёлкой — Неважно. Это просто... парень. Мы случайно встретились. Немного поговорили. — Он почесал затылок, будто искал там недостающие слова. — И да, может, я улыбаюсь. Потому что… ну, потому что, чёрт возьми, иногда приятно чувствовать, что тебе рады Минхо откинулся на спинку дивана, сцепив руки на груди — Ммм. Просто парень, значит? И он тебе "рад", говоришь? Случайно встретились, обнялись, поцеловались? — Он наклонился вперёд. — Он знает, кто ты? — Нет! — выпалил Сынмин. — И не должен знать! Понял? Это прозвучало куда громче, чем он хотел. Комната на секунду будто стала тише, как будто даже часы на стене приостановили ход. Сынмин уставился на старшего брата, глядя с вызовом, но внутри всё поджималось. Не от страха — от ужаса. Того самого липкого ужаса, который чувствует человек, спрятавший в ящике стола дневник, а потом случайно забывший его на столе. — Это... неправильно, если он узнает. Он будет смотреть иначе. Он подумает, что я тоже такой же, как... — он осёкся. — Как вы. — Мафия? — с лёгкой насмешкой, но без злобы сказал Минхо. Сынмин молча кивнул. Он не хотел, чтобы Джисон узнал. Не потому что Джисон был бы против — скорее, наоборот, тот бы заинтересовался, разнюхал, начал бы дразнить, лезть, копать. А ему этого не хотелось. Он хотел, чтобы его любили просто так. Не из-за фамилии, не из-за отца с его связями, не из-за старшего брата с паранойей и профессиональным обаянием, которое срабатывает даже на официанток. Просто за то, что он — Сынмин. Со своими мозгами, усталостью, сарказмом, надломами и идиотскими реакциями на чужие прикосновения. — Значит, ты влюбился, — наконец подытожил Минхо, кивая, будто складывал в уме уравнение. — Молодец, малыш. Но, надеюсь, ты понимаешь, что теперь мне, как твоему старшему брату, нужно устроить этой «никому» полноценный допрос. С пристрастием. С анкетами. И, возможно, с лёгким запугиванием. — Ты не смеешь! — Сынмин вскочил, как будто его поджарили снизу. — Я серьёзно, Минхо. Если ты хоть слово скажешь — я... я... — Что? Расскажешь отцу, что я украл у него последнюю бутылку вина? — Минхо засмеялся. — Не смеши меня. — Я расскажу, что ты в тринадцать лет посмотрел все сезоны «Цветочек после ягодки» и плакал, когда главный герой признался в любви! — Я был ребёнком! — Ты рыдал! — Это был мощный момент! — Ты распечатал их свадебное фото и положил под подушку! Они оба замолчали, переглянулись — и расхохотались. Смех вышел такой громкий и искренний, что на секунду в доме снова стало тепло. Как в детстве, когда всё было проще, и тайны прятались в шкафах, а не в сердцах. Минхо вытер уголки глаз, потом протянул руку и потрепал Сынмина по макушке. — Хорошо. Я ничего не скажу. Пока. Но... будь осторожен, ладно? Мир не всегда добр. И даже если этот парень — исключение, остальным ты не обязан ничего доказывать. Главное — будь собой. — А если «собой» — это хрен, который не умеет в отношения? — пробормотал Сынмин, натянув капюшон толстовки. — Тогда хотя бы не забывай использовать презерватив. — Хён! — Шучу. Но не забывай. — ТЫ БОЛЬНОЙ. Минхо только пожал плечами и поднялся, как ни в чём не бывало направившись к кухне. — Пойду сделаю нам чаю. А ты сиди, мечтай там о своём хулигане. Но если он сделает тебе больно — знай, я ему ноги переломаю. Сынмин остался на диване, уставившись в потолок. Он знал, что всё только начинается. Всё самое странное, сложное и прекрасное. Но теперь у него хотя бы был кто-то, с кем он мог разделить это — и, может быть, это было уже чертовски много. Хоть и страшно. Минхо вернулся из кухни с двумя чашками чая, одна из которых дымилась особенно лениво, будто не спешила делиться своим теплом. Он сел на диван рядом с младшим братом и протянул ему чашку — ту, где был добавлен мед, потому что Сынмин всегда делал кислую мину от сахара. В жесте Минхо не было той настороженности, с которой он его встречал, но небрежная серьёзность по-прежнему читалась в его лице — брови всё ещё были сведены, а взгляд — пронизывающим, как сканер в аэропорту, высматривающий контрабанду секретов. Он устроился поудобнее, скрестил ноги и, отхлебнув чай, будто между прочим, спросил: — Ну что, расскажешь про своего парня? Я серьёзно. Сынмин чуть не подавился первым глотком. Он кашлянул, отстранился и уставился на брата с выражением крайнего омерзения, которое обычно оставлял на случай, когда в его коктейль попадали огурцы. — Не зови его так, — отрезал он, вытирая губы рукавом. — Это... Это странно. Ты вообще себя слышишь? Минхо поднял бровь. — А как мне его звать? «Человек, из-за которого ты светишься, как гирлянда на Рождество»? — Я не свечусь. И вообще, ты сейчас звучишь, как папа, когда я забываю позвонить ему. — Сынмин откинулся назад, бросая ногу на ногу и криво усмехаясь. — Допрос не прокатит. Я ничего тебе не скажу. Нечего меня допрашивать, я — стена. Бетонная. Из советских времён. Армированная. Минхо усмехнулся, но веселья в этом не было. Он поставил чашку на стол, склонился вперёд, и в его взгляде мелькнуло что-то опасное, тяжёлое, как грозовое небо в июльский полдень. — Значит, стена, да? — медленно произнёс он. — Ну так вот. У стены нет ног. А ты у меня сейчас побегаешь. — Ты шутишь? — Ни капли. Расскажешь — или я сам найду этого парня, и устрою ему личный тур по аду. Экскурсоводом буду я. Сынмин приподнял бровь, словно это был фехтовальный приём. — Правда? Ну ладно, тогда я расскажу отцу, что ты трахаешься с Чан-хёном. Тишина, упавшая в комнате, была такой глухой, что даже чай в чашках, казалось, застыл от неожиданности. Минхо замер, как будто кто-то нажал на паузу. Он не мигал, не дышал — только смотрел на брата с таким выражением, будто тот только что выкрикнул «бум» в аэропорту. — Что?.. — сдавленно выдохнул он. Сынмин пожал плечами, глядя на ногти с видом человека, который только что выиграл спор на деньги. — Это было несложно. Те взгляды на тренировке — будто вы телепатически обсуждали, кто где будет сегодня ночью. Эти стоны из душевой — я, конечно, не эксперт, но люди не так реагируют на холодную воду. Ну и, знаешь... — он указал пальцем в сторону шеи Минхо. — Засосы, Минхо. Засосы, мать их. И не надо делать вид, будто ты их прятал — ты замазываешь их консилером цвета карамели, а у тебя кожа как бумага для принтера. Это кричит, а не прячет. Минхо покраснел, как томат, забытый на солнце, и будто на секунду даже забыл, как моргать. Он разомкнул губы, потом снова закрыл, будто пытался проглотить собственное возмущение, но оно было, очевидно, слишком большое для его горла. Он откинулся назад, закрыл лицо рукой и прохрипел: — Чёрт… — Именно, — самодовольно протянул Сынмин, отхлёбывая чай и лениво покачивая ногой. — Зови меня Шерлок, старший брат. Или Коломбо. Я не на шутку хорош. Минхо молчал. Он выглядел так, будто кто-то вывел его из строя с одного удара — не физически, а морально, обнажив всю его тщательно выстроенную систему обороны. Впервые за всё время Сынмин видел, как его брат — тот самый, что мог сломать руку взглядом и обгонял всех на тренировке — сидит с поникшими плечами и выражением лица, будто его только что отчислили с факультета убийств с отличием. — Ты же никому… — начал Минхо, не поднимая глаз. — Ну, если ты продолжишь допросы — расскажу, — пожал плечами Сынмин. — А вообще, будь умницей, и я никому ничего не скажу. Даже Чан-хёну. Хотя, между нами говоря, ты заслуживаешь получше. — Эй! — Шучу. Чан-хён классный. Но, знаешь, ты всё ещё выглядишь так, будто съел кактус. Минхо наконец убрал руку с лица, и его взгляд был одновременно обиженным и капитулировавшим. Он тяжело вздохнул, будто из него вышел воздух на десять атмосфер, и, покачав головой, пробормотал: — Я не верю, что проиграл тебе в словесной дуэли. — Впервые за всё моё существование, — довольно хмыкнул Сынмин. — Я буду вспоминать этот день, как своё второе рождение. — Можешь не переигрывать. — Минхо, кажется, немного пришёл в себя, и даже попытался изобразить саркастическую улыбку. — А если серьёзно… будь осторожен. Серьёзно. Я не просто так допрашивал. — А я думал, ты просто решил испортить мне настроение. — Сынмин фыркнул, но выражение лица стало чуть мягче. — Спасибо, братец. Но я справлюсь. Я не совсем дебил. — Спорный момент, — пробормотал Минхо. — Повтори? — Я сказал, что тебе стоит быть поосторожнее с тем, кто знает, как довести тебя до такого состояния. — Ты говоришь, как будто сам не стоишь в этом списке на первом месте, — заметил Сынмин и тут же получил подушкой в плечо. Их смех наполнил комнату, наконец растопив остатки недосказанности и напряжения, будто кто-то выключил тревожную музыку на фоне. Это был тот редкий случай, когда они действительно разговаривали как братья, а не как два параллельных мира, вынужденных делить крышу. Минхо снова потянулся за чашкой, откинулся на диван и с неожиданной теплотой в голосе спросил: — Но он правда делает тебя счастливым? Сынмин, недолго думая, кивнул. Его взгляд на миг потеплел, а губы раздвинулись в той самой глупой, искренней улыбке, которую Минхо впервые увидел сегодня у входа. — Да, наверное. — Тогда ладно, — пробормотал старший, — только не называй его котёнком в моём присутствии, или я уеду в Японию. — Уже поздно, он в телефоне так и записан. — Чёрт… — И ты проиграл. Снова. — Напомни мне, зачем я тебя вообще воспитывал. — Чтобы было кому тебя уничтожать. По любви, конечно. Молчание нависло над ними внезапно, будто кто-то выключил звук в комнате — тот самый, почти неуловимый шум присутствия, когда двое людей существуют рядом, обмениваясь взглядами, вдохами, даже нервными движениями пальцев по чашке. Но теперь было только глухо и статично, как перед бурей. Минхо уставился в экран телефона, который завибрировал в его руке так резко, словно хотел вырваться и сбежать — будто и сам знал, что принесёт нечто, чего сейчас не хотелось видеть. Он коснулся экрана — машинально, без лишней заинтересованности, но, стоило прочитать имя отправителя, губы дёрнулись вверх в какой-то почти детской растерянности, которую он спешно попытался скрыть, отводя взгляд, будто бы Сынмин, сидящий в двух метрах от него, обладал телепатией. Сообщение от Чана было до боли простым, до донышка человеческим, как чашка чая без сахара • Чани • — Я скучаю. Приезжай Минхо выдохнул, коротко, будто прочищал легкие, а на самом деле — голову. Он повернул голову в сторону Сынмина — тот будто чувствовал на себе этот взгляд, но не поднимал глаз. Напротив, он уже спрятал лицо в коленях, как будто собирался провести там остаток вечера, и если бы можно было, то, возможно, и жизнь. Он выглядел уставшим не физически, а вот той усталостью, которая приходит после разговора, слишком личного и слишком откровенного. Волосы сбились в беспорядок, за ухо он воткнул несуществующую прядь, пытаясь не показаться уязвимым, но именно в этом своём движении был на редкость по-человечески небрежен. Минхо хотел что-то сказать, но в этот момент у Сынмина тоже завибрировал телефон. Парень дёрнулся, вытащил его из кармана худи и мельком посмотрел на экран. Выражение лица не изменилось — будто маска, которую он с утра надел и не собирался снимать. • Хан Джисон.(котёнок?...) • — Пришёл? Короткое сообщение от Джисона, как будто имело под собой куда больше, чем два слова. Как будто Джисон спрашивал: «Ты в порядке?», «Ты думал обо мне?», «Ты с кем-то другим?» — и, может быть, он действительно спрашивал всё это сразу. Сынмин набрал и отправил, не раздумывая. • Хан Джисон.(котёнок?...) •

— Пришёл.

Минхо вдруг фыркнул — резко, как от неожиданной щекотки под рёбрами. Он встал, задвинул стул с лёгким скрипом, который звучал как объявление конца вечера. Поднял взгляд на потолок, будто надеялся, что оттуда кто-то снизойдёт и заберёт его отсюда. — Мы, блять, оба влюблённые придурки, — пробормотал он, как человек, говорящий сам с собой, но достаточно громко, чтобы его услышали. Сынмин поднял голову, прищурился, будто что-то не расслышал. — Ты чего? Куда? — голос у него хрипел, будто от дыма — не табачного, а от слов, которые застряли в горле и обожгли его изнутри. Минхо пожал плечами, натянул куртку на плечи и, застёгивая молнию, сказал с напускной небрежностью: — Кое-кто скучает. Придётся ехать, — в голосе сквозил сарказм, но за ним пряталось нечто тёплое, мягкое, почти трогательное. Как если бы он пытался спрятать котёнка за пазухой и притвориться, что это просто комок пуха. Сынмин скривился, словно куснул лимон. — Ты это сказал, как будто тебе пять, а ты влюбился в училку по математике. Фу. — Он пробормотал последнее слово так, будто ему предлагали выпить воду из лужи. — Это не по тебе, Минхо. Ты должен быть злым и молчаливым. Никаких “скучаю”. Вернись и скажи, что тебя вызывают на спецоперацию. Минхо усмехнулся, чуть склонив голову набок, и прошёл к двери, бросив напоследок: — Если бы ты видел, как он дует щёки, когда сердится, ты бы понял, почему я сдаюсь без боя. Он хлопнул дверью, но не громко, скорее по-деловому, как человек, знающий, что за ним ещё не раз придут с вопросами. Сынмин остался один. Комната казалась пугающе пустой без этого постоянного присутствия Минхо — холодного, резкого, как лезвие, но в последние дни — странно человечного. Он поднялся, потянулся, как кот после долгого лежания, и с лёгким стоном двинулся в сторону своей комнаты. На душе было муторно, будто пил кофе без кофеина: вроде бы всё как надо, но эффекта никакого. Он бросил телефон на тумбочку, отключил свет и рухнул в постель лицом вниз, как будто хотел впитаться в подушку и не вылезать оттуда до весны. С потолка свисала тусклая тень — как мысль, которую не удаётся поймать. Он закрыл глаза, но перед ними всплыли две картинки: Минхо, читающий сообщение и улыбающийся глазами, и Джисон, спрашивающий, пришёл ли он. Обоих он знал слишком хорошо — настолько, что мог бы сдать их психотипы по памяти. Но чувствовать их — это было другое. Это было... слишком. Он пробормотал в подушку: — Ну и иди к своему “кое-кому”. Всё равно ты выглядишь с ним, как мальчишка в парке аттракционов, — усмехнувшись, перевернулся на спину, закрыв глаза. Долго он не мог уснуть. Сквозь тонкие стены квартиры доносился приглушённый шум лифта, чей-то смех с улицы, даже лай собаки с первого этажа, который звучал так, как будто и он тоже переживает любовные перипетии. Сынмин потянулся к телефону, открыл чат с Джисоном, потом сдвинул экран, но ничего не написал. Просто смотрел на их диалог, как на открытую рану: вроде бы болит, но трогать хочется. Наконец он выключил экран, пробормотал: — Я не придурок, — и, подумав, добавил: — Просто влюблённый. И сам себе засмеялся. Комната наполнилась тишиной. Такой густой, что в ней можно было запутаться. И только где-то глубоко внутри Сынмина что-то сжалось — и снова отпустило.