Грех любить тебя.

Очередь в столовой тянулась как река в сезон засухи — медленно, лениво, без малейшего намёка на прогресс. Сынмин стоял, скрестив руки на груди, слегка покачиваясь с пятки на носок, а перед ним, в самой гуще весёлого гомона и запахов подгоревших котлет, как ни в чём не бывало стоял Джисон, окружённый своей шайкой: один из них жевал жвачку с таким лицом, будто она — последняя в мире, второй с ленивым видом листал меню, как будто там каждый день был выбор между устрицами и стейком из мраморной говядины, а сам Джисон... Господи, Джисон. Сынмин опустил глаза на его затылок, чуть взлохмаченные тёмные волосы, будто бы он специально пальцами растрепал их в последний момент — тот самый случай, когда небрежность становится оружием массового обаяния. Джисон был в простой тёмной худи и спортивных брюках, но Сынмин, чертыхаясь про себя, отметил, что на нём всё сидело как с обложки модного журнала, даже нелепый красный шнурок на кроссовке. И это было несправедливо. Потому что тот, кто ещё месяц назад пинал его стул на переменах и ржал, когда Сынмин уронил ручку, теперь... теперь он делал такие вещи, от которых Сынмину хотелось засунуть лицо в поднос и не выныривать до выпускного. Он как раз размышлял о том, почему голос Джисона звучит мягче, когда он говорит его имя, когда увидел: Джисон, абсолютно ничего не говоря, как будто мимоходом, сунул в руки кассиру лишние деньги, шепнул что-то, а потом, уже через минуту, обернулся, прикрываясь спиной от компании, и протянул Сынмину баночку латте и булочку с корицей. Без слов. Просто так. Сынмин поднял на него взгляд — тихий, полный нежного недоумения и странной благодарности, как будто он получил подарок на день рождения, хотя на календаре середина учебной четверти. Их глаза встретились, и в этот момент время будто на секунду зависло, затихло, превратилось в густую патоку, в которой слышно только биение собственного сердца и далёкий стук подносов. — Не смотри так на меня, — пробормотал Джисон, чуть смутившись, отворачиваясь и демонстрируя непривычную для него сутулость, будто он пытался стать меньше, спрятаться от этого взгляда. Его уши порозовели, и Сынмин, черт возьми, заметил. Он заметил и улыбнулся. — Хорошо, — прошептал он, но не перестал смотреть. Просто потому что мог. Потому что Джисон теперь его парень, и пусть это ещё звучало в голове как плохо подогнанное слово, чужое и непривычное, но в нём уже была правда, вес и дрожь внутри живота. Вчера всё изменилось, но ощущалось это как зыбкое сновидение, где всё ещё нельзя до конца поверить, что этот бывший придурок с ухмылкой теперь — его. Его Джисон. Сынмин кивнул, чуть улыбнулся и пошёл к столу, где Чонин уже сидел, уткнувшись в тарелку с лапшой и рисом, как в эпицентр личного счастья. Он заметил Сынмина ещё на подходе, приподнял бровь и, не в силах сдержать язык, процедил: — Ты чего сияешь, как лампочка в рекламе электричества? — Солнце внутри, — съязвил Сынмин, присаживаясь напротив и аккуратно распаковывая булочку. Она пахла детством и осенью: тёплая, коричная, чуть липкая. Он откусил кусочек, запил сладким, обволакивающим латте и внутренне застонал. Не от вкуса, хотя тот был божественный, а от всего происходящего. От того, как ему приятно. Неловко и приятно. Чонин продолжал наблюдать, щурясь, как сыщик в плохом сериале. — Кто купил тебе это? — спросил он, надкусывая яйцо. — Ты говорил, что ты забыл половину денег и что тебе только на булочку на пару хватит. Сынмин пожал плечами, делая вид, что сосредоточен на булочке, хотя в голове плясал Джисон, его рука, протягивающая кофе, его голос, его мимолётный взгляд в столовой, его смущение. — Купон выиграл, — буркнул Сынмин. — Ага, и Джисон случайно оказался рядом и случайно покраснел, когда ты на него посмотрел, — съязвил Чонин, поднося ложку к губам. — Я родился вчера, если что. — Потом расскажу, — сказал Сынмин мягко, всё ещё улыбаясь, и Чонин вздохнул. Он не настаивал, но было видно — он всё понял. И это его злило. Сильно злило. Потому что он слишком хорошо помнил, как Джисон обзывал Сынмина, как подкладывал стикеры с "принцессой" и "пидором", как ржал в раздевалке. А теперь этот самый Джисон смотрел в сторону их стола с таким видом, будто ему не хватает воздуха, когда Сынмина нет рядом. Взгляд, полный беспокойства, тревоги и... страха. Страха потерять. Блядь. Чонин отвернулся, спрятав раздражение за новой ложкой риса. Он ел, как будто от этого зависела его жизнь, но периодически всё равно бросал взгляды то на Сынмина, который не мог скрыть своё глупое счастье, то на Джисона, который совершенно не старался скрыть, что смотрит в их сторону. — Он пялится, — мрачно сообщил Чонин, не глядя. — Кто? — невинно переспросил Сынмин, делая глоток кофе. Лёгкая горечь в послевкусии казалась такой уместной. Как извинение. Или предчувствие чего-то большего. — А кто у нас тут пялится обычно, когда рядом кто-то ест булочку, а не он? Сынмин фыркнул, чуть кашлянув в напиток, и закусил губу. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить, что всё это — настоящее. Что Джисон теперь другой. Или, может, он всегда был таким, просто прятался за маской дурака, за колкостями, как за щитом. Что сейчас у них стадия, когда любое прикосновение — это огонь, а взгляд — как ток. Сынмин снова поднял глаза, и их взгляды с Джисоном встретились. Прямо через столовую, через гомон, тарелки, подносы, людей. И в этом взгляде было всё: их вчера, их неловкое сегодня и неуверенное завтра. Он смотрел — и улыбался. Немного неловко. И Сынмин улыбнулся в ответ, даже не скрывая этого. После обеда столовая постепенно опустела, как будто все ученики разлетелись по своим делам, оставив позади остатки смеха, запах еды и шум посуды, словно воспоминание о недавно кипевшей жизни. Сынмин, допив свой латте, встал из-за стола, смахнув с колен крошки от булочки, которая, к слову, была настолько вкусной, что он чуть не укусил себе язык — либо от голода, либо от умиления от того, что кто-то, а точнее Джисон, купил её специально для него. Уголки его губ предательски дрожали, пока он молча смотрел на экран телефона, где мелькнуло короткое, но, по-своему, опасно милое сообщение от Джисона: • Хан Джисон(котик?...) • — Не думай, что я так каждый день булочки покупать буду. Просто ты голодный выглядел — И не смотри на меня так больше... Сынмин хмыкнул, не удержавшись от тихого смеха, и тут же почувствовал на себе взгляд Чонина. Он уже вставал, закидывая рюкзак на одно плечо, но взгляд у него был тот самый — настороженный, прищуренный, с намёком на допрос с пристрастием. — На крышу? — с невинным выражением лица предложил Сынмин, как будто только что не улыбался телефонному экрану, будто ничего особенного и не произошло. — Ага, давай, — пожал плечами Чонин, поправляя куртку. — А то у тебя, походу, там накопилось. Они направились к лестнице, ведущей на последний этаж, мимо пыльных коридоров, где не работал ни один автомат, где пахло влажной штукатуркой и давно не открываемыми окнами. Стены были выкрашены в странный серо-зелёный цвет, от которого становилось неуютно, будто ты снова в начальной школе. Шаги гулко отдавались под сводами, и каждый из них казался чуть громче, чем хотелось бы — как будто сама школа слушала их. Крыша встретила их неожиданным теплом. Солнце пробивалось сквозь лёгкую облачность, ветер слегка теребил волосы, а скамейка у парапета, покрытая лёгкой ржавчиной и разводами времени, казалась чуть ли не самым уютным местом в этом бетонном царстве. Вид отсюда был широкий, почти бесконечный — город лежал перед ними, как на ладони, с его крошечными людьми, шумом улиц и тополиным пухом, вьющимся в воздухе, словно обрывки несказанных мыслей. — Ну… — начал Чонин, сев первым и скрестил руки на груди. — Рассказывай. Сынмин опустился рядом, немного поёжился от прохлады, которая, как назло, окутала его сразу, как только он перестал двигаться, несмотря на то, что сегодня солнечный зимний день. Пальцы нервно дёрнули рукав, взгляд блуждал где-то между горизонтом и бетонной крошкой у ног. — Джисон… вчера… пригласил меня в кафе, — начал он неуверенно, как будто собирался признаться не другу, а комиссии по борьбе с идиотами. — Мы говорили. Ну, ты знаешь… не просто «говорили», а прям вот по душам. Он… сказал, что любит меня. Тишина. Чонин даже не шевельнулся. Воздух будто застыл в ожидании продолжения. — И что? — спросил он наконец, уже подозревая самое худшее. — Мы теперь… типа… встречаемся. Сынмин пробормотал это почти неслышно, но всё равно этого хватило, чтобы уши Чонина загорелись, а глаза сузились до предела. Он резко повернулся к нему, будто готовясь схватить за шкирку. — Ты что, охренел?! — произнёс он, не громко, но с такой интонацией, что даже воробьи над ними притихли. — Он же придурок! Он тебя до слёз доводил, ты забыл?! Или булочка всё стёрла из памяти?! — Я знаю, я знаю! — воскликнул Сынмин, взмахнув руками, будто отбивался от обвинений. — Он не изменился. Ну, то есть, не совсем. Он всё ещё придурок. Но… я не знаю, Чонин. Он… когда он сказал это… я ему поверил. — Ну отлично, — фыркнул Чонин, закатив глаза. — Потом не ной, когда он снова придумает какую-нибудь хрень. Хочешь — встречайся, но если он обидит тебя, я расскажу Минхо-хёну, даже если мне самому страшно. Сынмин вздрогнул. Он даже не сразу понял, что Чонин помнит про его старшего брата. — Не надо Минхо, — тихо сказал он. — Я сам разберусь. На какое-то время они оба замолчали. Ветер чуть усилился, трепля волосы и заставляя Сынмина натянуть капюшон. Где-то внизу прозвенел звонок, но сюда его эхо доходило приглушённым звуком, словно из другой реальности. В этот момент телефон в кармане Сынмина завибрировал. Он достал его, и экран мигнул новым сообщением от… кого бы вы думали. • Хан Джисон(котик?...) • — Куда вы там свалили, а? Этот твой дебил опять с тобой? Если он тебя тронет где-то не там, я его в розетку засуну, ясно? Сынмин не сдержал улыбку. Он даже рассмеялся — громко, искренне, по-детски. — Что там? — Чонин прищурился, как будто подозревал уже всё, что можно. — А, да ничего… — промямлил Сынмин, но экран не успел погаснуть, и Чонин успел увидеть сообщение. — Ага, ревнует, как пить дать, — ухмыльнулся тот. — Джисон всегда тебя ревновал, ты не знал, что ли? Он даже ко мне тебя ревновал. Помнишь, когда я тебе в десятом классе синяк от Джихуна замазывал? Этот псих потом Джихуна в шкаф запихал, сломав ему нос и сказал, что «за чужими вещами не лезь». Как будто ты его шмотка. Сынмин покраснел, отчасти от неловкости, отчасти от удивление. — Он идиот. — Ага, идиот, который пытался разрушить нашу дружбу, потому что думал, что я тебя у него отобрать хочу. План, между прочим, не сработал. — И слава богу. Они засмеялись одновременно, будто этот разговор снял напряжение с плеч. Сынмин чувствовал, как будто его сердце всё ещё носится по кругу внутри грудной клетки, но ему стало легче. Здесь, на крыше, среди холодного ветра и облаков, он чувствовал себя чуть свободнее. И даже если впереди были ревность, проблемы и ссоры — сейчас ему просто хотелось посидеть рядом с другом, который, несмотря на всё, не отворачивался. — Ну, удачи тебе, романтик, — сказал Чонин, вставая. — Только если он тебя обидит — ты первым расскажешь мне. А потом я расскажу Минхо. — Сначала я тебе, потом ты — в психушку его, а не к брату. — По рукам. Они хлопнули друг-друга по ладоням и, смеясь, пошли обратно, как будто ничего и не было, как будто впереди их ждал не безумный Джисон с ревностью, а просто ещё один день в школе. На урок они зашли с опозданием, но, к счастью, преподаватель по истории Кореи из тех, кто либо забыл, каково это быть подростком, либо наоборот, прекрасно помнил, поэтому только фыркнул в их сторону, ничего не сказав. Чонин, как обычно, плюхнулся за последнюю парту, демонстративно растянулся, а Сынмин, которого словно подменили, сразу вытащил тетрадку и принялся судорожно выписывать то, что мелькало на доске. Прямо как отличник. Прямо как предатель. Чонин бы сказал именно так — в своём типичном духе. Но сейчас Чонин просто смотрел на друга, который будто забыл о его существовании, и чувствовал, как скука медленно растекается по телу, как густой мёд — липкая, тягучая и назойливая. Он зевнул. Потом ещё раз. Потом начал крутить ручку на пальце, надеясь, что Сынмин хотя бы шепнёт ему что-то, но тот лишь нахмурился, игнорируя попытки начать разговор. Видимо, "долг прежде всего", особенно если этот долг выглядит как скучнейшее задание по Корее времен Трёх государств. Прошло минут двадцать. Или час. Или вся вечность. Джисон не выдержал, встал и, не особенно спрашивая, буркнул что-то про туалет. Препод кивнул. А уже через пару минут в кармане Сынмина завибрировал телефон. Сообщение. Короткое. Без эмодзи. Без лишних слов. • Хан Джисон (котик?...) • — Подойди в туалет. Надо поговорить Сынмин выдохнул. И тут же понял, что сердце заколотилось с каким-то дебильным энтузиазмом. Он поднял руку, соврал что-то про срочность, живот и, кажется, даже использовал слово «неотложно». Учитель скептически посмотрел, но всё равно отпустил. И вот он уже идёт по пустому коридору, который будто звенит тишиной, будто вытягивает из него остатки здравого смысла. Он чувствует, как ладони становятся влажными, а в животе поселяется знакомый страх — такой, какой был, когда Джисон загонял его за школу и щёлкал по лбу, приговаривая: "Двигайся, уродец". Только теперь этот страх мешается с чем-то ещё — с дрожью, от которой невозможно избавиться, с теплом, которое расползается от груди к шее. Он толкнул дверь туалета. Там, у стены, стоял Джисон. Как в фильме. Только без пафосной музыки. Или с ней — в голове Сынмина сейчас точно звучал какой-то оркестр. Тот самый, драматичный, с виолончелями. Джисон не двигался, просто смотрел. На него. С этим бешеным, наглым, раскалённым взглядом, от которого у Сынмина подкосились ноги. — Ну и чего написал? — попытался он сохранить голос, но тот всё равно предательски дрожал. — Я... — Джисон почесал затылок, а потом шагнул ближе. — Ну, блядь, скучал. Хотел взять тебя за руку, а тут, в этой чёртовой школе, вечно кто-то смотрит. Надоели, как мухи, честно. Сынмин моргнул. А потом вдруг хрипло засмеялся. — Скучал, да? А неделю назад говорил, что у меня лицо как у дохлой рыбы. — Да блядь, я тогда... — Джисон замялся, стиснул кулаки, — я тогда просто ещё не знал, что ты мне нравишься. И ты бы видел себя в тот день. Реально как рыба. — Придурок, — выдохнул Сынмин, но при этом шагнул ближе. Потому что сердце билось, как бешеное. Потому что это было неправильно, но так чертовски притягательно. Потому что он хотел. И Джисон не выдержал. Он резко потянул его к себе, спиной к стене, — к той самой, к которой раньше прижимал, чтобы пугать, но на этот раз его руки не были жестокими. Пальцы Джисона вцепились в бока Сынмина, будто боялся, что тот исчезнет, растворится, как глупая мечта. Их дыхания смешались в одну беспорядочную, жаркую бурю, а взгляды — скользнули, столкнулись, зацепились, прежде чем наконец-то, будто по тайному договору, губы встретились. Поцелуй не был мягким. Он был резким, как глоток горячего воздуха в середине ледяной зимы. Губы Джисона налетели, как будто он не поцеловал его, а отнял у него слова. Язык скользнул внутрь, уверенно, с нажимом, и Сынмин, вместо того чтобы оттолкнуть, выгнулся навстречу, будто сам просил большего. Их рты соприкасались слишком сочно, без капли осторожности. Джисон словно хотел запомнить вкус — зубами, губами, каждым нервом. Он прижимался сильнее, будто хотел пройти сквозь него, быть под кожей, внутри костей. "Когда он научился так целоваться?" — пронеслось в голове. Только вчера он жался, как первоклассник, не знал, куда девать руки, дышал через раз. А сейчас… сейчас он будто знал каждое слабое место, будто прочитал мануал по нему. Это было чересчур. Это было прекрасно. Это было… — Джисон, ты, — Сынмин оторвался, едва дыша, — ты точно всё это не тренировал на ком-то? — Ха. На ком, на друге? — фыркнул тот и отодвинулся, но не отпустил его бедра. — Хотя… Нет. Только на своих пальцах. Скучно было. Сынмин засмеялся, хотя голос всё ещё дрожал, как и ноги. — Ты кретин. Больной кретин. — А ты мой. Вот и страдай теперь, — Джисон усмехнулся, но тут же сбросил выражение с лица, будто вспомнил что-то и снова поцеловал его. Сынмин стонал — глухо, в закрытый рот, и Джисон отвечал на эти звуки, как на вызов. Они тёрлись носами, задыхались, прерывали поцелуй лишь для того, чтобы втянуть воздух и снова упасть друг в друга — яростно, глупо, без всякой пощады к собственным нервам. Пальцы Сынмина вцепились в его волосы, дёрнули, и Джисон хрипло выругался в поцелуй, от чего внутри всё сжалось. Губы скользили — влажные, чуть припухшие от натиска. Они расходились и снова находились, неровно, но с таким отчаянным желанием, что всё остальное в мире теряло форму. Слюна текла по уголкам рта, смешиваясь, сливаясь, оставляя вкус — солоноватый, живой. Когда Джисон наконец оторвался — резко, будто вынырнул из воды, — между ними ещё секунду висела тонкая, дрожащая ниточка слюны, блестящая в тусклом свете туалетной лампы. И эта ниточка лопнула вместе с тем, как реальность начала возвращаться, медленно, будто сквозь вату. Джисон стоял слишком близко. Настолько близко, что Сынмин чувствовал, как грудь тяжело вздымается, почти толкаясь в его собственную. Джисон чуть наклонился, лбом к его виску, и выдохнул — горячо, сбивчиво. — Чёрт... — выдавил он, чуть дрогнув. Его рука всё ещё лежала на бедре Сынмина, и от этого касания у того по спине прошёл электрический разряд. Он почти поцеловал его снова. Почти. Губы дрогнули в миллиметре от кожи. Джисон закрыл глаза. Сделал вдох, долгий, будто собирался с силами. А потом резко отпрянул. — Нет, — прошептал он, хрипло, срывающимся голосом. — Ещё чуть-чуть и... будет катастрофа. Он отвернулся, будто боялся, что если увидит его глаза, сорвётся окончательно. Прижал ладони к лицу, как будто так можно было унять жар в крови. Сынмин всё ещё не мог дышать ровно. Его сердце колотилось, как бешеное, у висков звенело, внизу живота тянуло — неловко, неприлично, невозможно скрыть. — Я... я пойду, — прошептал Сынмин, даже не веря, что может говорить. — А ты... остынь. Джисон кивнул. Не глядя. Не двигаясь. Лишь чуть дрожащая линия плеч выдавала, как сильно он на самом деле хотел не отпускать его. Но знал: здесь и сейчас — нельзя. Ещё минута — и он не сдержится. Когда Сынмин вышел, Джисон остался в тишине. Опёрся ладонями о раковину, включив воду и замочив руки. И выругался так тихо, что слова скорее упали внутрь, чем прозвучали: — Блядь, не могу поверить. Что ты со мной делаешь? Я и вправду влюблён... Вода стекала по ладоням, разбиваясь о фарфоровую раковину, как будто могла смыть то, что творилось внутри него — этот бесстыдный жар, который не покидал тело, будто впитался в кожу, застрял под рёбрами, плескался в животе и царапал гортань изнутри. Джисон машинально плеснул ещё — по щекам, по шее, по вискам, надеясь, что ледяная влага сможет притушить пожар, разгоревшийся после поцелуя. Он стиснул зубы, сгорбился над раковиной, опёршись на неё руками и выдохнул, пытаясь прийти в себя, но в голове всё ещё гудело от того, как Сынмин сжал его руку, как приоткрыл губы, как невольно выдохнул в поцелуй — этот звук, будто прошёл через него электрическим током, и всё внутри сжалось. Он не мог думать. Не мог стоять спокойно. Всё тело казалось чужим, расплавленным, распухшим от чувств, и одежда — особенно штаны — только сильнее раздражала, стягивала, давила, как будто сама природа решила поиздеваться над ним. Вспомнив, как губы Сынмина приоткрылись под его натиском, как язык чуть скользнул мимо его, как между ними натянулась слюнявая ниточка, когда они резко оторвались друг от друга, он едва не выругался вслух. То, как Сынмин смотрел — удивлённо, испуганно и... будто хотел ещё — доводило до белого каления. Это не был просто поцелуй. Это был чёртов конец света, который они оба сами вызвали, нажимая на детонатор. Он ударил кулаком по кафелю рядом с зеркалом — не сильно, но достаточно, чтобы отдать резью по костяшкам. Всё внутри него просилось наружу — ярость, желание, страх. Особенно страх. Он ведь не должен так. Не должен был. Вчера они только начали встречаться. Вчера. А сегодня уже ведут себя как... Как будто годами копили и срываются с цепи. Джисон сглотнул, сжал челюсть и, мельком глянув на своё отражение, отвернулся. Щёки пылали, глаза горели, а губы — чёрт побери, они до сих пор будто ощущали вкус Сынмина. Он зашёл в кабинку, закрыл дверь и опустил крышку унитаза, сел, уперев локти в колени, и уткнулся лицом в ладони. Возбуждение никуда не делось — оно, наоборот, пульсировало под кожей, вибрировало в животе, будто мелкое, но настойчивое землетрясение. Его дыхание было всё ещё тяжёлым, а в голове крутился один-единственный образ — губы Сынмина. Эти чуть припухшие после поцелуя, влажные, мягкие, но цепкие, будто созданы для того, чтобы доводить его до исступления. Они скользили по его губам, чуть прикусывали, открывались — и чёрт, даже вспоминать было опасно. Он провёл подушечками пальцев по собственным губам, медленно, будто хотел воссоздать ту самую чувствительность, тот самый момент, когда всё поехало к чертям. Кожа отзывалась дрожью. Он сам себе казался перегретым — ни одна капля воды не смогла погасить того, что разгорелось после их поцелуя. Джисон чуть сжал губы и опустил руку ниже, по шее, туда, где ещё оставалось невидимое тепло от пальцев Сынмина. Он даже не касался его там, но казалось, будто обжёг. Горячо, пронзительно, до ломоты. Рука медленно соскользнула по груди, через ткань футболки. Он чувствовал, как напряглись мышцы, как сердце сжалось — точно не от страха. Он выругался тихо, но будто беззлобно: — Чёртов Мин... Он даже не знал, злился ли он сейчас или сгорал от восхищения. Всё смешалось. Они ведь только начали встречаться, всего сутки назад. А уже такие мысли, такие желания, такое чертовски сильное влечение, что он буквально физически не мог игнорировать его. Это не просто пульсация между ног — это буря, сбившаяся в его груди, в голове, в пальцах, которые скользнули чуть ниже, цепляя пояс брюк. Всё было слишком. Он облизал губы — медленно, в попытке вспомнить вкус Сынмина. Как тот чуть прикусил его, как выдохнул ему прямо в рот. В этот момент Джисон едва не потерял сознание. Он, грёбаный Джисон, который обычно издевался над ним, играл с ним, толкал в коридоре, называл «мелким задротом» и тыкал пальцем в спину на физре — теперь сидел в школьной кабинке, едва сдерживая желание от одного лишь воспоминания о поцелуе. Смешно. Жалко. И невероятно возбуждающе. — Вот уж кто-кто, а ты меня точно доведёшь, — шепчет он, голос чуть охрип, и он снова проводит пальцами по животу, замирая, чувствуя, как мышцы сводит от напряжения. Ноги раздвинуты, дыхание сбилось, и в голове звенит только одно: «чёрт, чёрт, чёрт». Так нельзя. Это неправильно. Это так по-детски — тереться о собственную руку в школьном туалете, но иного выхода нет. Он не может просто встать и выйти. Не в таком виде. Не с таким... стояком, блядь. Но ты ведь подросток, не так ли, Джисон? Ты как раз в том возрасте, когда гормоны режут по голове хуже любого наркотика, когда от одного взгляда, от одного дыхания в шею может срывать крышу. И ты — не исключение. Ни капли. Он закинул голову назад, глаза прикрылись, а губы невольно расползлись в кривую, упрямую полуулыбку. — Ну конечно, — выдохнул он. — Я вляпался. По полной. И тело, дрожащее, с каждой секундой всё больше поддавалось этим чувствам. Губы всё ещё горели, пальцы блуждали, разум начал отключаться. А он — оставался. Потому что не мог уйти. Не сейчас. Не с таким наваждением внутри. Он провёл пальцами по животу, чуть задрав футболку, и кожа тут же отреагировала — покрылась мурашками, словно от прикосновения того самого, кого он пытался выбросить из головы. Но куда уж там — Сынмин будто засел под кожей, въелся в каждую клетку, и теперь от него невозможно было избавиться. Джисон прикрыл глаза, голова слегка запрокинулась, а вены на шее вздулись, словно в знак того, как сильно сейчас билось сердце. Всё внутри било тревогу, и одновременно с этим — взывало: «ещё…» Он скользнул ладонью чуть ниже, через ремень, по внутренней стороне бедра, и вдох сорвался с губ — тяжёлый, срывающийся, почти жалобный. Так ещё никто не действовал на него. Ни одна девушка, ни одно короткое знакомство, ни одно имя, которое он даже не удосуживался запомнить. А тут — этот Сынмин. Его бывшая жертва. Его новая зависимость. Противоречие, будто разбитое зеркало: остро, больно и невозможно отвести взгляд. — Бля... — почти простонал он, уткнувшись в рукав футболки, стараясь хоть как-то заглушить звук. Он не мог понять, что бесило больше — то, как сильно он хочет Сынмина, или то, что этот засранец даже не осознаёт, какой властью теперь обладает. Этот взгляд снизу вверх, эти тонкие, но крепкие пальцы, которые так неуверенно, но так крепко держали его за руку... Этот поцелуй, который, если быть честным, напоминал не столько любовь, сколько падение в пропасть. И он, Джисон, шёл туда с удовольствием. Его рука сжалась, провела по головке члена, и он стиснул зубы. Если бы кто-то сейчас зашёл… Если бы Сынмин увидел, что он вытворяет, сидя в кабинке… Нет, лучше не думать. Он откинулся назад, стукнувшись затылком о стену, и зашипел сквозь зубы: — Это ты виноват, Мин. Это всё ты, твою мать… Он снова провёл пальцами по губам, вспоминая, как те были влажными, горячими, как слюна тянулась ниточкой, когда они отстранились, и как этот миг был одновременно самым интимным и самым безумным в его жизни. Он ведь почти не контролировал себя — просто схватил, прижал, вжался в него, как в последний шанс на передышку. Губы Сынмина были сладкие, чёрт возьми. Не в смысле вкуса — а по ощущениям. Привкус мятной жвачки, но всё остальное — сплошной огонь. Его пальцы тогда вцепились в бока, и тело под ними дрогнуло. Он это почувствовал. До дрожи. До мозга костей. И теперь не знал, что с этим делать. «Надо было остановиться… раньше», — подумал он, но сам не верил. С какой стати? Ради чего? Он и не хотел. Наоборот — хотел большего. Хотел сдёрнуть с него рубашку, хотел вцепиться в волосы, хотел услышать, как тот выдыхает его имя, не сдерживаясь. Всё это было слишком. И в то же время — недостаточно. Он снова шепчет, неосознанно, словно оправдываясь: — Подростковые гормоны. Всё дело в них. Не во мне… не в нём… Но язык во рту чувствовал привкус. Рот всё ещё пылал. Тело отказывалось слушаться. Рука дрожала, а ладонь медленно тянулась вниз, как будто само желание управляло им. — Мин, — вырвалось у него с губ, чуть хрипло, — какого чёрта ты делаешь со мной… И пальцы всё-таки оказались там, где так отчаянно хотело тело. Он зажмурился, прикусил щёку изнутри, стараясь не стонать, и упёрся головой в стену, пока медленно, сдержанно, словно боялся, начал двигаться рукой. Его дыхание сбилось, грудь вздымалась, а в голове, кроме образа Сынмина, не осталось ни одного здравого, логичного слова. Только эмоции. Только огонь. Только это болезненное, всепоглощающее желание, от которого было ни скрыться, ни убежать. Он был уже на грани. И не знал — радоваться ли этому… или бояться того, что будет дальше. Он не знал, что именно толкнуло его к этому жесту — инстинкт, потребность, страх быть услышанным или всё сразу — но пальцы сами затянули край футболки к лицу, а затем он вцепился в него зубами. Ткань прочно зажалась между губ, и, к его удивлению, это действительно помогло — немного уняло звук, невыносимый, дрожащий, почти стон. А заодно открыло грудь — горячую, вспотевшую, бьющуюся в такт бешеному сердцу, и ладони снова скользнули по коже, жадно, нетерпеливо, словно пытались унять пламя, которое разгорелось внутри. Глаза остались прикрытыми, веки дрожали, дыхание стало хриплым и рваным, и он уже не думал — только чувствовал. Там, внутри, всё свело. Живот словно скрутило в тугой узел, а в нижней части тела пульсировало глухо и сильно, как набат. Неожиданно для себя он почувствовал, как мурашки пробегают по позвоночнику вверх, в затылок, а пальцы соскальзывают вниз, чуть дрожа, едва контролируя силу. Картинка в голове вспыхнула ярко — как Сынмин посмотрел на него, с лёгким упрёком и... желанием? Или Джисону это показалось? Нет, не показалось. Потому что в том взгляде было что-то, что разбивало броню Джисона на куски. Что-то искреннее. Что-то, от чего хотелось сойти с ума. Он снова простонал в ткань, громче, чем хотел, и футболка впитала его дыхание, почти как губка. Она тянулась ему к зубам, и он сжал её ещё крепче, будто боялся выпустить, будто этот комок ткани был его единственным спасением. Пальцы продолжали движение, и с каждым толчком, с каждым прикосновением — жар поднимался всё выше. Казалось, мозг полностью отключился, оставив только тело и желание. Всё — на грани. Он уткнулся лбом в руку, сжавшуюся в кулак на стенке кабинки, и тихо прошипел сквозь зубы: — Твою мать… Он дёрнулся, чуть сжал руку на члене, и почувствовал, как близко… как опасно близко. Губы сорвались с футболки, и вместе с ними — тихий, срывающийся стон, почти жалобный, словно тело само требовало разрядки. Джисон снова зажал рот ладонью, другая продолжала движение, и он, не открывая глаз, представил — как было бы, если бы это делал Сынмин. Если бы тянул на себя ремень. Если бы склонился над ним и поцеловал в шею. Если бы царапал ногтями спину. Если бы смотрел так же, как сегодня — когда они целовались, словно в последний раз. — Я сойду с ума, — выдохнул он сдавленно, — реально… Ноги чуть подогнулись, плечи дрожали, и в висках гудело, словно в наушниках включили музыку на всю громкость. Его выбрасывало в тепло, сердце стучало в горле, а грудь сжималась от количества чувств. Это было неправильно. Это было потрясающе. Это был Сынмин. А потом — разрядка. Внезапная, хлесткая, с выдохом, почти всхлипом, который он тут же задавил в воротник. Он остался сидеть, уткнувшись лбом в стену, тяжело дыша, как после марафона. Колени подгибались, голова кружилась, а тело, наконец, расслабилось, откинув его в тишину. Но разум не спешил возвращаться. Всё ещё чувствовался запах Сынмина. Его духи — лёгкие, с каким-то цитрусовым оттенком, и кожей, немного влажной, такой реальной. Всё ещё горели губы. Всё ещё было странно… и восхитительно. — Блядь… — хрипло выдохнул он, глядя в потолок, — что ты со мной сделал, Мин… И почему, чёрт возьми, ему уже хотелось ещё. Он ещё долго сидел, прислонившись лбом к кафельной стене, будто пытался выгнать из себя остатки жара, заставить пульс наконец выровняться, а грудь перестать вздыматься с такой силой, как будто он только что пробежал километр. Тело всё ещё гудело, как перегретый мотор, а в голове стоял какой-то сладостный гул — остатки вспышки, сгустки воспоминаний, не дававшие вернуться в реальность. Он разжал зубы, и край футболки выпал изо рта — влажный, помятый, с лёгким следом слюны. Джисон чертыхнулся, откинулся назад и тихо простонал, будто не знал, смеяться ему или рыдать от того, что он только что сделал, один, в школьном туалете. В шестнадцать лет. После поцелуя. Чёрт возьми. Он перевёл взгляд вниз — на свои руки, испачканные, тёплые, чужие. На ногах ещё дрожали мышцы, как после боли или бега. На лице ощущалась испарина, словно он, пока всё это происходило, чуть не расплавился изнутри. Он резко выдохнул, и это был не просто вздох, а что-то между тяжёлым стоном и растерянным "ёб твою мать", потому что в голове всё ещё вспыхивал образ — как Сынмин облизал губы, как отстранился и смотрел на него с этим странным, уязвлённым, смешанным взглядом, будто не знал — хочет ударить его или поцеловать ещё раз. Он натянул боксёры, затем штаны с чуть дрожащими пальцами, и вышел из кабинки. Его движения были резкими, почти нервными, как будто он боялся, что сейчас откроется дверь, зайдёт какой-нибудь одноклассник, и всё — конец, хана его репутации. Хотя, к чёрту её. Какая уже теперь репутация, когда ты только что закончил дрочить из-за одного поцелуя? У зеркала он замер. Просто встал и смотрел. Лицо было... нет, не лицо — угоревшая катастрофа. Щёки пылали так, будто он только что выбрался из духовки. Волосы растрёпаны, как у бездомного после урагана. Глаза затуманены, влажные от возбуждения, от этих чёртовых гормонов. Губы... Губы были припухшими и красными, будто он кусал их, что, кстати, было недалеко от правды. Он даже не заметил, как крепко сжимал челюсть, пока держал футболку во рту. Он плеснул себе в лицо холодной воды. Раз, два, три. Вода стекала по щекам, по шее, умывала остатки жара, но только снаружи. Внутри всё равно было жарко, как в аду. Всё равно он чувствовал, как живот время от времени сжимается от воспоминаний. Последний раз такое было... он вспомнил. Фотка Сынмина. Та самая, что ему показал "друг", прокручивая через «анонимный режим» галерею с его старого, ещё активного профиля. Спортивный зал, шорты, никаких фильтров. Он тогда подумал — неужели это тот самый ботаник, которого он дёргал за капюшон на переменах? И почему у него такой пресс? И почему от этой фотки так захотелось зажмуриться и уткнуться лицом в подушку? Вот тогда он и понял, что всё. Поехало. Он посмотрел на руки. Вода капала с пальцев, и на секунду ему стало неловко. Он снова чертыхнулся, вытер руки об футболку и, тихо фыркая от неловкости, достал бумажные салфетки. Вернулся к кабинке и, скривившись, принялся вытирать сидение, пол, всё, что могло выдать, что тут только что происходила... ну, горячая, очень горячая встреча с самим собой. Это было унизительно. Это было абсурдно. Это было... чертовски по-настоящему. Он застывал время от времени на корточках, глядя в никуда, пока вытирал — будто мозг загружался, прокручивал всё ещё раз. А потом — резко встал. Нельзя было тут застрять надолго. Если кто-то зайдёт — ему не оправдаться, даже с его талантом выкручиваться. Он ещё раз осмотрелся, выкинул салфетки, выпрямился, поправил одежду и всмотрелся в зеркало. Не то чтобы он вернулся в нормальное состояние, но хотя бы не выглядел так, будто у него температура под сорок. Лицо всё ещё красное, конечно, но сойдёт за перегрев. Или бег по лестнице. Или дерзкий спор с учителем. Надо только не открывать рот. Или открыть — пошутить, вставить какую-нибудь хрень, как обычно. Главное — не смотреть на Сынмина слишком долго. "Только бы он ничего не заметил... Только бы он не понял… Только бы сам не обжёгся, как я…" — подумал Джисон и вышел из туалета, поправляя штаны. Коридор был пуст, с лёгким эхо шагов, и он почти побежал — не потому, что опаздывал, а потому что хотел поскорее скрыться в толпе, раствориться в шуме, в привычном гуле голосов, в обычной жизни. Но внутри всё ещё тянуло. Всё ещё звенело. И он чувствовал это в каждой клетке — как будто с ним что-то произошло, изменилось навсегда. "Если бы мы были взрослыми..." — эта мысль вернулась, как назло. Он вдруг представил: вечер, Сынмин в квартире, может, в чём-то мягком, домашнем, без футболки, как тогда, на том фото. Джисон подошёл бы к нему сам. Без шуточек. Без уколов. Просто подошёл бы, прижал бы его к себе, тихо сказал бы: "Мин, можно?" — и целовал бы, сколько влезет. Долго. Глубоко. Не в школьной кабинке, не украдкой в туалете, а так, по-настоящему. Но пока он — школьник. Сынмин тоже. А школа — не место, чтобы терять голову. И уж точно не место, чтобы позволить себе хоть что-то кроме поддразниваний и намёков. Он дошёл до кабинета и, прежде чем войти, глубоко вдохнул. Придал лицу обычное выражение — хмурое, чуть наглое, с прищуром. Поза — расслабленная. Руки — в карманы. Всё, как всегда. Всё под контролем. Он открыл дверь и вошёл, делая вид, что просто немного задержался. Пробормотал что-то учителю, мол, извини, пришлось подождать в очереди у туалета. В классе глухо хихикнули. Учитель махнул рукой. Джисон пошёл к своему месту, не глядя по сторонам. Но когда он сел, боковым зрением уловил — Сынмин посмотрел. Быстро. Осторожно. С чуть напряжённым выражением. И отвёл взгляд. Будто тоже не знал — смеяться ему, краснеть или пинать Джисона под столом. "Чёрт…" — подумал Джисон, опуская взгляд в тетрадь. — "Это будет очень, очень долгая неделя."

***

Комната тонула в полумраке — тяжёлые шторы поглощали уличный свет, оставляя лишь слабое сияние от экрана телевизора, отражающееся на коже. В доме было непривычно тихо. Родителей Чанбина не было, и в этом вечернем молчании было что-то особенное — тёплая, вязкая свобода, почти беззвучная, как вдох между поцелуями. Словно сам воздух сдерживал дыхание, не желая мешать. Чонин сидел рядом, нога к ноге, плечо к плечу, и всё в его теле было расслабленно, но при этом напряжённо до предела — будто каждая клетка знала, что скоро случится что-то, от чего сердце захлебнётся. Он провёл ладонью по руке Чанбина, лениво, с нажимом, будто запоминая рельеф — тугой, жаркий, будто натянутый канат. Он всегда обожал его руки — не потому, что они были просто сильные, а потому что в них ощущалась какая-то нереальная сила, будто они могли удержать весь мир. Или хотя бы его. Чанбин дышал ровно, но его пальцы уже легли на плечо Чонина — уверенно, мягко, как будто проверяя: "Ты здесь? Со мной?" — Всё ещё тащишься от моих рук? — прошептал он, наклоняясь ближе, и его голос прозвучал хрипло, с трещинкой, будто он держал себя в руках слишком долго. — Тащусь? — Чонин усмехнулся, но дыхание его уже сбилось. — Я на них завещание оформил. В случае твоей смерти — они мои. — А если я умру прямо сейчас, из-за тебя? Он не успел ответить. Чанбин наклонился и зарылся носом в его шею. Воздух в комнате вдруг стал плотнее, горячее. Его губы коснулись кожи — осторожно, почти не касаясь, и в этой медленности было нечто взрывное, будто за каждой секундой прятался ураган. Чонин вздрогнул и запрокинул голову, открывая шею, как дверь, как признание. Чанбин не стал торопиться — он словно жил в каждом миллиметре. Губы скользнули по коже, оставляя за собой дорожку горячих мурашек, язык осторожно тронул пульс, что бился у основания горла. Мир сузился до этих поцелуев. До этого дыхания. До этих рук. Потом он стянул с него футболку, не спрашивая, не объясняя — просто будто возвращая себе то, что ему и так принадлежало. Чонин не сопротивлялся. Он слегка поджал плечи от холодка, пробежавшего по коже, но когда губы Чанбина коснулись груди, он задрожал — коротко, судорожно, как от слишком сильного удовольствия. Тот не целовал — он боготворил. Будто каждый участок кожи был святыней. Он касался языком ключицы, чуть сжал зубами нежную плоть, а потом осторожно провёл губами по соскам, приникая с таким благоговением, словно просил прощения. — Ты... — выдохнул Чонин, не находя слов. Голос дрожал, срывался, будто сердце билось прямо в горле. — Ты снова делаешь это... — Что? — голос Чанбина был низким, насыщенным, словно пропитанным жаром. — Заставляешь меня забывать, как дышать. Он коснулся живота — мягкого, чуть выдвинутого, любимого. И, чёрт возьми, Чонин чувствовал, как горит лицо. Он хотел спрятаться, хотел накрыться пледом с головой, исчезнуть, но когда губы Чанбина коснулись этой части тела — с таким обожанием, будто это был самый красивый участок на свете — он выдохнул громко, почти всхлипнув. — Чанбин... — его голос сломался. — Ты с ума сошёл… там… там же только жир… — А ты думаешь, что я целую тебя за пресс? — Чанбин усмехнулся, не отрываясь от живота, и прошептал прямо в кожу: — Глупый. Я люблю каждую твою чёртову складку. Потому что ты в них настоящий. Он оставил там засос. Один. Медленный, яркий, притягательный. И ещё один. И третий. Губы скользили, язык дразнил, а зубы легонько кусали кожу. Чонин едва не вскрикнул, прикусив губу, запрокидывая голову назад — его пальцы вцепились в волосы Чанбина, и он не знал, просит ли остановиться или наоборот — ещё. Когда Чанбин дотронулся до ремня, не снимая его, а просто легко постучав по пряжке, Чонин замер, будто ток прошёл по позвоночнику. — Ты… — он сглотнул, не отрывая взгляда. — Ты сейчас умрёшь. — Опять? — Чанбин поднял на него глаза. — Так я, кажется, уже на небесах. Чонин закрыл лицо руками, пытаясь сбить жар. Сердце билось так, что в ушах звенело. Он не мог говорить, не мог думать. Он просто сидел под натиском поцелуев, смеха, любви. Он был весь — открытым, голым, горячим. — Ты мерзкий. — Голос его дрожал. — И слишком... хороший. Против тебя невозможно устоять. — Не стой. Падай. И он упал. Не телом — душой. В эти прикосновения, в эти губы, в это дыхание, в это тепло. Он зарывался в плечо Чанбина, тихо смеялся, краснел, жаловался, угрожал, но не уходил. Он оставался. В этом доме, в этой комнате, в этих руках. Пальцы Чанбина всё ещё дрожали от нежности, будто каждое касание к коже Чонина отзывалось в нём громом, который не выпускал наружу. Он провёл рукой по животу Чонина, как художник, пытающийся на ощупь запомнить форму своей любимой скульптуры. Чонин не отводил взгляда, его ресницы дрожали, лицо покраснело, будто стыд и возбуждение сцепились внутри, не зная, кто из них победит. Он прикусил губу, и этот жест, такой незначительный, заставил Чанбина зажмуриться — от желания, от того, как сильно он соскучился по этой коже, этим глазам, этим звукам. — Чанбин… — выдохнул Чонин тихо, почти как молитву, и закрыл глаза, когда горячее дыхание коснулось его ключицы. Он чувствовал, как язык Чанбина легко, с какой-то невыносимой мягкостью скользит по его коже, как оставляет едва заметные влажные дорожки, которые тут же покрываются мурашками. Каждый поцелуй был словно просьба остаться, каждый вдох — мольба не прекращать. Чанбин поднял голову, взгляд потемнел, в нём плескалась жадность, но не грубая, а нежная, настойчивая, проникающая под кожу, как летний зной. — Ты такой красивый… — выдохнул он, почти не веря, что это вслух, и провёл пальцами по щеке Чонина, будто хотел стереть жар, но сам только больше его разжигал. — Ты говоришь это каждый раз, когда я раздеваюсь, — хмыкнул Чонин, голос дрогнул, но в нём звучала привычная насмешка. Он подмигнул, но тут же сжал кулаки, потому что Чанбин наклонился и осторожно провёл языком от груди до живота, так медленно, что Чонин захрипел от затаённого стыда. — Потому что каждый раз я вспоминаю, как долго мечтал прикасаться к тебе так, — прошептал Чанбин, целуя пупок. Его руки легли по бокам Чонина, пальцы осторожно заскользили вниз под штаны, оставляя за собой трепещущие огни прикосновений, будто его ладони были зажжёнными факелами, а кожа Чонина — хрупкой бумагой, готовой вспыхнуть. Всё было так интимно, так невероятно близко, что тишина комнаты звенела, будто сама природа решила затаить дыхание. Чонин положил руку на голову Чанбина, сжал волосы, чуть оттолкнул, но сам же притянул ближе. Он хотел этого, хотел до безумия, но каждый миллиметр движения внутри был пронизан тревожным трепетом: это слишком хорошо, слишком остро, слишком настоящее. — Ты… с ума меня сведёшь, — пробормотал он, глядя, как губы Чанбина двигаются по его коже, оставляя лёгкие засосы, влажные, красные, как отпечатки греха. Он чувствовал, как дрожит сам под ладонями, как в груди всё перекручивается в сладкий узел. Никогда раньше их прикосновения не были такими долгими, неторопливыми — в них теперь была не только страсть, но и трепет, смущение, нежность, от которой хотелось завыть. Чанбин поднялся, их глаза встретились — и Чонин не выдержал. Он притянул его ближе, впился губами, впервые сам, впервые так уверенно. Губы нашли друг-друга с лёгким хрустом смятого воздуха между ними, языки соприкоснулись нерешительно, но быстро нашли общий ритм. Они поцеловались, как будто давно не виделись, как будто это был последний раз, как будто в этом было всё, что они никогда не сказали. Слюна блестела на губах, осталась тонкой нитью, когда они на мгновение отстранились — оба тяжело дышали, лбы соприкасались. — Мы как два идиота, — выдохнул Чонин, губы дрожали от смеха и чувства. Чанбин усмехнулся и кивнул, пряча лицо в его шею. — И я бы ни за что не променял бы это идиотство на что-то ещё, — ответил он, обнимая крепче. Они замерли в объятии, дыша в такт, словно бы стараясь замедлить время. За окном свет фонаря разливался по комнате, отражаясь в блестящих глазах, в слегка припухших губах, в тихих вздохах двух влюблённых подростков, которым ещё многое предстояло, но которые в этот момент были просто рядом. И этого — было достаточно.