Свет его жизни

      Зеркало в общественном туалете забегаловки отражало жалкую картину: по грязному лицу, к которому прилипли спутанные волосы, текли уличная вода и краска, смешиваясь с кровью из разбитого носа. Наверное, если бы он заплакал, было бы еще хуже, но он уже не был ребенком, чтобы не понимать, насколько враждебен этот мир к таким, как он. Было немного жаль кропотливо нанесенный грим, на который он потратил все, что заработал в прошлый раз – свой первый гонорар.       И все же ему было чему радоваться: гитара, ловко спрятанная под водосточную трубу, как только те ублюдки начали приближаться, совсем не пострадала. Он специально проверил, когда, наконец, удалось укрыться в забегаловке, – ни одной новой царапины. Значит, не такой уж и плохой день. А тычки, гадости, макание в лужу и даже разбитый нос – ерунда. Возможно, он потом напишет об этом песню. Он улыбнулся широкой улыбкой в зеркало, так что между зубами затекло немного всей этой дряни, что была у него на лице.       – Эй. – Кто-то вошел, заставив его вздрогнуть. – Наконец-то я тебя нашел.       Лучо не оборачивался, но и старался не показывать страха. Этот парень со странной прической и внимательными глазами мог быть одним из тех, кто не наигрался с ним, как со сломанной куклой. Он продолжал улыбаться, даже когда щеки уже начали болеть. Парень не пытался приблизиться и выглядел смущенным.       – Я слышал, как ты играл, – сказал он менее уверенно. – Отошел только, чтобы снять немного наличных для тебя. Но когда вернулся, увидел только разломанный чехол и раскладной стул. Ты в порядке? То есть, конечно, нет, но... тебе нужна помощь?              – Все прекрасно! – с той же отчаянной улыбкой сказал Лучо. То, что этому парню было не все равно, было приятно, но это не повод доверять ему. Кто знает, вдруг он собирается украсть гитару или те гроши, что Лучо успел забрать из чехла, прежде чем они достались обидчикам?       Парень опустил голову. Он вообще-то не выглядел как вор или бандит. И как Лучо он тоже не выглядел. Слишком… нормальный? Даже со своей прической.       Лучо одернул себя: ему стоило думать о себе, а не о нем. О себе, о котором не думает больше никто, а значит, он, Лучо, должен.       – Я просто хотел сказать, что ты был великолепен. То есть, – он сам смутился своих слов, – твоя музыка. Твой образ. Ты должен быть звездой. Ты... вот.       Он сделал шаг и положил на раковину, возле которой застывшей статуей стоял Лучо, несколько купюр. Больше, чем тот когда-либо зарабатывал своими уличными перформансами.       – Я не знаю. Я надеюсь, что ты правда в порядке и не бросишь это после того, что случилось.       – Тебе правда понравилось? – спросил Лучо, наконец поворачиваясь к нему лицом. Улыбка погасла на его губах.       – Я не вру. Ты очень талантливый. На это ты сможешь записать свою песню. Хотя бы одну для начала, да? Боже, я правда хотел бы услышать тебя по радио.       Лучо взял деньги и смотрел на них, будто не верил, что они не превратятся в бабочек прямо в его руках и не разлетятся прочь.       – Просто хотел сказать это, – парень мотнул головой. – Извини. Ты хотел привести себя в порядок. Я подожду снаружи.

***

      Испорченная блуза была отправлена в пакет, так что он накинул куртку прямо на голое тело. Лицо, отмытое мылом, немного стянуло, но это были пустяки. Нос, наверняка, опух. Он кое-как расчесал волосы. Тот еще красавец.       «Какого хрена я прихорашиваюсь?» – фыркнул он сам себе и вышел из уборной, повесив гитару на плечо.       Он поискал глазами в зале, но парня не было. Странно, но это его расстроило. Они виделись не больше пяти минут – что еще за привязанности?       Он вышел из кафе и едва не врезался в своего нового знакомого. Тот курил на крыльце, прямо под знаком с перечеркнутой сигаретой.       – Правила для дураков? – теперь уже с искренней улыбкой спросил Лучо.       – Правила для дураков, – подтвердил он и протянул ему пачку.       Лучо угостился сигаретой.       – Меня зовут Томмазо.       – Лучо.       Он прикурил сигарету и с наслаждением выдохнул дым.       – Ты будешь играть еще?       Лучо бросил взгляд туда, где уличный уборщик собирал его расколотый чехол и стул. Он фыркнул.             – Думаю, в этом дне нет больше места для перформансов. Да и Пьеро остался без грима и костюма.       – Жаль. – Томмазо докурил. – Тогда, может, в нем есть место для обеда и кофе?

***

      – Кажется, у нас есть всё, что нужно, – сказала милая звукорежиссёрка Джулия и, наконец, позволила Лучо снять наушники и расслабить спину. Томмазо стоял у неё за спиной и наблюдал за процессом, едва ли не сияя от счастья. Это Лучо видел через прозрачное стекло студии, отделявшее его от пультовой.       – Думаю, смогу дать вам демо завтра. А сведёнку, ну… около недели.       – Я думал, это занимает не меньше месяца, – сказал Лучо.       – О, всё в порядке. Материал хороший, думаю, мы справимся быстро, – она улыбнулась и сохранила запись.       – Ты был просто невероятным, – как всегда восторженно сказал Томмазо, подавая ему куртку. – Было сложно?       – Это не так приятно, как выступать вживую, – признался Лучо. – Но, вообще-то, мне тоже понравилось. Если у нас получится, я бы хотел ещё что-то записать.       – Я думаю, у меня есть знакомые, которые могут заинтересоваться этой записью. Я могу им показать, хотите? – сказала Джулия, поднявшись с кресла. – Если им понравится, можно будет вести разговор и о записи альбома.       – Ты слышишь это, Лучо?! – Томмазо накинулся на него с объятиями. – Ты слышишь? Альбом!       – Ещё ведь и эта песня не готова, – не спешил радоваться Лучо. – Давайте дождёмся результата, а потом… Я не против, конечно.       – Уверена, что вы зря сомневаетесь в себе, – девушка пожала им обоим руки и попрощалась.

***

      Это всё же заняло больше недели. Гораздо больше. Но результат был прекрасным. Лучо гонял собственную запись по кругу, не вынимая наушников несколько дней. Они слушали её в машине, пока перевозили его чемоданы из дома родителей в небольшую квартиру, которую решили снимать вдвоём для музыки, как только получили первые деньги за трек и за самые первые выступления — уже не на улице, а на настоящей сцене, хоть пока и в маленьких клубах на окраине.       Это организовал Томмазо, как-то неожиданно став частью его жизни, его менеджером и продюсером. Но ещё больше — человеком, который ценил то, что он делает, и от этого музыка била из Лучо фонтаном, рождалась будто бы сама по себе, а на выходе оставляла его опустошённым и уставшим, не способным уже совсем ни на что, даже на то, чтобы позаботиться о себе.       – Лючи, – позвал Томмазо, найдя его дремлющим в кресле перед электронными клавишами.       Он не отозвался. Худые ноги он по-детски подобрал под себя, подтянув к груди острые колени, а отяжелевшую голову поддерживала согнутая рука. – Уже поздно. Кажется, ты совсем вымотался.       Томмазо отодвинул синтезатор и присел у кресла. Он осторожно спустил обе его ноги на пол, лёгкими поглаживаниями пытаясь разбудить, но Лучо только вздохнул чуть глубже. Тогда он просунул руки под колени и под спину Лучо и бережно приподнял его на пробу, чтобы точно знать, что удержит, пока несёт до кровати. Быть крепче его в этом отношении было подарком: Томмазо закинул одну его руку себе на плечи и бережно прижал к себе, чтобы не слишком растревожить.       Ладно, может быть, в его голове всё это казалось ему более лёгкой затеей, но не трепетать от того, что Лучо буквально полностью в его руках, было невозможно. Он донёс его до постели и устроил там, всё же не посмев тронуть одежду. Да, это было бы уже слишком.

***

      – Почему ты не найдёшь себе кого-то? – как-то спросил Лучо, когда они уже провели не один год под одной крышей. Он сидел за столом, собрав ноги по-турецки, и смотрел, как Томмазо готовит для них завтрак, лениво перелистывая ленту соцсети.       – Самый странный вопрос, который можно задать утром в субботу, – шутливо ответил Томмазо, поставил на стол две чашки и наполнил их кофе.       – Почему странный? – Лучо повернул к нему экран телефона. На нём были два зайца в сердечках. – Сегодня День всех влюблённых. Люди в этот день обычно идут в кино или ресторан с кем-то, кто им нравится.       На столе по воле Томмазо появились две тарелки с круассанами, из которых заманчиво торчали кончики зелени, сыра и ветчины.       – Мне нравишься ты, – тем же тоном ответил он и сел напротив. – Куда ты хочешь пойти? В ресторан? Ты же ненавидишь, что сейчас снимают. Так что в кино точно нет.       – Я не это имел в виду, – отмахнулся Лучо и убрал телефон. Он взял свою чашку и сделал глоток. Томмазо знал рецепт идеального кофе. – Смеёшься надо мной.       – Я могу найти кого-то на этот вечер, но что мне с ним делать во все остальные 364 вечера в году? – Томмазо не собирался быть серьёзным. – И я не смеюсь над тобой. Если хочешь, и правда поужинаем где-то сегодня.       – Ладно, – он пожал плечами, мгновенно забыв про повод. – Может быть, что-нибудь французское?

***

      Томмазо любил его, это было просто глупо отрицать. Любил в порывах гениальности, в неоднозначных перформансах, любил с гитарой и за пианино, купающегося в овациях, раздающего интервью и автографы. Но также любил и другого — домашнего, сонного, сытого или немного раздражённого из-за полного шкафа неподходящих вещей.       Любовь Томмазо была бескорыстной и безнадёжной, как любят кого-то совершенно недосягаемого или даже несуществующего. Он понимал, что его чувства к Лучо неземные, как и он сам, поэтому ему никогда не будет мила самая обыкновенная человеческая любовь, о которой Лучо сам иногда упоминал в песнях, хотя, кажется, никогда не испытывал ничего подобного.       Но всё изменилось в один вечер.       Слава — это не только сияние, богатство, успех и радость. К сожалению, Лучо не был той звездой, которая нравится всем, вроде Мэрилин Монро. С годами и с ростом популярности Томмазо всё чаще замечал хейтерские заметки в сети, ядовитые комментарии и совершенно неуместные сравнения, особенно задевающие внешность Лучо. Он грустил, что они не живут в 60-е, когда из СМИ были только передовицы газет, и он мог бы скупить их все, чтобы Лучо не читал гадостей о себе. Но у него был интернет, и он, конечно, видел их все.       Устраивать камерный концерт в баре с сомнительной аудиторией было изначально плохой идеей, и Томмазо отговаривал его до последнего, но Лучо согласился сам. Увы, как он и думал, ни музыку, ни музыкантов подвыпившая квирфобная публика не оценила, и на сцену после первой же песни полетели бутылки и мусор. Томмазо успел только дёрнуть Лучо за руку и увезти за кулисы, уже там обнаружив, что одна из бутылок всё же достигла цели и оставила след на его скуле.       После, когда они уже были дома, Лучо долго не выходил из душа, а потом с головой укрылся одеялом и лежал неподвижно. Видеть его таким было больно. Должно быть, он совсем забыл, какими жестокими бывают зрители, особенно мало понимающие в искусстве. За окнами была глубокая ночь. Томмазо сел на постель и погладил кокон из одеяла.       — Лючи, ты спишь?       Раздался разочарованный глубокий вздох.       — Нет.       — Хочешь поговорить? Или... я разогрел ужин. Конечно, уже поздно, но...       — Меня никто не любит, — невпопад сказал Лучо.       — Почему ты так говоришь? — Томмазо кусал губы. — Конечно же любят, у тебя огромный фан-клуб, люди обожают твои песни.       — Тогда почему я ничего не чувствую? — сказал он тихо, даже без вопросительной интонации. Томмазо услышал слёзы в его голосе.       Что на это можно было ответить? Томмазо знал, что в этот момент Лучо опирается только на сегодняшний день, перечёркивая всё, чего они добились, но спорить с ним обычно было бесполезно. И он просто провёл ещё раз по одеялу рукой.       — Что ты хочешь почувствовать?       Лучо повернулся к нему. Светлое, открытое лицо без грима и макияжа было сухим. Лучо не плакал ни тогда, ни сейчас, когда болело явно сильнее. У Томмазо дрогнул подбородок. Этот парень... этот молодой мужчина, несмотря на всю свою хрупкость и существование будто бы в эфире, — он такой невероятно сильный духом.       — Я хочу чувствовать любовь. Дай мне... почувствовать, — сказал он, глядя прямо Томмазо в глаза.       Знал бы он, как выворачивает его наизнанку одним этим взглядом, парой слов. Томмазо протянул ему руки и помог выбраться из кокона. Не нужно было говорить ничего, наверное, слишком долго их энергии изучали друг друга и переплетались, чтобы теперь вести их без слов. Он усадил Лучо напротив и погладил его лицо, а потом аккуратно прикрыл ладонью его глаза, чтобы Лучо не видел, как он сам дрожит, впервые прикасаясь к его губам поцелуем.       В первые несколько мгновений никакого ответа не было. Будто бы они оба были теми же почти подростками, какими встретились тогда в кафе, и понятия не имели, что из себя должен представлять поцелуй или ещё какой-нибудь тактильный контакт, интимнее объятий. Потом губы Лучо немного шевельнулись в ответ. Томмазо почувствовал, как длинные ресницы под его рукой увлажнились. Он осторожно убрал ладонь и перестал целовать его.       — Мазо... — он прошептал, задыхаясь, и выглядел таким ошеломлённым, будто мир для него перевернулся. Ясные глаза были полны слёз, так что Томмазо осторожно стёр их, когда Лучо дал им пролиться.       И он тоже смотрел на него — возможно, впервые как просто на человека, а не на гениальное сотворение вселенной. Хотя и это, конечно, тоже.       — Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил Томмазо, всё ещё поглаживая его по щекам, кончиками пальцев путаясь в его волосах.       — Только то, какой я слепой и глупый, — улыбнулся он и сам придвинулся ближе, чтобы повторить поцелуй. Пока ещё без особых притязаний, но ведь для них нет никаких рамок.

***

      Их овациями встречал огромный зал Сан-Ремо, которому они поклонились вдвоем, прежде чем получить свою награду за почетное серебряное место. Лучо хотел победить, это не тайна, но Томмазо видел, как он просто рад быть здесь, и в момент истины держать его руку. Будто бы объявлял о них всей Италии. Томмазо не считал, что это им нужно, но потакание его слабостям, как сумасшедше творческим, так и самым простым земным, за столько лет вошло у него в привычку. Он бы тоже хотел. Он хотел бы стоять с ним на большой сцене Базеля, видеть, как миллионы сердец по всей Европе падают к пафосным сапожкам Лучо.       — Я так устал, — сказал Лучо, когда они оказались в своей гримерной, и можно было просто обнять его. После стольких лет, все еще трепетно и каждый раз будто бы ново. — Спасибо, что ты со мной.       — Всё в порядке. Побудем вдвоем вечером?       Лучо мурлыкнул что-то в ответ и спокойно вздохнул на его плече.

fin