Грань.

— Это что?  Громкий, дрожащий от ярости голос разрезал утреннюю тишину. Разъяренный Джисон с силой швырнул разблокированный телефон на стол, так что чашка Феликса едва не опрокинулась. Экран ярко вспыхнул, демонстрируя откровенное фото, которое теперь лежало прямо перед носом невозмутимого блондина.   Феликс медленно оторвался от своей кружки, из которой еще поднимался легкий парок. Он лениво поднял взгляд, скользнув по напряженной фигуре Хана — сжатые кулаки, резко вздымающаяся грудь, глаза, горящие холодным огнем. Сам же он лишь слегка приподнял бровь, будто перед ним разыгрывали не особо интересный спектакль.   — Телефон, — равнодушно бросил он, делая очередной глоток кофе. Густой, сладковатый аромат смешался с тяжелым, гнетущим напряжением, витающим в воздухе.   Джисон резко выдохнул, его пальцы судорожно сжались.   — Что на экране? — каждое слово было похоже на выстрел.   Феликс вздохнул, будто ему уже наскучил этот разговор.   — Фото. — Что на фото? — голос Джи сорвался, и где-то в глубине его взгляда мелькнуло что-то болезненное, уязвленное.   Феликс наконец опустил взгляд на экран. На мгновение в его глазах промелькнула тень чего-то. То ли раздражения, то ли легкого презрения.   — Я и какой-то пацан целуемся в клубе, — произнес он нарочито медленно, словно разжевывая слова для особенно тупого собеседника.   На экране был снимок: размытые огни неоновых ламп, толпа танцующих тел, и среди них Феликс, прижатый к какому-то парню в поцелуе.   Тишина. Хан глубоко вздохнул, пытаясь совладать с дрожью в руках. Губы его слегка подрагивали, когда он медленно провел пальцем по экрану телефона, снова и снова всматриваясь в ненавистное изображение.   — Эту фотографию мне только что прислал Хёнджин... — голос Джисона дрожал, пальцы сжимали телефон так, что костяшки побелели. — Он сказал, что это было вчера. В нашем клубе. В воздухе повисло тягучее молчание, нарушаемое только тиканьем настенных часов. Феликс медленно отпил глоток кофе, оставив на столе влажное кольцо от кружки. Его спокойствие было оскорбительным. — И? — он поставил чашку с легким стуком, даже не подняв глаз. — Ты же... обещал. — Хан выдохнул, и в этих словах было столько боли, что даже холодный утренний свет из окна казался соучастником предательства. Феликс наконец поднял взгляд. В его глазах плескалась ледяная бездна. — Что? — Больше не изменять мне. Губы Феликса искривились в полуулыбке. Он откинулся на спинку стула, демонстративно расслабившись. — Когда я такое обещал? Видео есть? Запись? Бумажка с моей подписью? — каждый вопрос был как удар хлыстом. — Нет... — Джи сглотнул, чувствуя, как предательская влага застилает глаза. Феликс встал, отодвигая стул с неприятным скрипом. Его тень легла на Джисона, накрывая его целиком. — Так вот, мой любимый, — он произнес это слово с ядовитой нежностью, — пока не доказано — не волнует, что сказано. Он провел пальцем по краю чашки, оставляя след на стеклянной поверхности. — Уберёшь. — это не была просьба. Это был холодный, отточенный приказ, брошенным через плечо уже уходящего человека. Дверь захлопнулась. В опустевшей комнате остался только горький запах недопитого кофе и очередных разбитых обещаний.

***

— Феликс, солнышко! Позавтракав и аккуратно убрав со стола, Хан окликнул парня, бросив взгляд на часы. Через час уже нужно было быть на парах, а Феликс, как всегда, валялся в постели, будто у него не учеба, а бесконечные выходные.   — Ликс!  Тишина.   Хан нахмурился и громче повторил, но в ответ ни звука. Только эхо его голоса глупо отразилось от стен пустой прихожей.   "Опять..." Сердце неприятно сжалось. Он уже знал этот сценарий: если Феликс игнорирует, то значит, обиделся. И теперь Хану снова придется извиняться, снова ползать перед ним, снова глотать унижение.   — Любимый... — он подошел к комнате парня и постучал в дверь, стараясь, чтобы голос звучал мягко, нежно, без капли раздражения.   Ни ответа, ни шороха.   Рука сама потянулась к ручке. Резкий рывок, но дверь была заперта.   — Феликс, солнышко, прости меня, пожалуйста... — голос дрогнул. — Я был не прав, что накричал на тебя... Горло сдавило, а в глазах заструилась предательская влага. Он ненавидел себя в эти моменты. Ненавидел, что позволяет ему так с собой обращаться. Ненавидел, что, несмотря ни на что, боится его потерять.   Но за дверью по-прежнему царила тишина.   И Хан медленно сполз по стене, уткнувшись лицом в колени.   "Почему... Почему оно всегда так?" Тишина.  Только прерывистое дыхание Хана нарушало гнетущую тишину коридора. Он сидел, прижавшись спиной к холодной двери, пальцы судорожно впились в собственные колени, оставляя на коже бледные полумесяцы. Глаза жгло от слёз, но он сжимал веки, пытаясь остановить их. Не сейчас, не при нём, не снова... И вдруг — щелчок. За спиной дверь приоткрылась, и Хан резко обернулся, сердце бешено колотилось где-то в горле. В проёме, окутанный мягким светом из комнаты, стоял Феликс. Его волосы были слегка растрёпаны, словно он только что проснулся, а в полуприкрытых глазах читалось холодное равнодушие.   — Что тебе, Джисон? Голос ровный, безразличный, как лезвие, плавно входящее под рёбра.    Хан вздрогнул. Его тело среагировало быстрее разума. Он рванулся вперёд, опустившись на колени прямо перед Феликсом, ладони судорожно сжали край его хлопковых брюк.   — Любимый мой, прости, прости, прости, пожалуйста, — слова липли к пересохшему рту, вырывались шёпотом, сдавленным, как крик под водой. — Я был полностью неправ.  Ложь. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от этой фразы. Неправ? Да он имел право кричать, имел право требовать, но...   Но страх оказался сильнее.   — Я не в праве тебе запрещать что-либо делать и орать на тебя, — продолжал он, голос дрожал, как лист на ветру. — Обещаю, это в последний раз. Последний?   Они оба знали что это снова повторится. Феликс молчал. Его взгляд скользнул по Хану. Сверху вниз, медленно, оценивающе, будто рассматривал что-то незначительное. А потом он вздохнул.   — Вставай, — произнёс он наконец, не повышая тона. — Ты выглядишь жалко.   И развернулся, оставляя дверь открытой.   Приглашение.  Прощение?   Или просто... очередная отсрочка перед следующим взрывом?   Хан поднялся. Колени ныли от давления на холодный пол, в глазах рябило, но он заставил себя шагнуть вперёд. Всё ещё дрожащими руками он закрыл за собой дверь.   Тишина. — Ты же знаешь, что этого для прощения не хватит.   Феликс развалился на незаправленной кровати, бесцеремонно смяв простыни. Он скрестил ноги, пальцы лениво барабанили по колену, а в глазах плескалась холодная, ядовитая усмешка.   Хан замер. Время будто остановилось. Где-то за окном пролетела птица, отбрасывая быструю тень на стену.   — Но... нам нужно в институт... — прошептал он, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Только не сейчас.   Феликс медленно поднял взгляд. В его глазах читалось что-то между скукой и жестоким удовольствием.   — Иди.   Одно слово. Короткое, как пощечина.   Хан моргнул, будто не расслышал.   — Что?..   Феликс наклонился вперед, и в его голосе внезапно прорезались стальные нотки:   — Иди в свой грёбаный институт.   Пауза.   — А я и дальше пойду развлекаться с парнями, которые в силах меня удовлетворить тогда, когда мне это нужно.   Каждое слово било точно в цель. Хан почувствовал, как подкашиваются ноги. В ушах зазвенело, а в груди будто разлилась ледяная пустота.   Феликс уже отвернулся, доставая телефон, его пальцы скользнули по экрану. Наверняка кому-то писал. Может, тому самому парню с фото?   Хан стоял, сжимая кулак так, что пальцы немели. Он должен был уйти. Должен был повернуться и выйти, сохранив хоть каплю достоинства.   Но вместо этого...   — Я... я могу остаться.   Голос дрогнул.   Феликс даже не поднял головы.   — Ты знаешь, что нужно делать. Тишина в комнате стала густой, как сироп, пропитанный невысказанными словами. Джисон знал и от этого осознания становилось ещё больнее, будто кто-то методично выкручивал шуруп прямо в груди. Каждый шаг к кровати давался с усилием, словно он шёл против сильного течения. Феликс уже убрал телефон на тумбу, и теперь его тёмные глаза смотрели на парня с тем самым знакомым выражением. Смесью похоти, превосходства и... чего-то ещё, чего Хан не мог разобрать. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь полузакрытые шторы, рисовали на его лице скользящие тени, делая черты ещё резче. — "Ну же," — будто говорил этот взгляд.  Хан сел на край кровати, чувствуя, как пружины слегка прогнулись под его весом. Его пальцы дрожали, когда он резким движением опрокинул Феликса на спину, нависая сверху. Простыни были прохладными под его коленями, контрастируя с жаром, разливавшимся по телу. — Только давай без прелюдий, — Феликс закатил глаза, но в его голосе слышалась знакомая Хану нотка. Та самая, что появлялась, когда он уже предвкушал, но не хотел в этом признаваться. — Хорошо, любимый, — прошептал Хан, целуя его в губы. Быстрый, сухой поцелуй, больше похожий на печать согласия.  Он отстранился и начал раздеваться, чувствуя, как взгляд Феликса буквально прожигает его кожу. Сначала была футболка. Он схватил её за ворот и одним движением стянул через голову, обнажая торс, по которому пробежала лёгкая дрожь от прохладного воздуха. — Хани, — голос Феликса был низким, чуть хрипловатым, — а ты не думал набить татуировку на груди? — Его пальцы скользнули по рёбрам, оставляя за собой след из мурашек. — Тебе пойдёт. Джисон замер на секунду.  — А точно ли мне? — вырвалось у него шёпотом, таким тихим, что слова растворились в скрипе пружин, когда он стягивал шорты.  Он знал, что Феликс не услышал. Или сделал вид, что не услышал.  Когда последний предмет одежды упал на пол, Хан перевёл дыхание и обратил внимание на Феликса. Теперь его очередь.  Он набросился на одежду парня с какой-то отчаянной яростью, срывая её без всякой нежности. Пуговицы пижамы отлетели в разные стороны, швы с характерным звуком поддались напору.  — Это ты называешь "без прелюдий"? — хрипло рассмеялся Ли, но протестовать не стал.  Джи не ответил. В его движениях была какая-то отчаянная решимость, будто он пытался не просто раздеть партнёра, а сорвать с него все слои недавней измены, всех этих невысказанных обид, всей этой боли, что копилась месяцами.  И когда наконец между ними не осталось никаких преград, он на мгновение замер, глядя в эти знакомые до боли глаза, в которых сейчас отражался он сам. Такой уязвимый, беззащитный, но всё ещё безумно влюблённый.  Комната была наполнена тяжелым дыханием и едва уловимым скрипом кровати. Хан, чувствуя, как его руки дрожат от напряжения, плюнул на указательный палец, наблюдая, как слюна медленно стекает по его фаланге. Воздух между ними казался густым, насыщенным невысказанными словами и подавленными желаниями. — "Сейчас," — подумал он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Его палец легко скользнул внутрь, встретив сопротивление лишь на мгновение, прежде чем погрузиться в теплое нутро Феликса. Тот резко вскрикнул. Звук получился странным, смесью возбуждения и протеста. — Не нужно, я... я растянут, - прошептал Феликс, но его тело, предательски выгнувшись навстречу, говорило об обратном. Хан почувствовал, как его губы сами собой растянулись в горьковатой ухмылке.  — "Ну а как же ещё," - пронеслось в голове, но вслух он сказал лишь: — У меня нет смазки. Тебе придётся отсосать мне.  Он медленно вынул палец, наблюдая, как Феликс закатывает глаза, но уже двигается, подчиняясь негласному приказу.  — Господи, так уж и быть, - пробормотал тот, переворачиваясь с характерным для него изяществом.  Феликс встал в коленно-локтевую позу, намеренно прогибая спину так, чтобы тень от его изгибов играла на стене в ритме их дыхания. Хан не мог оторвать глаз от этой картины. Каждый мускул, каждое движение было отточено до совершенства.  Когда Феликс наклонился, его губы обхватили головку члена с почти церемониальной медлительностью. Первое прикосновение языка заставило Хана резко вдохнуть, а из его груди вырвался протяжный, сдавленный стон.  — М-м... - он закусил губу, чувствуя, как пальцы сами собой впиваются в простыни.  Феликс делал это с убийственным мастерством. Каждый наклон головы, каждое движение языка было выверено до миллиметра. Никто не умел так, как он. Хан, чей бурный пубертатный период оставил за плечами немало опыта, знал это лучше всех, ведь сравнить действительно было с чем.  Губы Феликса скользили вверх-вниз, то усиливая, то ослабляя давление, а его язык играл с головкой, заставляя Хана терять контроль над дыханием. В комнате стояли только звуки влажных причмокиваний и прерывистых вздохов.  — Да... вот так... - прошептал Хан, чувствуя, как волны удовольствия начинают растекаться от низа живота.  Его пальцы машинально вцепились в волосы Феликса, но не для того, чтобы направлять. А просто чтобы хоть как-то удержаться в этом мире, где остались только они двое и это безумное, горько-сладкое единение.  Хан отвёл взгляд в сторону шифоньера и увидел отражение себя в зеркале. Измученное, потерянное, но бесконечно счастливое в этот момент лицо.  И он понял, что готов терпеть всё. Все эти игры, всю эту боль. Только ради таких мгновений, когда Феликс принадлежал только ему.  Хотя бы на время.  Хотя бы вот так. Прошло несколько минут. Может, пять, может, десять. Джисон потерял счет времени под волнами нарастающего удовольствия. Вдруг тепло исчезло. Феликс выпустил его член из влажного тепла своего рта с едва слышным чпоком. Хан непроизвольно вздохнул, ощущая, как прохладный воздух комнаты обволакивает его мокрую от слюны кожу, вызывая мурашки контраста. Феликс откинулся назад на подушки, его поза говорила сама за себя – "Ты получил свое, теперь моя очередь". Его глаза, полуприкрытые длинными ресницами, блестели в тусклом свете, а губы, еще влажные и слегка покрасневшие от стараний, растянулись в самодовольной ухмылке. Хан почувствовал, как его член, лишившись тепла, пульсирует от неудовлетворенности. Он приставил головку к влажному входу, ощущая, как кожа Феликса дрожит под его прикосновением. Несколько раз он провел ею по чувствительному кольцу мышц, наслаждаясь тем, как оно рефлекторно сжимается в ответ на каждое легкое касание. — Джи... — его голос звучал хрипло, почти умоляюще. Затем – резкий толчок, и половина его длины погрузилась внутрь одним движением. Феликс вскрикнул, его ногти впились в бедро Хана, оставляя на коже красные полумесяцы. Боль и удовольствие смешались в его глазах, влажных от переполняющих ощущений. Оставшуюся часть пути Хан преодолевал медленно, с почти болезненной нежностью. Он чувствовал каждую складку, каждое сокращение мышц внутри Феликса. Несмотря на то, что прошлой ночью парень не скучал в одиночестве, и его тело еще помнило чужие прикосновения, Хан не испытывал ни гнева, ни раздражения. Только это странное, знакомое до боли чувство. Он все еще любил его. Любил так сильно, что даже сейчас, когда мог бы быть грубым, мстительным, выбирал мягкость. — Хорошо? — прошептал он, замирая полностью внутри, чувствуя, как горячая плоть Ли обволакивает его. Тот в ответ лишь закинул руки ему на шею, притягивая ближе, и Хан почувствовал, как его губы касаются уха: — Двигайся уже, болван. И Джисон засмеялся. Смехом, в котором было все: и боль, и любовь, и это странное, горькое счастье, что даже после всего Феликс все еще здесь, с ним, в его объятиях. И пусть только на эту ночь, но этого было достаточно. Хан начал двигаться медленно, будто боясь причинить малейший дискомфорт. Но с каждым толчком его бедра набирали темп, входя в ритм, который знали только их тела. Пружины кровати застонали под ними, сливаясь с прерывистым дыханием. — Боже, Феликс... — прошептал Хан, зарываясь носом в белоснежные волосы парня. Его губы скользили по влажной коже. Шепчущие поцелуи оседали на виске, мочке уха, вдоль линии челюсти. Каждое прикосновение губ было клятвой, молитвой, признанием. — Ты так... божественно... — его голос дрожал, смешиваясь с влажным стуком тел. Феликс же не просто стонал. Он вопил. Громко, без стыда, будто хотел, чтобы весь мир услышал. Его ногти впились в спину Хана, оставляя кровавые дорожки, а его голос звенел в такт каждому толчку.  — Да-а-а! Вот так! Еще! — он выгнулся, прижимаясь всем телом к Хану, будто пытаясь раствориться. — Все слышат?! Да, это он! Хан! Лучший! — его слова прерывались очередным воплем, когда Джисон под нужным углом нашел ту самую точку.  Хан застонал ему в ухо, чувствуя, как бедра Феликса дрожат вокруг него.  — Кто еще так может? — прошептал он, ускоряясь, вгоняя в него себя глубже с каждым движением. — Кто знает твое тело лучше меня?  Феликс в ответ только закинул голову назад, обнажая шею, по которой уже стекали капли пота. Его дыхание сбилось, превратившись в серию коротких, прерывистых всхлипов.  — Ни... никто... — выдавил он, и Хан почувствовал, как его внутренности судорожно сжались вокруг него.  Феликс кончил впервые, но Хан не остановился. Он продолжал двигаться, медленно, методично, вытягивая из него волну за волной, пока тот не застонал снова, уже почти беззвучно, его тело вздрагивало в переизбытке ощущений.  — Почему?.. — прошептал Хан, целуя его в уголок губ, чувствуя, как Феликс слабо дергается под ним. — Почему ты все еще ищешь кого-то другого, если я... — толчок, — знаю тебя... — еще толчок, — лучше всех?  Феликс не ответил. Он просто обнял его крепче, пряча лицо в его шее, и Хан почувствовал что-то влажное на своей коже.  Слезы? Пот?  Неважно.  Потому что в этот момент, в этой комнате, под стоны кровати и их смешанное дыхание, существовали только они.  И этого было достаточно.  Пока не перестанет быть. Да, сколько бы Ли ни изменял будь то мимолетные интрижки в душных клубах или осознанные измены с бывшими любовниками — ни один из них никогда не мог сравниться с Ханом. Ни их неуверенные движения, ни поспешные толчки, ни даже показная страсть не дотягивали до того мастерства, с которым Хан владел его телом.  Каждый раз в полумраке комнаты, где только лунный свет выхватывал из темноты блеск пота на их переплетенных телах, Феликс снова осознавал эту простую истину. Хан знал ровно тот угол в 45 градусов, при котором его член достигал той самой точки, заставляя все мышцы живота судорожно сжиматься. Он помнил тот особый ритм. Три медленных толчка, затем один резкий. От него у Феликса перехватывало дыхание. Его пальцы всегда находили именно тот участок кожи на внутренней стороне бедра, легкое прикосновение к которому заставляло Феликса содрогаться всем телом. И самое главное. Только Хан умел растягивать этот танец на часы, превращая каждый момент в отдельное произведение искусства. Не было ни секунды, когда Феликс не чувствовал бы нарастающее удовольствие. Оно пульсировало где-то внизу живота, разливалось горячими волнами по всему телу, заставляло пальцы ног судорожно сжиматься.  Сейчас, когда после уже третьего оргазма сознание Феликса начинало затуманиваться, а тело слабо дергалось в переизбытке ощущений, Хан продолжал двигаться с той же невероятной точностью. Его руки крепко держали Феликса за бедра, каждый толчок заставлял того издавать прерывистые, почти бессознательные стоны.  В этот момент, когда мир сузился до точки их соединения, Феликс в сотый раз задавал себе один и тот же вопрос. Почему? Почему он снова и снова ищет что-то на стороне, когда здесь, в этих руках, он находит все, что только может пожелать? Может быть, дело было в том, что ни один другой любовник не заглядывал так глубоко в его душу? Никто, кроме Хана, не видел его настоящим. Уязвимым, беззащитным, кричащим от удовольствия и плачущим от переизбытка чувств. Феликс слабо потянулся к лицу Хана, ощущая, как его пальцы дрожат. В глазах парня он увидел то, чего так боялся. Не просто страсть, но и ту самую, невыносимую правду. Хан любил его. Любил даже сейчас, когда их тела соединялись не в любви, а в яростном, почти зверином желании доказать что-то друг другу. И когда очередная волна удовольствия накрыла Феликса с головой, заставив его выгнуться в немом крике, он наконец понял, что все эти измены были лишь попыткой убежать. Убежать от того единственного человека, который действительно видел его настоящего.  Но как ни убегай рано или поздно приходилось возвращаться. В эти руки. К этим губам. К этому телу, которое знало его лучше, чем он сам. Но эта озаренная болью и покаянием мысль растворилась так же быстро, как и появилась. Подобно дыму от сигареты, выдыхаемому в морозное утро. Уже через неделю, с вероятностью в девяносто процентов, Феликс снова будет закидывать ноги на чужие плечи, целовать чужие губы, стонать под чужими толчками.  А пока...  Пока Хан сидит на краю еще теплой постели, следя за тем, как его любимый, уже заметно оживленный, с румянцем на щеках и блеском в глазах лихорадочно собирает вещи в рюкзак.  — Ты точно не забыл конспекты по термеху? — Хан подает ему папку с бумагами, которую Феликс чуть не упустил в спешке.  — А? А, да, спасибо. — Феликс на секунду замирает, его пальцы касаются пальцев Хана. Мимолетное, едва заметное прикосновение, но от него по спине пробегают мурашки.  За окном ярко светит солнце, и его лучи играют на разбросанной по полу одежде, на пустой упаковке от презервативов, которая закончилась ещё в прошлый раз, из-за чего им пришлось заниматься любовью без них, на недопитой бутылке воды. Еще пятнадцать минут назад они лежали здесь, обмякшие, липкие от пота и спермы, и обсуждали, не прогулять ли все пары. Но нет, они оба знали, что не решатся.  — Черт, уже без десяти девять! — Феликс резко выпрямляется, на ходу натягивая свитер. — Если побежим, успеем хотя бы ко второй.  Хан кивает, поднимаясь с кровати. Его тело все еще ноет от недавней активности, но он игнорирует это. Они вдвоем вылетают из комнаты, на ходу поправляя одежду, приглаживая волосы.  В лифте Феликс ловит свое отражение в зеркальной стенке и фыркает.  — Выгляжу так, будто меня только что... ну, в общем, трахнули.  — Потому что так и есть, — сухо замечает Хан, но в уголках его губ играет улыбка.  Феликс отвечает ему тем же. Его улыбка яркая, беззаботная, словно ничего между ними не произошло. Словно не было ни слез, ни унижений, ни горьких мыслей.  А через час они будут сидеть в аудитории, делая вид, что внимательно слушают лектора. Их колени иногда будут касаться под столом, их взгляды — встречаться и тут же отводиться. И никто, ни преподаватель, ни одногруппники даже не догадается, что еще утром они кричали имя друг друга, сливаясь в порыве, который был чем-то большим, чем просто секс.  Но это уже не важно.  Потому что завтра все начнется сначала.