Грань.

Дверь скрипнула, нехотя впуская в квартиру холодный предрассветный воздух. Джисон стоял в прихожей, опершись плечом о косяк, пальцы судорожно сжимали край тумбочки. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах, казалось, застыла целая буря. Невысказанная, подавленная, клокочущая где-то глубоко внутри. — Ты где был? — он прозвучал ровно, почти механически. Хан специально выдохнул перед этим, чтобы голос не дрогнул. — Время пять утра. Нам на пары в восемь. Тени под его глазами выдавали бессонную ночь. Он знал, что ждать Феликса бесполезно, но все равно ждал. Сидел в темноте, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, к каждому шагу в подъезде. И вот теперь, когда эта дверь наконец открылась, перед ним стоял не его Феликс, а какой-то пьяный двойник. Растрепанный, с мутными глазами и глупой улыбкой. — Ха-а-ани! — пьяный вопль разорвал тишину квартиры. Тело Феликса неловко повалилось вперед, споткнувшись о порог. Он бы уже лежал носом в паркете, если бы не сильные руки Хана, которые инстинктивно подхватили его за талию. От него пахло алкоголем, дешевым парфюмом и... чем-то еще. Чем-то чужим. — Я спрашиваю, ты где был? — Хан сжал его плечи так, что даже в пьяном угаре Феликс поморщился от боли. — Почему ты снова пьян? Он вглядывается в эти глаза. Они такие сейчас мутные, ничего не понимающие. Где-то там, за этой алкогольной пеленой, должен был быть его Феликс. Но Хан его не видел. — Я... я был в клубе-у-у! — Феликс радостно выкрикнул это, как ребенок, рассказывающий о походе в цирк. Его дыхание было горячим и липким от коктейлей. — Снова? — голос Хана дрогнул, и он тут же проклял себя за эту слабость.  Он чувствовал, как предательское тепло подкатывает к глазам. Нет, только не это. Только не слезы. Не перед ним. Не сейчас. — Ты снова мне изменял? — слова вырывались хрипло, будто сквозь стекло. — Вчера утром я буквально вбивал тебя в эти простыни, чувствуя на твоей коже следы чужого пота, чужих рук... Зная, что несколько часов назад ты стонал под другим мужчиной! Почему ты опять мне изменил?! Последнюю фразу он выкрикнул, уже не в силах сдерживаться. Его голос эхом разнесся по пустой квартире, заставив даже пьяного Феликса на секунду задуматься. — Что сделал? — Феликс хлопал глазами, как сонная сова. Его пальцы неуклюже пытались расстегнуть куртку, но никак не попадали в молнию. — Блять, Феликс! — Хан резко дернул его за плечи, заставив встрепенуться. — Тебе вроде не четырнадцать лет, чтобы скакать на членах каждую ночь и каждый день, как пубертатный мальчишка, который только познал, что такое секс! Как ты можешь так издеваться надо мной? — Членах? Каких членах? — Феликс моргнул, его пьяные глаза расширились от искреннего недоумения. Он пошатнулся в крепких руках, и Хан видел, как его зрачки медленно фокусируются, пытаясь осмыслить вопрос. Сердце Джисона бешено колотилось. Он знал эту игру. Феликс всегда притворялся непонимающим, когда его ловили на горячем. Но в этот раз... В этот раз что-то было не так. — Ты тупой, Феликс? — Хан сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Если и изменил мне снова, то признайся как всегда — с плевком в душу. Я уже привык, знаешь ли. — пауза. Громкий выдох. — И знаешь, что самое страшное? Я, дурак, всё ещё люблю тебя.  Голос его дрожал, предательски выдавая боль, которую он так старался скрыть за маской равнодушия. Он ждал привычного едкого ответа, ожидал, что Феликс начнет издеваться, как всегда... Но вместо этого… — Изменил? Кому? Тебе? — Феликс покачал головой, и его растрепанные волосы упали на лоб. — Я не изменял тебе. Тишина повисла между ними, густая и напряженная. Хан почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он ненавидел себя за эту надежду, которая вопреки всему пробивалась сквозь толщу обид и подозрений. — Поцелуй меня, — неожиданно для себя выдохнул Хан. Феликс, не раздумывая, прильнул к телу. Его руки дрожали, когда он обхватил лицо Джисона ладонями. Поцелуй был нежным, почти робким. Совсем не таким, какими обычно были их поцелуи после ссор. Его губы мягко прижались к губам Хана, язык осторожно коснулся его, словно спрашивая разрешения.  И Хан почувствовал...  Ничего.  Ничего чужого. Ничего лишнего.  Ни намека на чужие губы, чужие руки, чужое тело. Хан резко отстранился, изучая лицо Феликса. Тот выглядел испуганным. Его широкие глаза блестели в полумраке прихожей, а губы слегка дрожали.  — Правда не изменял? — Хан провел тыльной стороной руки по мокрой от слез своей правой щеке, стирая капли. Феликс пах спиртным. Да. Феликс был пьян. Да. Но ведь его одежда была пропитана знакомым ароматом духов — тех самых, которые Хан подарил ему на прошлое Рождество, купив целую коробку, когда Феликс случайно обмолвился, что они ему нравятся.  Никаких чужих запахов. Никаких следов другого тела.  Только Феликс.  Его Феликс.  — Я... я просто напился с ребятами, — прошептал Феликс, его пальцы неуверенно сжали подол пижамы Хана. — Мы играли в бильярд, а потом... потом я уснул в такси.  Хан закрыл глаза, чувствуя, как что-то горячее и тяжелое снова подкатывает к горлу. Он так устал от этих подозрений, от этой вечной игры в кошки-мышки.  — Прости, — выдохнул он, притягивая любимого к себе. — Прости, что...  Но Феликс уже прижался к груди, чьё дыхание постепенно выравнивалось.  — Пойдем, я уложу тебя спать, солнышко, — голос Джисона звучал устало, но теперь в нём теплилась нежность, когда его пальцы осторожно обхватили запястье Ли. Однако рука в его ладони оставалась неподвижной, будто высеченной из мрамора. — Ликс? Ты меня слышишь? — обеспокоенно прошептал он, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Тишина между ними стала осязаемой, тяжелой. Глаза Феликса теперь казались пустыми. Как два темных озера, затянутых льдом. А его губы слегка дрожали, будто пытались и не могли сформировать слова. — Ли Феликс, это центр управления полетами, выходи на связь, — Хан щелкнул пальцами прямо перед его носом, но в глазах парня не дрогнула ни одна искорка осознания. В груди Хана болезненно сжалось. — Ладно... ладно, я понял. С глубоким, дрожащим вздохом Хан принялся освобождать Феликса от уличной одежды. Каждый жест был наполнен осторожной бережностью, будто он боялся разбудить что-то хрупкое. Куртка, пропитанная смесью алкогольных паров, соскользнула с плеч с тихим шорохом. Ботинки, упав на пол, издали глухой стук, нарушивший звенящую тишину квартиры. И когда Хан наклонился, чтобы поднять Феликса на руки, произошло чудо. В момент, когда его ладони коснулись тела парня — одна под сгибом колен, другая за спиной — Феликс вдруг ожил. Его глаза вспыхнули осознанием, губы растянулись в пьяной, но такой родной улыбке, а руки с детской непосредственностью обвили шею Хана. — Внимание, важное объявление! — голос Феликса звонко разнесся по квартире, заставив Хана вздрогнуть. — Я сегодня выхожу замуж! — Тихо, безумный, — Хан прижал его ближе к груди, чувствуя, как учащенно бьется сердце под тонкой тканью рубашки. — Кто же тебя, такого, замуж-то возьмет? — в его голосе звучала игривая нотка, но где-то глубоко внутри что-то болезненно сжалось. Но Ли уже вошел в роль, с размахом жестикулируя свободной рукой.  — Дорогие гости! Свидетели! Обратите внимание! — его голос приобрел театральные интонации. — Великий Хан Джисон собственной персоной выносит меня, счастливого жениха, из дворца бракосочетаний! Отныне и навеки я — Хан Феликс! Хан Ёнбок! — с этими словами он торжествующе поднял левую руку, демонстрируя воображаемое кольцо на безымянном пальце. Хан не смог сдержать смешок, когда осторожно опустил этот комок энергии на кровать. Феликс отпружинил на матрасе и тут же начал избавляться от оставшейся одежды с энтузиазмом мотылька, рвущегося к свету. — О-о-о, — его глаза округлились с преувеличенным удивлением, когда он осмотрел их с Ханом. — У нас что, уже началась брачная ночь? — в его взгляде смешались детская радость, алкогольное веселье и что-то еще. Что-то настоящее, теплое, что заставило сердце Хана учащенно забиться. И в этот момент, глядя на своего вечно пьяного, несносного, безумного и такого родного Феликса, Хан вдруг осознал страшную правду… Даже если завтра это окажется всего лишь пьяной фантазией, даже если утром Феликс и не вспомнит этот дурацкий спектакль... Где-то в самых глубинах души он, Хан Джисон, действительно мечтал однажды по-настоящему вынести его на руках из загса. Не в шутку, не по пьяни, а всерьез, чтобы все вокруг видели, кому принадлежит его сердце. Тихий свет ночника, который Джисон успел включить ещё при входе в комнату, окутывал комнату теплым янтарным светом, отбрасывая причудливые тени на стены. Хан стоял у кровати, наблюдая, как его пьяный дурачок наконец успокаивается, уткнувшись носом в подушку. В воздухе витал сладковатый аромат алкоголя, смешанный с привычным запахом шампуня Феликса.  — Засыпай давай, — прошептал Хан, и его голос прозвучал неожиданно слишком нежно даже для него самого. Уголки губ непроизвольно поднялись в улыбке, когда он заметил, как ресницы Феликса трепещут, словно бабочки перед сном.  В этот момент ему так хотелось, чтобы время остановилось. Чтобы этот хрупкий миг, когда его любимый выглядел таким беззащитным и доверчивым, длился вечно.  Сердце Хана учащенно забилось, когда он наклонился ближе. Его дыхание смешалось с ровным, чуть тяжеловатым от алкоголя дыханием Ли. В голове пронеслось обещание, данное им возлюбленному в самом начале их непростых отношений: "Как пожелаешь, Ликс, я не буду целовать тебя без твоего разрешения,". Но сейчас... Сейчас он не мог устоять. Его губы едва коснулись губ Феликса. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, больше похожее на дуновение ветерка. Вкус чего-то неуловимо родного. Джисон мгновенно отстранился, надеясь, что завтра утром Феликс ничего не вспомнит.  Осторожно поправив одеяло, чтобы укрыть плечи младшего, Хан выпрямился и сделал шаг к выходу.  — Ты уходишь от меня в нашу брачную ночь? — внезапный голос заставил его замереть. Ли смотрел на него стеклянными глазами, полными детской обиды, будто Хан совершил самое страшное предательство.  — В смысле? — Джи почувствовал, как по спине пробежали мурашки.  — Почему ты уходишь? — в голосе Феликса звучала неподдельная боль.  — Так мы же в разных комнатах спим. Ты сам этого хотел, — напомнил Хан, чувствуя знакомую горечь в горле.  Он хорошо помнил тот день, когда предложил своему парню переехать из общаги к нему в квартиру. Как его сердце замерло в ожидании ответа. Как затем похолодело внутри, когда Феликс, морща нос, заявил, что согласен, но спать в одной кровати — "это слишком интимно". Что ему "противно даже думать о том, как они вместе будут засыпать и просыпаться". Хан тогда предложил младшему свою комнату, переселившись на диван в гостиной, пока не найдет подходящую двухкомнатную квартиру. Лишь бы его любимый находился с ним рядом чуть больше, чем обычно… Феликс хлопал ресницами, пытаясь собрать мысли воедино. Да, сейчас он вряд ли вспомнит те условия, но Хан-то помнил. Помнил каждый обидный момент.  — Останься, — вдруг сказал Ли, и в его голосе не было ни капли прежнего отвращения.  — Что? — Хан почувствовал, как что-то сжалось у него в груди.  — Останься, я говорю, — настаивал Феликс, уже поднимаясь с кровати.  Он подошел к Джисону, взял его за руку. Его пальцы были удивительно теплыми и уверенными. Ведя Хана к кровати, Ли произнес слова, которые Джи ждал, кажется, всю свою жизнь.  — Я с тобой хочу спать.  Феликс лёг на кровать, а затем подвинулся к краю и похлопал по освободившемуся месту, как будто приглашая не просто лечь рядом, а переступить через какую-то невидимую границу, что так долго разделяла их.  Хан лег, стараясь не прикасаться к любимому, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Но не успел он устроиться поудобнее, как младший уже обнял его поперек груди, закинул ногу и нежно чмокнул в щеку.  В голове у Хана все смешалось. Неужели это тот самый переломный момент, после которого все начнет меняться к лучшему?  — Спокойной ночи, Сони, — прошептал парень, утыкаясь носом в его плечо.  "Сони". Это прозвище звучало только в те редкие моменты, когда Феликс был полностью удовлетворен. После особенно страстных ласк, когда Хан доводил его до исступления то ртом, то чем-то более внушительным.  Джисон осторожно обнял спящего, чувствуя, как что-то теплое и светлое разливается у него внутри.  — Спокойной ночи, любимый, — прошептал он в темноту, боясь даже пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое чудо.  И впервые за долгое время Хан почувствовал, что, возможно, все будет хорошо.

***

Яркий утренний свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, словно ножом вонзился в воспаленные глаза Феликса. Он резко подскочил на кровати, вырвавшись из теплых объятий Хана, и схватился за голову обеими руками. Казалось, чей-то невидимый молот методично бил по его вискам, а во рту было сухо, как в пустыне.  Хан мгновенно проснулся от резкого движения, его сердце бешено заколотилось от тревоги.  — Что случилось? — его голос был хриплым от сна, но полным беспокойства. Пальцы осторожно коснулись рук Феликса, сжимающих его же собственные виски.  — Голова... Болит... — Феликс прошептал так жалобно, что у Хана внутри все сжалось. Его голос звучал хрипло и прерывисто, будто каждое слово давалось с трудом.  Хан мысленно пнул себя. Конечно, похмелье! Надо было подготовиться, поставить рядом с кроватью воду и таблетки еще с вечера. Но он был так опьянен неожиданной близостью, этим чудом, Феликсом, который сам захотел спать в его объятиях, что все остальное просто вылетело из головы.  — Я сейчас приду, — быстро сказал он, спрыгивая с кровати.  На кухне Хан лихорадочно рылся в ящике, пока не нашел заветные таблетки. Его руки слегка дрожали, когда он наливал в стакан теплой воды. Не горячей, не холодной, а именно теплой, чтобы не раздражать и без того страдающий желудок Феликса.  — Держи, — он протянул лекарство и воду, садясь на край кровати. Простыня под ним еще хранила тепло их тел.  — Спасибо... — Феликс взял стакан дрожащими пальцами и медленно, с усилием проглотил таблетку. Казалось, даже это простое действие давалось ему с трудом.  Опустошив стакан, он вдруг резко опустил голову на грудь Хана, прижавшись горячим лбом к ткани, через которую чувствовалась прохлада кожи.  — Я больше не буду пить... — его шепот был полон искреннего раскаяния.  Джисон почувствовал, как что-то теплое разливается у него внутри. Осторожно, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент, он положил одну руку на светлые, растрепанные волосы любимого, а другой обнял его за талию.  — Потерпи чуть-чуть, скоро все пройдет, — прошептал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее и утешительнее.  Подняв глаза, Хан увидел на стене часы. Полдень. "Черт..." — мысленно выругался он. Давно они не просыпались так поздно в будний день.  А что насчет пар? Еще вчера вечером, увидев, в каком состоянии парень вернулся домой, Хан понял, что сегодня им явно будет не до занятий.  Феликс слабо застонал, прижимаясь к нему ближе, и Джисон невольно улыбнулся. Да, возможно, они пропустят пары. Возможно, у Феликса ужасное похмелье. Но сейчас он здесь, в его объятиях, и это самое главное.  Осторожно поглаживая спину младшего, Хан задумался. Может быть, это утро станет новым началом для них обоих? Началом чего-то более настоящего, более искреннего...  Но даже если нет. Даже если завтра все вернется на круги своя. Этот момент, этот тихий, болезненный, но такой теплый момент, он запомнит навсегда. Джисон медленно опустился на подушки, мягко увлекая за собой Феликса. Его пальцы нежно перебирали шелковистые пряди волос младшего, и тот, словно котенок, потянулся навстречу прикосновениям, даже в своем похмельном состоянии находя утешение в этих ласковых движениях. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь занавески, рисовали золотистые блики на их переплетенных телах, создавая иллюзию какого-то хрупкого, почти нереального счастья. Именно об этих моментах Хан мечтал три года назад, когда с дрожащими руками и комом в горле признавался Феликсу в своих чувствах. Именно ради возможности вот так просто лежать вместе, чувствовать тепло друг друга, он соглашался на все унизительные условия, терпел постоянные измены, мирился с тем, что даже в собственной квартире стал гостем. Но вместо взаимности и нежности он получил лишь холодные ночи на жестком диване в гостиной и бесконечные уколы ревности. — Мне кстати понравилось вот так спать вместе с тобой, — внезапно нарушил тишину Феликс, его голос, обычно такой резкий и насмешливый, сейчас звучал непривычно мягко. Хан замер на мгновение, пальцы непроизвольно сжали прядь светлых волос. Эти простые слова отозвались в его груди теплой волной, смешанной с горьковатой ноткой недоверия. — Я рад, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Как же долго он ждал этого момента. — Давай с этого дня всегда так спать будем? — Ли приподнялся на локте, и его глаза, еще красные от похмелья, смотрели на Хана с неожиданной серьезностью. В эту секунду мир будто остановился. Три года ожиданий. Три года унижений. Три года безнадежной любви. И вот оно, простое предложение.  — Я только за! — вырвалось у Джисона, и он тут же испугался, что прозвучал слишком восторженно, слишком отчаянно. Но Феликс лишь улыбнулся. Не своей обычной язвительной ухмылкой, а той самой, редкой, настоящей улыбкой, которую Хан видел считанные разы за все их непростые отношения. Затем он снова устроился на груди у старшего, который лежал, боясь пошевелиться, словно это хрупкое счастье могло рассыпаться от одного неловкого движения. Его пальцы продолжали гладить волосы Феликса, но мысли уже унеслись далеко вперед. За окром щебетали птицы, где-то вдалеке проехала машина, а в комнате пахло кофе (Хан всё же сбегал на кухню и поставил его вариться, пока Ли снова спал) и чем-то неуловимо домашним. Оставшиеся часы пятницы и все выходные пролетели для Хана как один мимолетный, сладостный сон. Казалось, время потеряло свою власть над ними, замедлив свой бег, чтобы подарить этим двум дням вечность. Они существовали в своем собственном маленьком мире, где не было ни прошлых обид, ни будущих тревог. Только здесь и сейчас, только тепло их тел и шепот смешанных дыханий. Никогда. Ни разу за все три года их сложных, мучительных, болезненных отношений они не проводили столько времени вместе, неразлучно, как будто боясь, что малейшее расстояние между ними разрушит это хрупкое волшебство. Каждое случайное прикосновение на кухне, каждый поцелуй украдкой, когда Феликс проходил мимо, каждое ночное объятие — всё это складывалось в мозаику такого неожиданного, такого желанного счастья, что Джисон порой ловил себя на мысли: а не спит ли он? За эти два с половиной дня они перецеловались больше, чем за все предыдущие годы знакомства. Феликс, обычно такой сдержанный в ласках, теперь постоянно искал прикосновений. Его пальцы то запутывались в волосах Хана, то рисовали невидимые узоры на его спине, то просто лежали на его бедре, как будто проверяя: ты здесь? ты все еще со мной? А Хан... Хан летал на седьмом небе от счастья. Каждое утро он просыпался с трепетом. Не исчезнет ли это чудо? Не очнется ли он совсем один на холодной кровати в своей комнате? Но нет, каждое утро его встречало теплое тело любимого, прижимающегося к нему во сне, его тихое, ровное дыхание, его рука, бессознательно ищущая Хана даже в царстве Морфея. Они готовили вместе. Феликс вечно всё проливал и ронял, а Джи убирал за ним, смеясь. Смотрели фильмы, вернее, делали вид, что смотрят, потому что через двадцать минут неизменно оказывались в объятиях друг друга. Даже просто молча сидели на балконе, наблюдая за закатом, и это молчание было слаще любых слов. И самое удивительное, ни разу за все это время Феликс не вспылил, не съязвил, не сделал того жестокого выражения лица, от которого у Хана всегда сжималось сердце. Хан ловил себя на том, что улыбается без причины, что по утрам просыпается с легким сердцем, что даже головная боль Феликса в утро воскресенья, после того, как он все же уговорил Хана открыть бутылку вина, не омрачила его счастья, потому что Ли стонал и ворчал, прижимаясь к нему, а не отталкивал, как раньше. И когда в воскресенье вечером они лежали, уставшие и счастливые, Хан вдруг подумал о том, что боится завтрашнего дня. Боится, что этот волшебный пузырь лопнет, что все вернется на круги своя. Но затем Феликс повернулся к нему, посмотрел в глаза. И Хан понял: что бы ни случилось дальше, эти два с половиной дня навсегда останутся в его памяти как самое чистое, самое настоящее счастье.