Смерть Камелии

Флешбек

      Юнги лежал на кровати, не двигаясь, словно его тело давно перестало принадлежать ему и существовало отдельно от сознания, став тяжёлой, безвольной оболочкой, оставленной в этом пространстве без цели и смысла. Он не видел себя со стороны, но даже без зеркала знал, выглядел он так, будто из него медленно и методично вытянули всё живое, оставив лишь бледную тень человека, которым он был когда-то. Взгляд его был прикован к потолку, и он не пытался сосредоточиться ни на одной трещине, ни на игре света, потому что мысли больше не складывались в формы, не превращались в слова, а существовали где-то на уровне глухого давления в груди, где даже боль уже не имела чёткого очертания.       Он не думал, и это было самым страшным. Не было ни паники, ни отчаяния, ни желания что-то изменить, потому что желания вообще перестали существовать. Он просто лежал, позволяя времени растягиваться до бесконечности, и в этом безразличии было нечто окончательное, будто жизнь не оборвалась, а тихо, почти незаметно вышла из него, не оставив после себя ни следа.       Это чувство знакомо тем, кто пережил слишком многое: момент, когда ничего больше не хочется, когда исчезает даже интерес к собственной боли, когда мир перестает задавать вопросы и ты сам больше не ищешь на них ответы. Пустота заполняет всё не внезапно, а медленно, методично, вытесняя эмоции, воспоминания, надежду, оставляя лишь сухое осознание того, что когда-то ты был другим.       Когда-то Юнги был тем, кто поддерживал. Тем омегой, который находил слова для тех, кто ломался, который умел смотреть в глаза страху и убеждать других, что даже самый тёмный период не конец, что всегда остаётся возможность сделать вдох и пойти дальше. Он защищал, закрывал собой, говорил уверенно и спокойно, потому что верил в то, что говорил. И именно это осознание теперь разъедало его изнутри сильнее всего: если он сам был опорой, если он был тем, кто не позволял другим сдаваться, то почему теперь он лежит здесь, сломленный, обессиленный, ставший заложником собственных ощущений и воспоминаний, из которых невозможно выбраться. Квартира, в которой он находился, была небольшой, но продуманной до мелочей: светлые стены, минимализм в формах, аккуратная мебель, и при этом множество деталей, создающих ощущение французского уюта книги, расставленные без показной симметрии, мягкий текстиль, приглушённый свет ламп, предметы, в которых жила память о прошлом. Раньше это пространство дышало жизнью, теплом, спокойствием, но теперь всё было покрыто тонким слоем пыли, словно время остановилось в тот момент, когда Юнги перестал в нём участвовать. Он не помнил, когда в последний раз мылся, ел или вставал по собственной воле, потому что дни и ночи слились в одно бесформенное состояние, лишённое структуры и смысла. Единственное, что оставалось в памяти отчётливо и болезненно ясно, тот вечер, который никак не заканчивался. Он помнил свои крики, помнил боль, помнил ощущение, будто тело перестало быть его собственным, будто границы исчезли, а вместе с ними исчезло и чувство безопасности. Этот вечер жил в нём, повторялся снова и снова, даже сейчас, в тишине квартиры, в неподвижности, которая должна была успокаивать, но лишь усиливала внутреннее напряжение. Юнги не знал, что несколько дней провёл в квартире Чонгука, не помнил непрекращающегося гула телефона, не осознавал, что Хосок и Тэхен подняли на ноги весь Сеул, что его искали, ждали, боялись не найти. Для него этот мир перестал существовать, сузившись до одной комнаты, одной кровати и ощущения тяжести, которая не отпускала ни на мгновение. Он знал только, кто привёл его сюда накануне, и этот факт вызывал у него отвращение, смешанное с усталой злостью. Чтобы что? Чтобы согреть? Чтобы не было так одиноко? Или чтобы спрятать, скрыть, не позволить правде выйти наружу? Юнги не находил в себе сил задать эти вопросы вслух, потому что ответы, которые он интуитивно чувствовал, были слишком неприятны. Следы слез давно высохли на его лице, глаза оставались опухшими, губы искусанными, а впалые щёки были немым свидетельством недель, за которые он потерял больше, чем вес или сон. И рядом с кроватью сидел человек, ставший воплощением его боли и ненависти, тот, чьё присутствие вызывало внутри глухое, липкое чувство отторжения. Юнги слышал голос Чонгука, но не понимал слов, потому что они не доходили до него, растворяясь в пустоте, и всё, что он ощущал, было отвращением и злостью, настолько сильными, что они должны были бы дать силы встать, ударить, уйти, но вместо этого лишь сковывали его, удерживая в этом состоянии. Он ненавидел его всем сердцем и не понимал, что мешает ему прийти в себя, почему он не позвонил Хосоку, почему не попытался связаться с Тэхеном, который не находил себе места, не зная, где его омега, и который, не подозревая всей правды, просил Чонгука подключить связи и помочь в поисках. А Чонгук… Чонгук был трусом, который спрятал Юнги, потому что не хотел отвечать за содеянное, потому что проще было прикрыть все, врачами и ложным участием, чем признать собственную вину и принять последствия. Он не хотел ответственности, не хотел осуждения, не хотел смотреть в глаза тем, кто имел право знать правду, и потому убеждал себя, что делает все возможное, что он не бросил, что он помогает. Но Юнги знал, даже не осознавая до конца, что за всем этим стоит страх. И всё же Чонгук знал одну вещь, одну правду, которая меняла всё и могла изменить дальнейшее, если бы Юнги о ней узнал. О том, что в ту ночь, потеряв себя, он приобрёл другое, и это знание было тем грузом, который Чонгук носил в себе, пока Юнги лежал здесь, не подозревая, что его жизнь уже никогда не будет прежней.

Конец флешбека

Сидели втроем за длинным столом переговорной, залитой ровным, почти холодным светом, в котором не было ничего личного только стекло, металл и идеально выверенное пространство, созданное для сделок, решений и масок. Чонгук смотрел на человека, которого знал с детства, с которым делил слишком много воспоминаний, чтобы сейчас позволить себе смотреть на него открыто, и потому делал вид, будто видит его впервые, будто между ними никогда не было ни общих ночей разговоров, ни дружбы, ни доверия, а есть лишь формальное знакомство, возникшее ради одной-единственной цели, проекта, который строила его компания. Тэхен сидел напротив, расслабленно откинувшись на спинку стула, и в этой кажущейся легкости было что-то нарочитое, будто он сознательно держал дистанцию, не позволяя прошлому проступить в настоящем. Намджун, напротив, был сосредоточен и собран, перелистывал документы, делал пометки, говорил спокойно и уверенно, как человек, привыкший вести переговоры и контролировать ход беседы. — Гук, что ты думаешь над этой идееи? — голос Намджуна внезапно выдернул Чонгука из мыслей, в которые он успел провалиться, глядя не на чертежи и не на цифры, а на знакомый профиль напротив. — А… — Чонгук слегка дёрнулся, словно его окликнули слишком громко, и, сделав короткую паузу, чтобы собрать рассыпавшееся внимание, продолжил уже более ровно: — Думаю, если вы между собой договоритесь по ключевым моментам, я не стану возражать против реализации этой идеи со стороны нашей компании. Тэхен усмехнулся,едва заметно, почти лениво, но в этом движении было достаточно, чтобы Чонгук поднял на него взгляд. И в тот самый момент, когда их глаза встретились, по позвоночнику Чонгука снова прошел тот самый холодный, неприятный импульс, похожий на дрожь, которую невозможно объяснить логикой. Это ощущение он ненавидел, потому что оно напоминало: прошлое никуда не делось, как бы он ни старался вести себя так, будто между ними ничего нет. — Я предварительно не стал отправлять свои эскизы для музея восточной культуры, — заговорил Тэхен, отводя взгляд и переводя внимание на документы, — но после того, как получил концепцию от Намджуна, должен признать, что сама идея мне действительно понравилась. Обычно я беру проекты строго по очереди, не делая исключений, однако именно ваш проект меня по-настоящему заинтересовал. Сроки, насколько я помню, вы обозначали достаточно сжатые? — Полтора года, — спокойно ответил Намджун, закрывая папку и сцепляя пальцы в замок, — при оптимизации процессов и четком взаимодействии команд мы вполне можем уложиться и в год, не жертвуя качеством и концептуальной целостностью. Мы уже провели предварительный анализ рисков, оценили нагрузку и финансовую составляющую, поэтому, если вы принципиально согласны, я дам нашим юристам распоряжение подготовить пакет документов и направить вам предварительную версию для ознакомления, чтобы мы могли заранее согласовать спорные моменты и избежать затяжных правок на поздних этапах. Тэхен кивнул, выслушав его внимательно, без спешки, как человек, привыкший взвешивать решения. — Такой подход меня устраивает, — ответил он, — особенно если мы сможем сохранить художественную свободу в рамках утверждённого бюджета. Для меня важно, чтобы музей не выглядел коммерческим проектом, а оставался пространством смысла и диалога с культурой. Если мы договоримся по этим пунктам, я готов включиться в работу. Встреча подошла к концу без лишних слов. Они поднялись почти одновременно, обменялись формальными жестами, пожали друг другу руки, и в этом рукопожатии не было ничего лишнего — только деловая вежливость. И все же, когда Тэхен сжал ладонь Чонгука чуть крепче, чем того требовал этикет, и сказал: — Рад был встрече. Надеюсь на хорошее сотрудничество.       В груди Чонгука что-то неприятно кольнуло, будто эти слова задели не деловой интерес, а нечто гораздо более глубокое и болезненное, о чеем он предпочитал не думать. Когда Тэхен вышел из переговорной, дверь тихо закрылась за ним, оставив после себя слишком ощутимую тишину. Чонгук остался стоять, глядя в одну точку, и снова ушел в себя так глубоко, что не заметил, как Намджун подошел ближе. — Алло, Земля вызывает тебя, — с легкой иронией сказал он, — где ты летал всю встречу? Чонгук не ответил сразу. Он медленно выдохнул, провёл рукой по лицу и наконец произнёс: — Думаю, мне нужно выпить. Намджун нахмурился, внимательно глядя на него, уже без шуток. — Чонгук, может, ты уже расскажешь, что с тобой происходит? — сказал он тише. — Как-никак, я не только твой коллега. Я могу быть и другом.       Слово «друг» отозвалось в Чонгуке странным, болезненным эхом. Намджун действительно был его другом. Как и Тэхен. Людьми, которым он когда-то доверял без оглядки. И всё же в тот вечер, когда всё пошло не так, он смог обратиться только к Мингю. Чонгук опустил взгляд, погружаясь в воспоминания, и в голове невольно возник вопрос, от которого стало еще тяжелее: осудил бы его Намджун, если бы знал, что именно он натворил тогда? И смог бы назвать его другом после этого? Ответа на этот вопрос Чонгук пока не находил.

____________________________________

      Бар дышал ленивым, обволакивающим теплом, в котором хотелось забыться: приглушенный свет растекался по тёмному дереву, стеклу и коже, музыка текла густо и мягко, не навязываясь, а лишь заполняя пространство между людьми, а в воздухе смешивались алкоголь, сладкие феромоны и ощущение чужой, временной свободы. Внизу, за пределами VIP-зоны, омеги смеялись слишком громко, альфы позволяли себе лишние прикосновения, и в этих движениях было столько жизни, что Чонгуку становилось почти физически больно, он смотрел на это как на чужой праздник, в который его больше не пускали.       В VIP-кабинке было тише, плотнее, интимнее, словно стены специально создавали пространство для разговоров, после которых уже нельзя будет сделать вид, что ничего не произошло. Чонгук сидел, развалившись на диване, медленно вращая в пальцах стакан с ромом, и этот монотонный жест был единственным, что удерживало его от того, чтобы просто встать и уйти, потому что он слишком хорошо знал: если Намджун начал разговор — он его не отпустит.       Намджун сидел напротив, расслабленный только внешне, с тем самым выражением лица, за которым всегда скрывалась привычка докапываться до сути, и спустя пару минут молчания сказал прямо, без подготовки, словно ножом по живому: — Чонгук, хватит, — его голос был спокойным, но в этом спокойствии было больше угрозы, чем в крике. — Может, ты уже перестанешь изображать, что все заебись, и скажешь мне, что с тобой происходит последние полгода? Чонгук резко поднял на него взгляд, на секунду даже округлив глаза, а потом криво усмехнулся, как человек, загнанный в угол. — Ты сейчас серьезно? — протянул он, покручивая стакан. — Мы пришли пить или ты решил сыграть в психотерапевта? — Не съезжай, — Намджун даже не улыбнулся. — Я не Чимин, мне лапшу вешать не надо. Чонгук выдохнул сквозь зубы. Чёрт. Конечно, Намджун заметил. Он всегда все замечал, будто у него внутри был встроен гребаный радар на ложь и слабость. — Чимин, — продолжил Намджун, чуть наклоняясь вперед, — до сих пор не знает, что ты переехал. И это, знаешь ли, нихуя не нормально. Раньше мы ночевали либо у меня, либо у тебя, а потом ты как бы между делом сказал, что съехал, и все. Тишина. Ни одного приглашения. Ни одной вечеринки. И я начал, блять, волноваться. Чонгук резко поставил стакан на стол, так что ром плеснулся. — Юнги, — сказал он глухо. — Кто, блять? — Намджун нахмурился. Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке было больше ненависти к себе, чем иронии. — Омега. Мой. Точнее… — он замолчал, словно слово застряло в горле. — Омега, на котором я женат. Повисла тишина. — Ты сейчас либо пьяный в ноль, либо ебанулся, — медленно сказал Намджун. — Повтори. — Я женат, Джун, — повторил Чонгук тихо. — Тайно. Уже несколько месяцев. — Что, блять, — Намджун резко выдохнул. — Ты хочешь сказать, что всё это время трахался на стороне? — Я не изменяю Чимину, — резко отрезал Чонгук, наливая себе ещё. — По крайней мере не так, как ты сейчас думаешь. Все гораздо хуже. — Так, — Намджун усмехнулся без веселья. — Давай, удиви меня. Чонгук замолчал, сжимая стакан так, что побелели костяшки. — Я люблю Чимина, — сказал он наконец. — Только его. Я хочу с ним семью. А Юнги… Юнги — это моя вина. Мой страх. Моя ошибка. — Если ты так говоришь об омеге, с которым у тебя брак, значит ты уже натворил не простое, — жестко сказал Намджун. — Рассказывай. — Меньше полугода назад я напился в отеле, — голос Чонгука стал глухим. — Все летело к чертям, я разосрался с Чимином, и я был настолько пьян, что когда дверь открылась, я был уверен — это он. Но это был Юнги. Намджун медленно выдохнул. — И? — Он пришел с бутылкой, — Чонгук закусил губу. — Я до сих пор не понимаю, зачем. После той ночи он почти не говорит. И я… — он поднял взгляд к потолку. — Я им воспользовался. — Блять, — Намджун резко закрыл глаза. — Ты серьезно это сейчас говоришь? — Я жалею об этом каждый день, — глухо сказал Чонгук. — Подожди, — Намджун поднял руку. — Он знал, в каком ты состоянии? — Да. — Чонгук, — сказал Намджун после долгой паузы, уже тише, не так резко, словно сам не был уверен, хочет ли услышать ответ, — я сейчас скажу вещь, которая мне самому не нравится, но я должен её проговорить, потому что иначе у меня в голове всё это просто не складывается. Он провёл ладонью по лицу и выдохнул. — Если омега сам пришёл к тебе, да еще и с алкоголем, если он знал, что ты пьян, молодой, богатый и, блять, очевидно не в лучшем состоянии, — Намджун поднял на него взгляд, в котором мелькнуло что-то почти умоляющее, — то, возможно… возможно, он хотел этого сам. Или хотя бы думал, что хочет. Он замолчал, словно проверяя на вкус собственные слова, а потом добавил, уже жестче, будто злясь на себя за эту мысль: — Я не говорю, что это правильно. И не говорю, что это снимает с тебя ответственность. Я просто пытаюсь, чёрт возьми, найти хоть какое-то объяснение, при котором ты не выглядишь абсолютным чудовищем, потому что если все было не так , тогда мне вообще непонятно, как с этим жить и что о тебе думать. Он снова сделал глоток и резко поставил стакан. — Но даже если на секунду допустить эту хуйню, Чонгук, — его голос стал холодным, — это все равно не отменяет того, что ты изменил Чимину. И это самое дно — Да. Но он не хотел этого, Джун. Он вообще не такой. — А ты, значит, решил, что раз он пришел, то можно? — Намджун смотрел на него с холодной яростью. — Ты понимаешь, как это звучит? Чонгук молчал. — Почему ты на нем женился? — продолжил Намджун. — Кто тебя прижал? — Никто, — горько усмехнулся Чонгук. — Это была моя идея. Потому что я знал, кто он. Он друг Хосока. Он был омегой Тэхена, с которым... они были вместе больше года. Намджун налил себе и залпом выпил. — И ты просто… спрятал его? — спросил он, сдерживая злость. — Да, — кивнул Чонгук. — Я испугался. Чимина. Скандала. Тэхена. Хосока. И того, что Юнги может не выдержать. Я записал его к врачу, поставил охрану и просто навещаю. — «Навещаешь», блять, — Намджун резко поставил стакан. — Ты из омеги сделал объект наблюдения. Ты вообще слышишь себя? — Я знаю, — прошептал Чонгук. — И мне от этого не легче. — А Тэхен? — жестко спросил Намджун. — Все думают, что Юнги изменил ему со мной. — Ты это сказал? — Юнги..., — голос Чонгука сорвался. — ... когда узнал, что беременный. В следующую секунду Намджун ударил. — Это за него, — прошипел он. — Он беременный, а ты сидишь и пьешь ром, сука. Чонгук даже не дёрнулся. — А что мне делать? — хрипло спросил он. — Что мне, блять, сказать Чимину? — Тебя это не остановило, когда ты лез в чужую постель, — холодно ответил Намджун. — И Тэхен узнает когда нибудь про это. — Я знаю. — Я не буду прикрывать тебя, — после паузы сказал Намджун. — Но я не оставлю омегу, которому ты разрушил жизнь. Я буду помогать. Хочешь ты этого или нет. Говори адрес. Чонгук выдохнул впервые за вечер. — Прости, — сказал он тихо. — Мне жаль. — Мне тоже, — ответил Намджун. — Потому что ни Чимин, ни Тэхен, особенно этот омега не заслужили такой боли.

Флешбек

      Чонгук шагал по узким улочкам Пусана, только что вернувшись из-за границы после долгих месяцев учебы, когда мир вокруг казался одновременно знакомым и чужим, а каждый звук, запах и движение города вызывал странное чувство, будто он снова учится дышать своей родиной. Береговой район был заполнен светом заходящего солнца: лёгкий ветер с моря доносил солоноватый запах воды, а лёгкие волны разбивались о камни, переливаясь золотыми бликами, словно приветствуя его возвращение. Здесь, на набережной, люди неспешно прогуливались, кто-то катил велосипеды, кто-то сидел на скамейках с книгой или кофе в руках, а вдали шумела популярная кафешка с террасой прямо у моря, где молодёжь и туристы смеялись, наслаждаясь морским воздухом и теплыми лучами заката.       Чонгук зашел в эту кафешку, заказал кофе и вышел на набережную, усевшись на скамейку, чтобы размяться и дать себе минуту подумать, пока солнце касалось его лица, а морской бриз играл с волосами, слегка отбрасывая теплые блики на плечи. Внезапно услышал тихий, мягкий голос: — Извините, могу присесть? Он поднял взгляд, и перед ним стоял ангел. Настоящий ангел, такой милый, что Чонгук потерял дар речи. Омега будто был словно создан для того, чтобы останавливать дыхание: узкие, сияющие глазами, в которых играли искорки веселья, улыбка с лёгкими ямочками на щеках, волосы идеально уложены под стильную беретку, а аккуратный, но необычайно красивый стиль подчеркивал его естественную элегантность — все это делало его одновременно милым и чарующе притягательным, так что Чонгук не мог сдержать дрожи в голосе. — А… я… я… — пробормотал Чонгук, протягивая руку, совершенно не зная, как себя вести. — Чимин, — улыбнулся омега, наклонив голову чуть вбок, глядя прямо на него, и в этом взгляде было столько простоты и тепла, что Чонгуку стало неловко. — Так мне можно присесть? — Ах, да… — смущённо пробормотал Чонгук, садясь, — просто… ты… ты невероятно красивый, никогда не встречал таких красивых омег. Чимин лишь улыбнулся и тихо насмешливо сказал: — Ты мне льстишь, иначе это был бы самый банальный подкат в моей жизни. Он посмотрел на Чонгука, глаза блестели в мягком закатном свете: — Что пьешь? — Сейчас… — Чонгук вскочил и поспешил обратно в кафешку, смущение накатывало волнами, и он чувствовал, что каждый шаг дается с трудом. Через десять минут он вернулся с ещё одним стаканом кофе, протянул его Чимину, держа руки слегка дрожащие. Чимин взял стакан и так сильно расхохотался, что Чонгук почувствовал себя абсолютно нелепо: он всегда смеялся над фильмами, где альфы выглядели глупо и неловко, но не верил, что это может быть в реальной жизни, а теперь сам оказался именно в такой ситуации. — Ладно, — сказал Чимин, вытирая слезы смеха, — уже вижу, что ты собираешься все взять в свои руки. Чонгук с трудом выдохнул, чувствуя одновременно смущение, восхищение и странное тепло внутри, потому что этот короткий момент, этот случайный встреченный омега, вдруг сделал его возвращение в город чем-то живым, ощутимым и невероятно настоящим.

Конец флешбека