Смерть Камелии

      Юнги вышел из клиники доктора Ён так же, как выходил в прошлый раз.И позавчера. И неделю назад. Дверь мягко закрылась за спиной, отсекая стерильный запах лекарств и приглушённые голоса, но облегчения не принесла. Апрельский воздух встретил его прохладой. Юнги машинально поправил куртку и пошёл к реке Хан. Ноги сами несли его туда, к той самой лавочке, ставшей почти привычной. Снова лавочка. Снова река. Снова он. Он сел, не раздумывая, не выбирая позу, не оглядываясь по сторонам. Просто опустился и замер, глядя на медленно текущую воду. В такие моменты мысли не роились и не спорили между собой их просто не было. Было только существование. Тихое, пустое, ровное. Вы знаете это чувство? Когда ты не думаешь. Не анализируешь. Не переживаешь. Когда ты просто есть. Юнги больше не тревожили привычные мелочи: внешний вид, распорядок дня, недоделанные дела. Его не пугал завтрашний день и не интересовало будущее. Даже собственное тело казалось чем-то отстранённым, чужим. Он не думал о том, что внутри него растёт ребёнок. Его ребёнок. Нежеланный. Не та семья, о которой он мечтал. Не любовь, не выбор, не счастье. А следствие насилия. И самое страшное,, своего насильника Юнги видел каждый день. Но не ненавидел. Не кричал. Не срывался. Он просто смотрел на него с безразличием, пустым, холодным, почти равнодушным. Раньше Юнги сказал бы себе жёстко, без жалости: «Вставай. Не будь идиотом. Из-за какого-то ничтожества, ниже червя, ты готов утянуть себя в бездну? Каким надо быть дураком, чтобы отпустить руку?» Но, как оказалось, можно. Можно отпустить. Можно упасть. Ты понимаешь это состояние только тогда, когда тебя сравняли с землей. Когда ты сам оказался на этом уровне. Человек, который никогда не надевал твою обувь, не поймет, как трудно в ней идти. Почему другие смогли, почему других поддержали, а его нет? Поддержка… Почему именно сейчас Юнги был уверен, что останется без нее? Он знал, что сделала бы его любовь. Знал, как поступил бы его верный друг. И все равно сам закрыл эту дверь. Сам позволил этому случиться. Почему? Трусость? Может, он такой же трус, как и тот, кто сломал его жизнь. Оказалось, что ни должность, ни образование, ни социальный статус не защищают от боли. Он вдруг понял тех омег, о которых раньше думал с высока: что они не выбираются лишь потому, что кроме деревни и одного альфы ничего не видели. Оказалось, дело не в этом. Дело в том, как ломается разум. — Привет, — раздалось рядом. Голос вырвал его из пустоты, и Юнги чуть заметно вздрогнул. Он медленно повернул голову. Перед ним стоял альфа, высокий, статный, аккуратно одетый. Классический образ, но без излишней строгости: под курткой теплый свитер, коричневые брюки, и шарф, который выглядел самым теплым предметом в этом холодном апреле. — На улице холодно, — снова заговорил альфа. — Ты не слишком легко одет? Юнги не ответил. Он снова посмотрел на реку. — Меня зовут Намджун. Ким Намджун, — альфа попытался улыбнуться. Омега даже не повернул головы. На самом деле Намджун наблюдал за Юнги с самого утра. Его насторожило, что омега сидит у лавочки уже четвертый час неподвижно, безразлично. Возможно, потому что у него самого был брат. Омега по имени Союн. Тот тоже мог забывать есть, мог подолгу молчать, глядя в одну точку. Единственная семья Намджуна. Брат,умерший много лет назад. Олицетворение света и доброты, с которым судьба обошлась слишком жестоко. Может, Союн хорошо знал Джуна. Но Джун, похоже, так и не узнал своего брата до конца. — Ты долго тут сидишь, — сказал он и тут же поспешил добавить, — Я не сталкер. Просто сидел неподалеку и заметил тебя… Может, хочешь что-нибудь попить? Ответа не было. — Я присяду, если ты не против, — добавил Намджун, уже устав стоять. Он сел с краю лавочки, места почти не осталось, Юнги занимал середину. Намджун не стал приближаться.— Я архитектор, — начал он спокойно. — Решил немного прогуляться. Люблю ходить пешком, хотя сегодня я на машине. Знаешь, мне тяжело далось получить права, — он мягко улыбнулся. — А ты на машине? Юнги молчал. — Скоро май. Потом лето придет. Есть какие-нибудь планы? — он на секунду замялся. — Ты, наверное, думаешь, что я странный… Но я просто хотел поговорить. Ты выглядишь отстраненным. И одиноким. Тишина. — Я тоже иногда чувствую это, — продолжил Намджун, не требуя ответа. — Когда кажется, что никто не понимает. У меня есть друзья, работа, деньги, квартира. Все стабильно. Но иногда даже в компании я чувствую одиночество. Не потому что меня не поддерживают — просто потому что я так чувствую. И никто в этом не виноват. Он говорил спокойно, без нажима. — Я живу той жизнью, которую хотел. В тишине, в гармонии. Хожу в музеи, общаюсь с разными людьми — младше, старше. И знаешь… это одиночество не всегда плохо. Иногда это именно то одиночество, которое нужно. Говорят ведь, что настоящая жизнь начинается с любви к себе, — Юнги подтянул ноги к груди и обнял их руками. — Я как говорил архитектор, — добавил Намджун после паузы. — И мне всегда казалось, что жизнь — как скульптура. Мы лепим ее, ошибаясь, ломая, переделывая. И иногда проигрывать — тоже часть пути к победе. — Омега не шелохнулся. Его нос покраснел от холода. Тогда Намджун молча снял с себя шарф и аккуратно накинул ему на плечи.       Намджун уже не ждал ответа.       Он вообще редко ждал его от людей, за годы он научился говорить не для реакции, а для тишины между словами. Он смотрел вперед, туда же, куда смотрел омега, на медленную реку, и только иногда переводил взгляд на его профиль осторожно, словно боялся спугнуть. — Знаешь… — голос у него стал тише, ниже. — Я недавно перечитывал одну книгу. «Скорбь Сатаны». Он усмехнулся уголком губ, но в этой улыбке не было веселья. — Странная книга. Многие думают, что она про дьявола. А она, на самом деле, про людей. Про нас. Про то, как легко продать себя, даже не заметив, что сделал это добровольно. - Он сделал паузу, поправляя шарф на плечах омеги медленно, почти не касаясь. — Там Сатана не выглядит чудовищем. Он умный, спокойный, даже… справедливый. И в какой-то момент ты ловишь себя на мысли, что он говорит разумные вещи. А потом понимаешь: самое страшное это не зло. Самое страшное — равнодушие к собственной душе. Намджун вдохнул глубже. — Главный герой получил все: деньги, признание, свободу. Но потерял способность чувствовать по-настоящему. И вот это одиночество… — он слегка качнул головой. — Оно другое. Не то, о котором я говорил раньше. Не тихое, не желанное. А пустое. Такое, где ты сам себе становишься чужим. Он посмотрел на Юнги внимательнее, но все еще не требовательно. — Иногда мне кажется, что люди, которые долго сидят вот так… — он кивнул на реку, — не бегут от мира. Они просто пытаются не потерять себя. Потому что, если честно, мир довольно настойчиво предлагает нам сделки. Быть удобным. Быть сильным. Быть «нормальным». Намджун тихо выдохнул. — А книга будто спрашивает: а ты кем хочешь быть, если у тебя отнять все лишнее? Он замолчал. Не потому что слова закончились — потому что некоторые мысли нельзя говорить дальше, если их не готовы услышать. Через пару секунд он добавил почти шепотом: — Я не знаю, почему ты здесь. И не буду спрашивать. Но если вдруг тебе кажется, что ты потерял что-то важное… — он чуть повернул голову. — Иногда это не потеря. Иногда это пауза. Чтобы не продать себя по ошибке. Он снова замолчал. И впервые за все это время не почувствовал себя одиноким, даже если омега так и не сказал ни слова.

_________

      Чонгук вернулся домой раньше обычного. Машина еще не успела полностью остыть, а в груди уже было неприятное, тянущее чувство — словно что-то давило изнутри, не давая спокойно дышать. После вчерашнего разговора с Намджуном ему стало не по себе. Слова друга застряли в голове, повторялись снова и снова, как заевшая пластинка. Он не знал, сможет ли когда-нибудь попросить прощения так, чтобы это действительно облегчило боль Юнги. Не формально. Не потому что «надо». А по-настоящему. Так, чтобы не было поздно. Чонгук прошелся по дому. Пусто. Слишком пусто. Дом, который должен был быть живым, казался декорацией стенами без содержания. Ни звуков, ни запахов, ни следов чьего-то присутствия. Даже эхо шагов звучало здесь глухо и неуютно. Он открыл дверь в комнату Юнги. И внутри стало еще тяжелее. Ничего. Кроме одежды. И лекарств. Аккуратно сложенные упаковки, пузырьки, блистеры — на тумбочке, в ящике, на полке. Ни косметики. Ни гаджетов. Ни ноутбука. Ни книг. Ни мелочей, которые обычно выдают человека, его вкусы, привычки, интересы. Ничего. — Какой же я дурак… — тихо выдохнул Чонгук. Он сам удивился, что вообще думал, будто Юнги может чем-то заниматься в этих четырех стенах. Чем? Смотреть в потолок? Лежать? Может, поэтому он тогда так усердно убирался, просто чтобы не думать. Чтобы хоть как-то отвлечься. Дурак. Перед глазами невольно встал дом Чимина, теплый, живой, наполненный. Комнатные растения на каждом углу, игрушки, декоративные мелочи, картины, гирлянды. Даже шторы там были разных оттенков, будто каждая комната дышала по-своему. А здесь… зНе отличить от больничной палаты. И то, даже в больнице, казалось, было уютнее. Чонгуку стало не по себе. Намджун был прав. Так нельзя. Нельзя было просто отстраниться, оставить все на самотек. Он мог бы подумать. Мог бы не уходить. Мог бы попробовать говорить не дежурное «как дела?» и «ты был у врача?», а по-настоящему. — Какая же я скотина… — прошептал он. Он остановился посреди коридора, сжал кулаки, потом медленно разжал. Решение пришло не сразу, но четко. Он накупит сюда всего. Не сегодня — нет. Сначала нужно найти подход к Юнги. Хоть крошечный. Хоть минимальный. Но это тоже шаг. Чонгук переоделся и пошел на кухню. Юнги должен был скоро вернуться обычно в это время он уже приходил. Хотя бы приготовить. Хотя бы это.Он достал креветки, промыл их, аккуратно очистил, разложил на доске. Поставил вариться рис, следя, чтобы зерна не разварились, чтобы остались рассыпчатыми. На сковороде разогрел масло, добавил чеснок кухня наполнилась теплым, насыщенным ароматом. Потом соус: сливочный, острый, густой, с характерной сладковатой ноткой динамита.Он мешал медленно, сосредоточенно, словно от этого зависело что-то важное. И только сейчас заметил, насколько здесь все неудобно. Полки. Слишком высоко. Он поднял взгляд и нахмурился. Как Юнги вообще до них дотягивался? Омега и так был худым, маленьким, а теперь еще и беременным. Чонгук стиснул зубы. Он посмотрел вниз и понял, что на кухне нет ковра. Вообще. Холодный пол, голый, пустой. И… тапочек тоже не было. Ни одной пары. — Господи, — выдохнул он. — Какой же я идиот. Он закончил готовку, разложил еду по тарелкам, аккуратно, почти старательно. И только тогда осознал: в доме нет половины того, что вообще нужно для жизни. Но он даже не подумал об этом раньше. Потому что Юнги не говорил. А он… не спрашивал. И даже если бы спросил ответил бы тот? Мысли оборвались, когда он услышал звук входной двери. Юнги пришел.Чонгук обернулся и сердце сжалось. Омега выглядел, как всегда, плохо. Слишком худой. Слишком бледный. Сутулый. Куртка висела на нем, будто была на размер больше. На шее знакомый шарф, который Чонгук почему-то сразу не узнал. Сам Юнги, кажется, тоже не придавал ему значения. Боже… мелькнуло в голове. Он же беременный. Ему нужно есть. Много. И нормально. И еще он обязательно должен лично ездить к врачу. Не отчеты от охраны, не звонки. Лично. — Я… — Чонгук сглотнул. — Я приготовил поесть. Я буду на кухне. Голос прозвучал неуверенно, почти виновато. Юнги не ответил. Он просто прошел мимо и направился в спальню. Чонгук знал, ему нужно поесть. Но омега не хотел принимать этот жест. Не от него. Чонгук все-таки подошел к двери спальни и осторожно приоткрыл ее. Юнги лежал на кровати, свернувшись клубком, укрывшись одеялом с головой. — Креветки с рисом… — тихо сказал альфа. — В соусе. Я надеюсь, ты ешь… да? Тишина. — Юнги… — он сделал шаг вперед, но остановился. — Тебе нужно есть. Хотя бы ради ребенка. Омега не ответил. Он лишь чуть глубже ушел под одеяло, словно хотел исчезнуть. И в этот момент Чонгук понял: он опоздал не сегодня. Он опаздывал уже очень давно.

________________

Омега снова сидел на лавочке у реки Хан. В той же одежде, что и вчера: куртка, привычно висящая на плечах, темные брюки, кроссовки, потерявшие форму. Только шарфа не было. Того самого, вчерашнего. Казалось, Юнги настолько привык к собственной одежде, к этому состоянию вечного «как есть», что даже не заметил его отсутствия. Он не вспоминал о тепле, не думал о холоде, тело существовало отдельно от сознания. Река текла спокойно. Ветер шелестел молодыми листьями, трогал волосы, касался щек мягко, почти осторожно. И снова голос. В то же время. С той же интонацией. — Привет, ты снова тут сидишь? — раздалось рядом. Юнги не повернул головы. Намджун улыбнулся не широко, скорее тепло, будто сам себе. Он все еще не мог понять, почему омега возвращается именно сюда. Что именно держит его на этой лавочке. Но и спрашивать не стал. — Я принес тебе чай, — сказал он, протягивая стаканчик. — После вчерашнего разговора я решил сходить поесть морепродукты. Знаешь… суши в Корее и в Японии так отличаются. Ты был в Японии? Ответа не последовало. Намджун вздохнул тихо, без раздражения. — У меня вообще не самый идеальный набор привычек, — продолжил он, будто между делом. — Я курю. И пью. Хотя алкоголь я почему-то не воспринимаю как что-то совсем плохое… Скорее как расслабление. Если, конечно, доза не как у алкоголика. Он усмехнулся. — Люблю ром. И, конечно, соджу. Знаешь… как-нибудь мы могли бы с тобой пойти выпить. Он замолчал, не ожидая реакции. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова заговорил уже серьезнее, — Я вчера сказал тебе про одиночество, — тихо начал он спустя время, — А потом вспомнил одну историю, — он смотрел на воду, словно говорил не только Юнги, но и самой реке. — Ты знаешь адмирала Ли Сун Сина? Его сейчас вспоминают как героя. Как символ силы. Но был момент, когда его лишили звания, посадили в тюрьму, унизили. Его били. Морили голодом. Намджун чуть улыбнулся грустно. — И знаешь, что он писал в дневнике? Не о мести. Не о ненависти. Он писал, что ему стыдно за то, что он больше не чувствует уверенности в себе. Он сомневался. Он был сломлен. Человек, которого мы сегодня ставим на пьедестал, тогда просто существовал. День за днем. И этого оказалось достаточно, чтобы однажды снова встать. Ветер тронул ветки деревьев. — Мне кажется, люди часто забывают, что история это не только победы. Это долгие периоды, где ничего не происходит. Где человек просто живет, не понимая, зачем. Он помолчал. — Или, например, король Седжон. Великий реформатор. Создатель хангыля. Его называют мудрым, справедливым. Но под конец жизни он почти ослеп, постоянно болел, страдал от боли. В его записях есть слова о стыде за слабость, за то, что он не может быть тем королем, каким хочет. Намджун тихо выдохнул, — и все равно он продолжал. Не потому что был сильным. А потому что был живым. Он повернулся к Юнги чуть ближе, но не нарушая границ. — Мы часто думаем, что если чувствуем пустоту, значит с нами что-то не так. Но пустота это тоже состояние. Даже у тех, кого потом называют великими. Намджун снова посмотрел вперед. — Я однажды читал интервью одного корейского политика. Его имя сейчас знают все. А тогда он был никем. Он говорил, что самый тяжелый период был не в тюрьме и не под давлением. А когда он вернулся домой и понял, что никому не нужен. Что выпал из жизни. Он сказал: «Я не знал, зачем просыпаться». Он усмехнулся едва заметно. — Общество любит истории «встал и пошел дальше». Но почти никто не говорит о промежутке, где человек лежит и не знает, сможет ли вообще встать. Тишина между ними была плотной, но не давящей. — Я еще и строитель, — добавил Намджун после паузы. — И иногда здания трескаются не потому, что плохой проект. А потому что слишком большая нагрузка пришлась не вовремя. И если в этот момент пытаться надстроить этажи все рухнет. Он медленно кивнул, словно соглашаясь с собственными мыслями. — Поэтому иногда самый правильный выбор, это ничего не делать. Просто сидеть. Смотреть на реку. Дышать. Это не слабость. Это сохранение основы. Он замолчал.Не ожидая ответа. Не требуя реакции. Просто оставаясь рядом так же, как остаются страницы истории рядом с теми, кто когда-то думал, что не выдержит, но все же остался жить.

__________________________

      На следующий день Намджун снова пришел в кофейню, взял себе горячий кофе и заказал чай для Юнги, точно зная, что омега сегодня придет. Он медленно вышел из кофейни, держа пакет с напитками, и направился к лавочке у реки. Солнце пробивалось через редкие облака, делая воду блестящей, переливающейся серебром и медью одновременно, и Намджун, усевшись рядом, на мгновение закрыл глаза, словно чтобы впитать всю эту серую, но живую красоту, которая не требовала от него ни слов, ни действий, просто существования. — Привет, — сказал он тихо. — Опять здесь… Каждый день одно и то же место… интересно, что тебя сюда тянет. Тишина, воздух, вода? Или просто привычка? Юнги даже не шевельнулся, и в этом молчании была странная устойчивость. Намджун глубоко вдохнул, наблюдая за небольшими волнами, и чуть улыбнулся. — Я принес чай, — продолжил он, осторожно ставя стаканчик рядом. — Надеюсь, не слишком горячий. Ты любишь горячее или чуть остывшее? Хотя, наверное, тебе все равно… — он усмехнулся, — всё равно, что будет горячим, что теплым. Он сделал паузу, снова посмотрел на воду, а потом тихо добавил: — Знаешь, иногда интересно просто вслух спрашивать себя, даже если рядом молчание… Например: что ты видишь, когда смотришь на воду? Замечаешь движение, отражение облаков, игру света? Или это просто фон, как будто мир вокруг тебя не важен? Он сделал глоток чая, слегка наклонившись вперед. — А знаешь, иногда я думаю о том, как мы проводим дни. Одни мечтают, другие спешат, третьи просто существуют… А кто-то может просто сидеть здесь, почти не шевелясь, и это тоже имеет смысл. Ты когда-нибудь сидел так… просто наблюдал, не думая ни о чем конкретном? Он повернул голову к Юнги, но понимал, что ответа не будет. И это было нормально. — Я вчера видел, как листья на том дереве начали распускаться… сначала совсем маленькие, едва заметные, и я подумал, как удивительно, что жизнь продолжается, даже когда никто этого не замечает. Даже когда кажется, что ничего не меняется. А потом вспомнил, что мы сами часто этого не видим, мы заняты мыслями о будущем, прошлом… и в итоге пропускаем настоящее. Он сделал ещё один глоток, посмотрел на Юнги, потом снова обратился к воде: — Иногда мне интересно, как ты находишь покой… в шуме мира, в суете людей, в звуках города? Как тебе удается сидеть здесь так долго, не отвлекаясь, не устая, не поддаваясь привычке что-то делать? Замечаешь ли ветер, как он касается воды, или это для тебя просто фон? Он сделал паузу, прислушиваясь к плеску реки, к шелесту листьев, к редким птичьим голосам. — Знаешь, иногда я задаю вслух вопросы, на которые не жду ответа. Просто чтобы самому услышать себя… Например: что делает день хорошим? Или что приносит спокойствие? Что важно, а что просто шум? Он слегка улыбнулся себе, наблюдая за Юнги, который все так же молчал. — Я иногда думаю о привычках, — тихо сказал он, — о том, как они держат нас, или как мы держим их. Иногда привычка спасение. Иногда она якорь, от которого трудно оторваться. Ты когда-нибудь замечал это? Или просто живешь, не думая о том, что тебя удерживает? Он сделал глубокий вдох, и тихо улыбнулся, ощущая спокойствие, которое исходило от молчания Юнги. — И знаешь… тишина с тобой странная, — продолжил он почти шепотом, — но уютная. Хочется просто сидеть, дышать этим утром, не требуя ничего и не ожидая ответа. Даже если мы почти не знакомы, это ощущение… настоящее. Он снова сделал паузу, посмотрел на волны, потом тихо добавил: — Иногда я спрашиваю себя: о чем думаешь ты? Или о чем не думаешь. И знаешь… может быть, именно это молчание учит больше всего. Он сделал глубокий вдох, улыбнулся себе и тихо сказал: — И если молчание это всё, что есть, значит, его достаточно. Достаточно, чтобы просто быть здесь, чтобы день начался, чтобы почувствовать, что мир существует, и что кто-то рядом с тобой тоже просто существует. Затем он снова посмотрел на Юнги и тихо добавил, словно продолжая разговор сам с собой: — Иногда я думаю, интересно ли тебе, что я каждый день прихожу сюда… Может быть, тебе все равно, а может, это ощущение присутствия… немного спокойнее. Интересно… И он сделал паузу, наблюдая, как солнце слегка пробивается через облака, отражается в воде, и тихо улыбнулся: — Даже если ты молчишь, даже если не отвечаешь, — сказал он, почти себе, — просто сидеть рядом… иногда этого достаточно.       И вдруг медленно, осторожно, словно проверяя, что можно, что нельзя, Юнги повернулся к нему. Юнги слегка наклонился вперед и взял чай, который Намджун поставил рядом. Намджун на мгновение замер. Редкие солнечные лучи будто замерло вместе с ним. Он не ожидал этого. Не ожидал, что омега ответит хоть так, пусть только жестом. Юнги тихо, почти шепотом, сказал: — Горячий чай… я предпочитаю горячий чай.       Эти слова прозвучали так тихо, что Намджун сначала сомневался, услышал ли он правильно. Но голос был уверен, спокойный, привычный и одновременно новым, словно открывал дверь, которую раньше никто не смел открыть.       Намджун почувствовал внезапный прилив тепла. Это было не просто радостное чувство скорее смесь удивления, облегчения, волнения и тихого счастья. Его мысли на мгновение замерли, а внутри разлилось странное спокойствие, будто река, ветер и солнце обняли его одновременно. Он слегка улыбнулся, не говоря ни слова. Внутри всё переливалось тихим трепетом: удивление от неожиданного ответа, благодарность за малое действие, радость, что молчание наконец стало чем-то большим, чем просто отсутствием слов. — Вот так… — подумал он про себя, едва заметно дыша.       Он снова посмотрел на Юнги, на его руки, держащие чай, на тихий взгляд, который направлен на реку. И впервые за эти дни тишина между ними не казалась пустой или тяжелой. Она была теплой, наполненной смыслом. Намджун сделал медленный глоток своего кофе, едва улыбаясь, и почувствовал, как маленькая искра доверия, которой он так долго ждал, загорается между ними. Он понял, что иногда достаточно даже самого малого жеста, чтобы мир вокруг вдруг изменился. Ветер с реки трепал волосы, вода блестела, а чай в руках Юнги слегка парил. И Намджун понял, что именно эти тихие моменты настоящие, живые, полные смысла.