Смерть Камелии

Май в Сеуле всегда приходил незаметно, словно город не просыпался после зимы, а медленно вспоминал, каким он был до того, как холод заставил его замолчать. Деревья вдоль набережной реки Хан казались окутанными легкой зеленой дымкой, а ветер, еще прохладный после заходящего солнца, приносил с воды запах влажного камня, речной свежести и цветущей вишни, лепестки которой время от времени срывались с ветвей и лениво кружились над прогулочными дорожками, оседая на скамейках, велосипедных дорожках и плечах прохожих, не подозревающих, что совсем рядом двое людей молча переживают каждый свою весну. Намджун приходил сюда почти с пугающей регулярностью, три, иногда четыре раза в неделю, если работа не затягивала его до поздней ночи. Он никогда не писал заранее и не спрашивал, будет ли Юнги здесь. Просто появлялся с двумя стаканчиками чего-нибудь горячего, садился рядом и говорил о чем угодно, будто они были знакомы уже много лет и молчание между ними не нуждалось в объяснениях. Сегодня вместо чая он принес какао. — Решил, что тебе пора сменить репертуар, — улыбнулся он, протягивая стаканчик. Юнги едва заметно улыбнулся и принял напиток обеими руками. Какао оказалось неожиданно горячим, и тепло медленно расползлось по ладоням, заставив его чуть крепче обхватить бумажный стакан. Он привык к этим маленьким жестам настолько, что уже не воспринимал их как нечто необычное. Намджун никогда не спрашивал, голоден ли он, но приносил еду. Никогда не интересовался, холодно ли ему, но появлялся с дополнительным шарфом, если ветер усиливался. Никогда не говорил: «Я волнуюсь», — однако его забота проявлялась в десятках мелочей, которым большинство людей не придает значения. И, наверное, именно поэтому Юнги впервые за долгое время начал возвращаться в реальность. Он не заметил, в какой именно день это произошло. Просто однажды поймал себя на мысли, что уже не прокручивает в голове бесконечный поток разрушительных воспоминаний, а действительно слушает то, что рассказывает Намджун. Последние месяцы он существовал словно в комнате без окон, где единственными собеседниками были собственные мысли, неизменно приводившие его к одному и тому же выводу. Человек способен настолько долго убеждать себя в собственной никчемности, что однажды начинает принимать эту ложь за единственную возможную правду. Но Намджун... он ничего не спрашивал, убеждал или лечил. просто сидел рядом, иногда этого оказывалось достаточно. Несколько минут они сидели молча, наблюдая, как солнце постепенно опускается к горизонту, окрашивая воду в густой меный цвет, пока Намджун неожиданно не нарушил тишину. —знаешь, чего я боюсь? Намджун некоторое время молчал, словно сам решал, стоит ли продолжать. — Я боюсь однажды снова полюбить человека сильнее, чем он сможет полюбить меня. Наверное, это звучит эгоистично, — тихо усмехнулся он. — Но дело не в том, что мне нужна какая-то идеальная взаимность. Просто... есть ощущение, что если я впускаю человека в свою жизнь, то делаю это полностью. Я не умею любить наполовину. Не умею относиться к человеку как к временному эпизоду или удобному обстоятельству. Он провел пальцем по краю крышки своего стаканчика, наблюдая, как тонкая струйка пара исчезает в прохладном вечернем воздухе. — Когда-то Эрих Фромм писал, что любовь — это не чувство, которое внезапно случается с человеком, а искусство, требующее зрелости, дисциплины и способности отдавать себя другому без постоянного подсчета того, сколько получишь взамен. Мне всегда казалось, что именно так и нужно любить. Не потому, что это выгодно, а потому что иначе любовь вообще теряет смысл. Только с возрастом начинаешь понимать, что далеко не каждый человек воспринимает любовь одинаково. Юнги внимательно слушал. — У меня был человек, — продолжил Намджун после долгой паузы, и его голос стал заметно тише. — Очень красивый. Настолько красивый, что иногда я ловил себя на мысли, будто до сих пор не понимаю, почему он вообще выбрал меня. Но внешность была далеко не самым удивительным в нем. Он был невероятно умным. Работал в сфере ракетостроения в Соединенных Штатах, окончил несколько лучших университетов мира, постоянно участвовал в каких-то международных проектах, мог часами рассказывать о вещах, в которых я понимал хорошо если десятую часть. И знаешь... мне это нравилось. Нравилось смотреть, как у него загораются глаза, когда он говорил о своей работе. Иногда я почти ничего не понимал, но слушал все равно, потому что любил не сами рассказы, а человека, который их рассказывал. Он улыбнулся этим воспоминаниям, но улыбка быстро исчезла, — Мне казалось, что у нас все хорошо. Не идеально — идеальных отношений вообще не существует, — но честно. Мы умели разговаривать, умели спорить, умели мириться. Я действительно думал, что мы строим одну жизнь на двоих.Намджун замолчал, глядя на реку так пристально, словно надеялся увидеть среди бликов ответы на вопросы, которые годами оставались без ответа, — А потом я случайно узнал, что в его жизни уже есть другой человек. Он произнес это спокойно, однако именно спокойствие звучало страшнее любой злости. — Не от него. Совсем не от него. Юнги нахмурился, но ничего не сказал. — Самое тяжелое было даже не узнать об измене. Самое тяжелое — так и не услышать объяснения. Не потому, что мне хотелось оправданий. Их, наверное, не существует. Просто... когда человек уходит молча, он оставляет после себя пустоту, которую ты неизбежно начинаешь заполнять собственными догадками. И почти всегда эти догадки оказываются гораздо жестче любой правды. Он тихо рассмеялся, качнув головой. — Я перебрал, кажется, сотни вариантов. Думал, что сделал не так. Может быть, слишком много работал. Может быть, уделял недостаточно внимания. Может быть, наоборот, заботился слишком сильно. Искал ошибки в каждом нашем разговоре, в каждом дне, который мы прожили вместе, будто существовал какой-то момент, после которого все стало необратимо. Но знаешь, что самое смешное? Он посмотрел на Юнги. — Ни одна из этих версий не помогала. Потому что, когда человек не дает тебе ни одной причины, ты способен придумать их бесконечно много, и каждая будет ранить сильнее предыдущей. Ветер усилился, заставив поверхность реки покрыться мелкой рябью. — После расставания я долго пытался убедить себя, что было бы легче, окажись инициатором я сам. Мне казалось, будто право уйти первым автоматически защищает от боли. Какая нелепая мысль... Сейчас я понимаю, что это была всего лишь попытка сохранить хоть какую-то иллюзию контроля над ситуацией, которая давно перестала мне принадлежать. Он горько улыбнулся. — Правда оказалась гораздо проще и гораздо неприятнее. Мне было больно не потому, что меня оставили. Мне было больно потому, что я действительно любил. Он сделал небольшую паузу, прежде чем продолжить. — Иногда мне кажется, что для него наши отношения были местом, где можно было переждать одиночество. Там было спокойно, надежно, предсказуемо. Я всегда был рядом, всегда поддерживал, всегда старался понять раньше, чем меня просили об этом. Ему было удобно со мной жить, удобно делить дни, планы, праздники и усталость. Только удобство — это еще не любовь. Эти вещи слишком часто путают, пока однажды не становится поздно. Юнги почувствовал, как пальцы сами собой крепче сжали теплый стакан. — И знаешь, что оказалось самым болезненным? — почти шепотом спросил Намджун. — Не сама измена. Измена — это действие, которое однажды заканчивается. Гораздо страшнее осознать, что ты любил человека как единственного, а он, возможно, видел в тебе лишь того, с кем хорошо до тех пор, пока не встретится кто-то, кого ему действительно захочется выбрать. Не запасной вариант в грубом смысле этого слова, а... безопасную гавань. Человека, рядом с которым можно было пережить очередной этап жизни. И когда этот этап закончился, он просто ушел дальше, даже не оглянувшись. Долгое время между ними не было ни слова. Вокруг продолжал жить город: кто-то смеялся, кто-то фотографировал закат, по реке медленно проплывал прогулочный катер, а лепестки вишни ложились на темную воду и исчезали в течении, словно никогда не существовали. Юнги смотрел вперед, но видел перед собой совсем другое. Ему вдруг стало ясно, почему Намджун никогда не задавал лишних вопросов, никогда не торопил его с ответами и никогда не требовал, чтобы тот быстрее «пришел в себя». Человек, которому самому однажды пришлось жить среди вопросов без ответов, слишком хорошо понимал цену чужому молчанию. Он повернул голову и впервые за все время их знакомства посмотрел на Намджуна. — Мне кажется, — негромко произнес Юнги, тщательно подбирая слова, — что ты ошибаешься только в одном. Намджун вопросительно посмотрел на него. — Ты говоришь так, будто любить сильнее — это поражение. Но если человек оказался способен принять твою любовь как что-то само собой разумеющееся и даже не нашел в себе смелости объяснить свой уход, то проблема была не в том, что ты любил слишком глубоко. Проблема была в том, - голос омеги прервался из- за сигнала машин сзади, что Джун не услышал, в чем же была проблема. Наверное это даже к лучшему, не знать ответ. Он лишь опустил взгляд на реку, где последние лучи весеннего солнца медленно растворялись в вечерней воде, и впервые за долгое время почувствовал странное, почти забытое ощущение, будто тяжелый груз внутри стал хотя бы немного легче не потому, что прошлое перестало болеть, а потому, что его наконец услышал человек, который тоже слишком долго жил наедине со своей тишиной.

__________________________________________

Вернувшись домой Юнги не сразу понял, почему вместо того, чтобы, как всегда, молча пройти в свою комнату и закрыть за собой дверь, он продолжал стоять посреди прихожей, не снимая пальто и рассеянно скользя взглядом по квартире, которая еще совсем недавно казалась ему такой же безжизненной, как он сам, а теперь почему-то производила странное впечатление дома, в котором кто-то очень долго и очень терпеливо учился заботиться о человеке. Он не мог сказать, когда именно начались эти перемены, потому что последние месяцф существовал скорее по инерции, чем осознанно, почти не замечая ни времени, ни пространства вокруг себя, однако сейчас, когда мысли впервые за долгое время перестали бесконечно возвращаться к одному и тому же. Ковер, лежавший возле дивана, хотя правильнее было бы сказать, за ковры, потому что теперь они появились почти в каждой комнате, причем не тяжелые и вычурные, а простые, мягкие, теплых оттенков, благодаря которым даже деревянный пол перестал казаться холодным и чужим. Окна, и только тогда Юнги окончательно убедился, что не ошибся несколько дней назад, когда ему показалось, будто дневного света стало значительно больше, потому что плотные темные шторы действительно исчезли, уступив место светлым льняным занавесям, свободно пропускавшим майское солнце, отчего квартира больше не выглядела такой мрачной даже в пасмурную погоду, а воздух словно стал легче, прозрачнее, свободнее. Он сделал несколько шагов вперед, не отдавая себе отчета, что сейчас не ищет ничего конкретного, а просто рассматривает собственный дом так, будто оказался здесь впервые, и именно тогда заметил растения, которых раньше никогда не было: высокое дерево возле окна, небольшие горшки на подоконниках, длинные зеленые листья, свисающие с полок, маленькие суккуленты возле телевизора, и еще несколько незнакомых цветов, названий которых он не знал, но которые каким-то необъяснимым образом делали комнаты живыми, словно вместе с ними в квартире поселилось ощущение времени, потому что растения всегда требуют ухода, внимания, воды, света, а значит, кто-то действительно думал о том, что этот дом должен стать не просто удобным, а уютным. Потом он заметил шкаф. Тот самый высокий шкаф, верхние полки которого всегда оставались для него почти недосягаемыми, на его месте стоял новый, ниже, шире, гораздо удобнее, словно человек, который выбирал его, заранее подумал о том, что пользоваться им должен кто-то не слишком высокого роста. Возле окна появились два небольших пуфа, которых раньше здесь точно не было, а у стены стоял аккуратный стеллаж, еще не полностью заполненный, но уже заставленный детскими книгами с яркими корешками, мягкими игрушками, небольшими коробками, аккуратно подписанными наклейками, и какими-то совсем крошечными вещами, смысл которых пока оставался для него непонятным. письменный стол тоже изменился почти незаметно, стоял новый тонкий компьютер, планшет, аккуратно сложенные блокноты и зарядные устройства. Он медленно опустился на край дивана, продолжая смотреть перед собой так, будто пытался понять не то, сколько всего изменилось вокруг, а почему он начал замечать это только сейчас, и неожиданно поймал себя на еще одной мысли, настолько непривычной, что сначала даже не поверил ей. Ему хотелось есть. Организм сам напомнил о себе легким, почти забытым ощущением пустоты, которое за последние месяцы исчезло настолько бесследно, что Юнги уже перестал воспринимать голод как естественную часть жизни. После тяжелого токсикоза любая еда вызывала лишь приступы тошноты, а затем наступил период, когда депрессия окончательно стерла саму потребность заботиться о себе, превращая каждый прием пищи в утомительную обязанность, с которой приходилось справляться почти насильно, однако сейчас внутри впервые за долгое время появилось тихое, почти робкое желание съесть что-нибудь горячее, и эта маленькая перемена показалась ему куда более пугающей, чем обнадеживающей, потому что означала лишь одно — его организм, вопреки всему, все еще пытался жить. Он медленно опустил ладонь на живот, сам не заметив, как сделал это движение. Мысль, пришедшая следом, заставила его задержать дыхание. Все эти изменения… Они ведь были сделаны не только для него. Ковры появились потому, что по ним однажды будут бегать маленькие ноги. Пуфы стояли так низко, что на них легко сможет забраться ребенок. Книги. Игрушки. Невысокий стеллаж. Даже растения были расставлены так, чтобы не занимать свободное пространство посреди комнаты. Кто-то уже представлял жизнь этого ребенка здесь. Гораздо отчетливее, чем он сам. Юнги закрыл глаза. В груди медленно поднималось чувство вины, тяжелое и липкое, от которого невозможно было избавиться ни одной разумной мыслью, потому что сколько бы он ни пытался убеждать себя в обратном, страх оставался прежним, возвращаясь снова и снова, будто выбирая самые тихие минуты, чтобы напомнить о собственном существовании. Он боялся. Боялся не самого ребенка. Боялся того, что однажды не сможет посмотреть на него так, как должен смотреть родитель, потому что вместе с первым плачем, первой улыбкой и первыми словами неизбежно будет вспоминать ту часть собственной жизни, которую всеми силами пытался оставить позади, и тогда этот маленький человек, не виноватый абсолютно ни в чем, станет невольным напоминанием о чужой жестокости, чужих решениях и собственной беспомощности, а подобной судьбы он не пожелал бы никому, тем более тому, кто еще даже не появился на свет. Эта мысль оказалась настолько невыносимой, что Юнги лишь крепче сжал пальцы, медленно опустив голову, потому что признаться в подобном страхе даже самому себе было гораздо тяжелее, чем продолжать молчать.

_______________________________________________

Они просидели у реки значительно дольше, чем обычно, хотя разговор давно иссяк, уступив место той особенной тишине, которая возникает не между незнакомыми людьми, не знающими, о чем говорить, а между теми, кому уже не требуется заполнять каждую минуту словами, чтобы присутствие другого человека не казалось неловким. Джун задумчиво вертел в руках почти остывший бумажный стаканчик, наблюдая за тем, как вечерний ветер гонит по воде мелкую рябь, а Юнги, опустив взгляд куда-то себе под ноги, казался настолько погруженным в собственные мысли, что окружающий мир существовал для него лишь где-то на самом краю сознания, пока неожиданно рядом с их скамьей не остановился... альфа, и прозвучавшее негромкое имя заставило его вздрогнуть сильнее, чем любой резкий звук — Юнги? В этом коротком обращении не было ни раздражения, только искреннее недоумение человека, который был абсолютно уверен, что перед ним сейчас никак не мог оказаться тот, кого он видел собственными глазами. Джун невольно поднял голову и впервые увидел незнакомца: высокого, безукоризненно одетого мужчину с уверенной осанкой и спокойным лицом, которое обычно, вероятно, производило впечатление человека, привыкшего сохранять самообладание при любых обстоятельствах, однако сейчас даже эта внешняя невозмутимость едва заметно дрогнула, уступив место тревоге. Несколько секунд он внимательно всматривался в лицо омеги, словно надеялся убедить самого себя, что ошибся, после чего негромко усмехнулся, все еще не веря происходящему. — Что ты здесь делаешь?.. — почти шепотом произнес он, нахмурившись. — Разве ты не должен был быть за границей? Его взгляд медленно переместился на сидевшего рядом Намджуна, задержался на нем чуть дольше, чем следовало бы, а затем в голосе прозвучало осторожное предположение, больше похожее на попытку самому сложить воедино непонятную картину. — Подожди... Это он? Тот самый человек, ради которого ты ушел от Тэхена? Джун уже собирался ответить, но не успел произнести ни слова, потому что почувствовал, как рядом изменилось дыхание Юнги. До этой секунды тот сидел неподвижно, почти не реагируя на происходящее, однако теперь выражение его лица менялось буквально на глазах, будто одна-единственная встреча вытащила наружу все, что он так долго пытался удерживать внутри. Он смотрел на мужчину перед собой долгим, почти отсутствующим взглядом, словно узнавал его и одновременно не мог поверить, что видит именно его, а потом губы едва заметно дрогнули, подбородок напряженно сжался, и первая слеза беззвучно скатилась по щеке прежде, чем он успел отвернуться. Сокджин растерялся настолько откровенно, что это невозможно было сыграть. — Эй... Юнги... — он сделал осторожный шаг вперед, инстинктивно сокращая расстояние между ними. — Что с тобой?... Намджун поднялся раньше, чем тот успел приблизиться, почти незаметно оказавшись между ними, и в его движении не было агрессии, только инстинктивное желание закрыть собой омегу, который явно переставал справляться с происходящим. — Не подходи к нему. Незнакомец перевел на него взгляд, в котором непонимание быстро сменилось раздражением. — Прости? — Ты его пугаешь. На несколько секунд повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь шумом воды и голосами людей, проходивших где-то позади, совершенно не подозревавших, что всего в нескольких метрах от них разворачивается чужая маленькая катастрофа. Альфа снова посмотрел на Юнги и вдруг заметил то, чего не увидел в первую секунду: болезненную бледность, потухший взгляд, слишком худое лицо, плечи, будто постоянно ожидавшие удара, и ту тяжелую усталость, которая не появляется после бессонной ночи, а накапливается месяцами, постепенно лишая человека привычных черт. Перед ним был совсем не тот омега, которого он помнил. Не язвительный коллега, с которым они бесконечно спорили по любому поводу, не человек, способный одной фразой вывести из себя весь отдел, не тот упрямец, который скорее до хрипоты будет доказывать собственную правоту, чем признает поражение. Бесящий омежка. Этот человек выглядел так, словно последние месяцы прожил не свою жизнь. — Что... с ним произошло? — спросил он уже значительно тише, не отрывая взгляда от Юнги. — Я не обязан тебе объяснять, — спокойно ответил Джун, хотя голос его стал заметно жестче. — Но сейчас ему тяжело. Поэтому просто уйди. Мужчина медленно выдохнул, провел ладонью по лицу и коротко усмехнулся, однако в этой усмешке не было ни капли веселья. — Послушай, мне абсолютно безразлично, кто ты такой, и, если уж быть честным, мы с ним никогда не были друзьями, скорее наоборот — последние несколько лет умудрялись действовать друг другу на нервы с каким-то удивительным постоянством, — произнес он, качнув головой, — но даже при этом я не настолько бессердечный, чтобы сделать вид, будто ничего не происходит. Неужели ты сам не видишь? Он вообще не похож на самого себя. Джун не сдвинулся с места. — Я сказал, уходи. — А я сказал, сначала объясни, что с ним. Напряжение между ними стало почти физически ощутимым, словно воздух внезапно сделался тяжелее, и хотя оба альфы продолжали говорить негромко, было ясно, что еще одно слово — и никто из них уже не станет себя сдерживать. Джин раздраженно шагнул вперед, пытаясь отодвинуть Джуна в сторону, однако тот мгновенно перехватил его движение, и в следующую секунду все произошло настолько быстро, что Юнги даже не сразу понял, как альфа оказался на земле, машинально прижимая ладонь к мгновенно покрасневшей скуле. Он впервые за все время сам поднялся со скамьи, медленно подошел к лежавшему на асфальте альфе и, не говоря больше ни слова, протянул ему руку, помогая подняться, а когда тот, все еще немного ошеломленный, наконец оказался на ногах, лишь тихо произнес: — Я... правда в порядке. Альфа внимательно посмотрел на него, словно пытался понять, насколько этим словам вообще можно верить, после чего болезненно поморщился и осторожно потер челюсть. — Вообще-то, — недовольно пробормотал он, бросив взгляд на Джуна, — совсем необязательно было бить меня с первого знакомства. Джун отвел глаза. — Прости. Я действительно не хотел доводить до этого. — Ладно, — фыркнул Сокджин, еще раз осторожно коснувшись щеки. — Будем считать, что теперь ты мне должен. Он перевел взгляд на омегу, и впервые за все время выражение его лица стало почти таким же, каким тот помнил его когда-то давно: немного насмешливым, немного усталым и удивительно искренним одновременно. — Слушай, — произнес он уже значительно мягче, дождавшись, пока омега посмотрит на него, — не буду врать, ты никогда не входил в список моих любимых людей, да и, подозреваю, чувство это было взаимным, но именно поэтому я и скажу то, что сейчас, наверное, никто другой тебе не скажет. Что бы ни произошло в твоей жизни, не позволяй этому окончательно превратить тебя в человека, которого я сегодня увидел впервые, потому что прежний ты умел злить окружающих до невозможности, спорил со всеми подряд и временами был совершенно невыносим, но при этом оставался живым, а сейчас... сейчас ты выглядишь так, словно уже несколько месяцев просто существуешь вместо того, чтобы жить. Не повторяй ошибок, которые уже однажды сделали тебя несчастным, только потому, что тебе кажется, будто назад дороги больше нет. Иногда она есть. Просто человек слишком долго смотрит себе под ноги, чтобы ее заметить.