Смерть Камелии

Конференц-зал JJK Arch За длинным столом уже лежали толстые папки с пометкой Middle East Museum Project. Гук сидел во главе стола, машинально перелистывая материалы, хотя не прочитал ни строчки. Он всегда слушал внимательно. Иногда молчал по часу, а потом одним вопросом менял направление всей дискуссии. Джун не раз говорил новым сотрудникам, что самое опасное думать, будто директор отвлекся. Гук слышал каждое слово. Но только не сегодня, он видел перед собой не планы музея. Перед глазами снова возникало лицо Тэхена.

«Разорвать контракт?»

Мысль возвращалась уже который раз. Закончить сотрудничество сейчас, пока ничего не зашло слишком далеко. Пусть отдел кадров оформит документы, юридический отдел подготовит расторжение, а он просто подпишет бумаги. Через неделю Тэхена уже не будет в здании компании. Все закончится, но в ту же секунду внутри появлялось другое чувство.Если бы речь шла о любом другом сотруднике, он никогда бы не позволил себе принимать подобное решение из-за личных обстоятельств. Почему сейчас должно быть иначе? Почему именно Тэхен должен стать исключением? — Гук, — тихий голос Джуна прорезал поток мыслей, он даже не сразу понял, что обращаются именно к нему. — Ты с нами?, — Джун незаметно коснулся его локтя. Гук поднял голову. Все смотрели вовсе не на него, а на главный экран. Только Джун продолжал внимательно изучать его лицо. — Да. Главный архитектор Сон поднялся со своего места и переключил презентацию. На огромном экране появилась карта Ближнего Востока. — Предлагаю начать с самого сложного вопроса, — произнес он, складывая руки перед собой. — Мы до сих пор обсуждаем музей Ближнего Востока как единое понятие. Но чем глубже мы погружаемся в материал, тем очевиднее становится, что такого музея существовать не может, — Ли поднял взгляд, — Потому что "Ближний Восток" — это скорее политический термин, чем культурный. — Именно. — Мы говорим о десятках народов, нескольких тысячах лет истории, разных религиях, империях и цивилизациях. Если попытаемся вместить все — получится поверхностная выставка, — Сон кивнул. Джун перелистнул лежащий перед собой эскиз. — Но если мы слишком сузим тему, потеряем туристов. Человек, покупая билет, хочет попасть именно в музей Ближнего Востока, а не в музей архитектуры Сефевидов, — Кан усмехнулся. — Большинство посетителей вообще не знает, кто такие Сефевиды. — Вот именно. — Мы должны говорить с людьми на понятном языке, — Джун посмотрел на присутствующих. Тэхен, до этого молча делавший какие-то пометки в блокноте, поднял голову. — Позвольте уточнить. Все повернулись к нему. — Мы хотим построить музей или развлекательный центр? — Не вижу противоречия. Сегодня любой крупный музей думает о посещаемости, — Кан первым нарушил молчание. — Думает, — Тэхен спокойно кивнул, — Но не строит концепцию вокруг нее. Когда человек приезжает в Лувр, он не требует заменить античные статуи на голограммы только потому, что так интереснее. Когда он идет в Британский музей, он приходит за историей. Если мы с самого начала будем исходить из принципа "что понравится туристу", мы неизбежно начнем упрощать. — А если не будем, — спокойно заметил Джун, — через три месяца музей станет пустым. — Нет, —Тэхен покачал головой, — Если материал подан интересно, его не нужно упрощать. — Пример? Тэхен поднялся со своего места и подошел к экрану. — Например, вот это, — он увеличил карту, — Допустим, мы выбираем Персию, — он провел лазерной указкой вдоль территории древней державы, — Большинство людей услышит слово "Персия" и представит дворцы, ковры и шахов. Ли усмехнулся. — Это уже неплохо. — Нет, —Тэхен повернулся к нему, — Это стереотип. Он снова указал на карту. — Персидская цивилизация дала миру одну из самых сложных административных систем своего времени. Почтовые дороги, водоснабжение, первые инженерные решения, которые потом заимствовали другие государства. Почему никто этого не знает? Кан пожал плечами. — Потому что люди приезжают смотреть красоту. Люди приезжают смотреть то, что им показывают. В комнате снова стало тихо, Гук наконец действительно начал слушать. — Хорошо, — произнес Сон. — Тогда какой путь предлагаете вы? — Построить музей вокруг идей, а не вокруг государств. — Объясните. — Не зал "Персия". Не зал "Османская империя". А зал "Рождение городов". "Великие торговые пути". "Наука". "Архитектура". Тогда посетитель увидит, как разные цивилизации влияли друг на друга. Джун задумчиво постучал карандашом по столу. — Интересно... — Но опасно, — вмешался Кан. — Мы рискуем потерять хронологию. — Не обязательно, — Ли впервые поддержал Тэхен. — Можно выстроить маршрут через время, но объединить эпохи общей идеей. Сон медленно кивнул. — Это уже ближе к современному музейному подходу. Гук молча наблюдал за спором. — Тогда возникает вопрос, — наконец он впервые за все совещание подал голос, все посмотрели на него, — Если мы строим музей идей, а не государств... что станет самим зданием? Джун сразу понял, к чему он ведет. — Архитектура не может быть абстрактной. — Именно, — Гук кивнул, — он поднялся и подошел к экрану, — Представим, что человек еще не вошел внутрь. Он увидел только силуэт здания. Что он должен почувствовать? — Что перед ним не копия мечети и не копия дворца, — Тэхен ответил почти сразу. — Продолжайте. — Самая большая ошибка современных музеев Востока — попытка стилизовать архитектуру под Восток. Купола. Арки. Каллиграфия. Орнамент везде, где только можно. Это выглядит эффектно... и абсолютно неискренне. — Вот за что я тебя люблю как консультанта, — улыбнулся Намджун, на что Кан засмеялся. — А что тогда строить? Стеклянную коробку? — Нет. Нужно понять принцип ближневосточной архитектуры, а не копировать ее внешний вид. Почему во внутренних дворах исламской архитектуры всегда есть вода, — никто ему не ответил, — Потому что вода это не украшение. Она часть пространства, она охлаждает воздух, создает звук, меняет температуру, заставляет человека замедлиться, — сделав небольшую паузу, — Если мы поймем подобные вещи, мы сможем создать современное здание, которое будет говорить на том же языке, не копируя прошлое. Гук неожиданно поймал себя на мысли, что полностью согласен. И это раздражало его почти так же сильно, как собственная невозможность перестать думать о Тэхене. — Допустим, мы отказываемся от буквального копирования восточной архитектуры. Тогда остается вопрос содержания. Если мы строим современное пространство, что именно станет его главным повествованием? — Для начала я бы перестал использовать словосочетание «музей Ближнего Востока», — сказал Тэхен. Кан удивленно поднял брови. — Почему? — Потому что это не самоназвание региона. Ли сразу понял, к чему он ведет. — Европейский термин. — Именно. Когда мы говорим «Ближний Восток», мы автоматически принимаем европейскую систему координат. Ближний — относительно Европы. Для жителей самого региона такого понятия исторически не существовало. Джун слегка подался вперед. — Но именно так его знают люди. — Потому что так их научили. И все же мы строим музей в Корее, а не пишем научную монографию. Поэтому и нужно объяснить это посетителям с первого же зала. Сон задумчиво провел ручкой по полям блокнота. — Мне нравится эта идея. Кан тихо усмехнулся. — Вы хотите начинать экскурсию с того, что само название музея неверное? — Не неверное, — спокойно поправил его Тэхен. — Неполное. Он перевел взгляд на экран. — Мы можем использовать привычное название, но обязаны объяснить, почему оно возникло. Иначе сами же начнем рассказывать историю через чужую оптику. — Хорошо, — произнес Джун. — Тогда возникает следующий вопрос. Допустим, мы строим маршрут вокруг идей, а не государств. С чего должен начинаться музей? — Не с ислама, — все посмотрели на Тэхена, даже Гук немного удивился. Кан нахмурился. — Почему? — Потому что большинство посетителей именно этого и ожидает. — Но ислам важнейшая часть региона. — Важнейшая. Но не первая, — Тэхен взял лежавший перед ним карандаш и, не поднимаясь, нарисовал на листе простую линию, — Представьте человека, который ничего не знает о регионе. Он входит в музей и сразу попадает в зал исламской архитектуры. Какой вывод он сделает? Никто не ответил. — Что история региона началась с ислама. А она не началась. Ли произнес: — Месопотамия... Шумер, Аккад, Ассирия, Вавилон. — Да, если мы хотим рассказать историю честно, посетитель должен сначала понять, что перед ним одна из древнейших колыбелей цивилизации, — Тэхен кивнул. Джун задумчиво посмотрел на эскизы: — Тогда архитектурно это тоже можно обыграть. — Каким образом? — Пространством. Он разложил несколько листов. — Первые залы сделать намеренно тяжелыми. Камень, минимум света, высокие стены, чтобы человек ощущал масштаб древних городов. Сон сразу подхватил мысль. — А потом постепенно открывать пространство. Тэхен впервые за все совещание едва заметно улыбнулся. — Через свет. — А теперь неудобный вопрос, — неожиданно произнес Кан, и все посмотрели на него, — Колониальное наследие. Улыбка исчезла с лица Джуна, Сон тоже перестал делать записи, даже Гук понимал, что именно этот пункт станет самым сложным. Кан спокойно продолжил: — Если мы действительно хотим создать музей международного уровня, нам придется объяснять происхождение экспонатов. — Особенно если предметы будут предоставлены европейскими музеями, — Ли кивнул. — Совершенно верно. Кан открыл следующий файл, на экране появились фотографии знаменитых коллекций. — Вот, например, этот рельеф. Девятнадцатый век. Сейчас находится в Европе, и что мы пишем на табличке? — Правду, — Тэхен даже не посмотрел на экран. Кан усмехнулся. — Это слишком общее понятие. — Нет. — Тогда конкретнее. Тэхен немного помолчал. — Если предмет был вывезен во время колониальной администрации, так и нужно написать. — Даже если музей-партнер попросит этого не делать? — Особенно тогда. Мы строим музей ради красивых фотографий в пресс-релизах или ради доверия посетителей? Гук невольно усмехнулся. Ему нравилось, что Тэхен не боялся говорить подобные вещи. Даже понимая, что половина присутствующих думает о бюджете: — Позвольте, — спокойно вмешался он впервые за последние десять минут, — Есть одна проблема. Допустим, мы максимально честно рассказываем происхождение каждого предмета. Хорошо. Но музей это не исторический суд. Никто не перебил. — Если посетитель выйдет отсюда с мыслью, что европейские музеи исключительно грабители, мы тоже не выполним свою задачу. — Согласен. — Тогда нужно рассказывать весь путь. — То есть? — Если предмет был вывезен незаконно, то написать про это. — А если позже был спасен от уничтожения? — Написать и это. — Если страна происхождения сама отказалась принимать его обратно? — Тоже написать. — Господин Чон? Гук резко поднял голову, Тэхен смотрел прямо на него. — Простите, — спокойно произнес тот. — Хотел услышать ваше мнение. На несколько секунд в комнате стало тихо, Гук поймал взгляд Джуна, который кажется понял почему он молчит. — Повторите вопрос?

_______________________

К концу заседания, когда большинство вопросов уже было закрыто, а на длинном столе остались лишь раскрытые папки и остывший кофе, Сон начал: — Есть еще один вопрос, — спокойно произнес он. — Нам нужно определить, какой регион будет наиболее перспективным для следующего этапа сотрудничества. Не просто с точки зрения инвестиций, а там, где мы сможем принести наибольшую практическую пользу. И второй момент... желательно привлечь специалиста, который хорошо понимает именно направление международных отношений. Человека, который поможет выстроить связь для Кореи без лишних бюрократических потерь. Несколько человек переглянулись. — Есть предложения? — спросил Сон. — Сложно. Большинство тех, кто действительно силен в этой сфере, сейчас полностью заняты государственными проектами. Либо работают по линии внешней политики. Свободных специалистов такого уровня... практически нет, — Ли медленно покачал головой. Кто-то негромко согласился. И вдруг Ли словно невзначай произнес: — А если привлечь Юнги? Если он уже вернулся в Корею? Фраза прозвучала спокойно, но реакция Чонгука была мгновенной, заметно дернувшись, будто услышал имя, которое совершенно не ожидал здесь встретить. Совсем рядом Джун коротко перевел взгляд на него, всего на секунду. Этого оказалось достаточно, чтобы заметить, как на лице Гука мелькнуло напряжение, тут же скрытое за привычным безразличием. Лишь Тэхен не изменился ни на йоту, даже не моргнул. Он спокойно закрыл папку перед собой и ровным голосом произнес: — Ладно. Тогда можем предложить Джину. Если у него не слишком загруженный график, передадим ему предложение, — будто имя омеги вообще не имело для него никакого значения. Сон кивнул. — Хорошо. Тогда свяжемся с ним и уточним возможность участия. На этом вопрос закрыли, через несколько минут заседание официально закончилось. Участники начали собирать документы, переговариваться уже вполголоса, постепенно покидая переговорную, по привычке каждый обменивался коротким рукопожатием с остальными. Когда очередь дошла до Тэхена и Чонгука, Тэхен задержал рукопожатие чуть дольше положенного. Его губы тронула едва заметная улыбка. — Надеюсь, в следующий раз вы будете более живым на заседаниях. — Конечно, — ответ прозвучал сухо, будто ничего больше говорить он не собирался.

Флешбек

Чонгук перестал различать дни. Время в квартире слиплось в одну бесконечную серую полосу, без утра, без вечера, без нормального сна и вообще без какого-либо ощущения реальности. Единственным, что существовало по-настоящему, были его собственные тяжелые шаги по полу и омега на диване, лежащий так неподвижно, что от одного взгляда на него внутри все каменело от холода. Он ходил из комнаты в комнату уже который час, а может, который день, он давно перестал доверять себе в этом. Что я наделал?..       Эта мысль не приходила, жила внутри, пульсировала где-то под ребрами, не давая вдохнуть полной грудью. Каждый раз, останавливаясь у окна, он смотрел на улицу и ничего не видел: ни машин, ни людей, ни света, только собственное отражение, размытое в стекле, а за ним, тень дивана, на котором лежал омега. Бледный. Слишком бледный, почти прозрачный, будто из его кожи вытянули весь цвет. Под глазами залегли тёмные тени, губы пересохли и потрескались, лицо осунулось так сильно, словно за несколько дней он потерял все силы, какие только были в теле. Иногда Чонгуку казалось, что омега вовсе не дышит, и тогда он подходил ближе, наклонялся, вглядывался в едва вздымающуюся грудную клетку, считал секунды, и только когда наконец улавливал слабое, почти незаметное движение, отпускало. Ненадолго. Потому что перед ним лежал человек, которого где-то ждали. Омега, у которого была своя жизнь, свои планы, свой дом, свои люди, те, кто волновался, искал, не спал ночами. И от одной этой мысли становилось только хуже, потому что Чонгук не мог позволить себе притвориться, будто страдает больше всех в этой истории. Да, ему было плохо. Да, он почти не спал которые сутки подряд. Да, собственное отражение в зеркале пугало его самого, чужое, измождённое, с воспалёнными глазами. Но, блять, посмел ли он жаловаться? имел ли какое то хоть на это право? Единственным козлом был именно он. Юнги было хуже. Несравнимо, невыносимо хуже. И причиной этому блядству был он Чонгук. Когда в дверь ударили впервые, Чонгук вздрогнул так резко, будто его выдернули из кошмара за шиворот, второй удар прозвучал сильнее, отдавшийся эхом в груди. Третий почти как попытка снести дверь с петель. Кто же ещё. Альфа посмотрел на омегу, тот даже сейчас казался скорее призраком, чем живым человеком, и только потом заставил себя пойти к двери. Замок щёлкнул неестественно громко, дверь распахнулась настежь. На пороге стоял Тэхен, он выглядел так, будто не спал несколько суток подряд: воспалённые, красные от бессонницы глаза, спутанные волосы, помятая, будто с чужого плеча, одежда, дрожащие пальцы, сжатые в кулаки и тут же разжатые снова. Страх на его лице был настолько обнажённым, настолько неприкрытым, что Чонгуку стало физически тяжело выдерживать этот взгляд. — Где Юнги? — выдохнул Тэхен вместо приветствия и сразу же попытался протиснуться внутрь. Чонгук выставил руку, преграждая путь, жест почти бессмысленный, ведь останови он его сейчас, легче не станет никому. — Подожди. — Уйди с дороги. — Послушай меня. — Где он? Голос Тэхена сорвался на последнем слове, и в ту же секунду из лифта выбежал Хосок, тяжело дыша после спешки, с растрёпанными волосами и таким же испуганным лицом. — Он здесь? — спросил Хо, останавливаясь рядом. — Что происходит? Тэхен снова дёрнулся вперёд, будто хотел просто пройти сквозь Чонгука. — Пусти, блять, меня! — громче сказал альфа. — Уйди блять нахуй от дороги. — Не надо. — Не надо?! — Тэхен почти рассмеялся — коротким, надломленным смехом человека на грани. — МОЙ ОМЕГА пропал несколько дней назад. Не отвечает на звонки. Не появляется дома. А ты говоришь мне «не надо»? Чонгук молчал. Хосок внимательно вгляделся в его лицо и нахмурился. Чонгук выглядел ужасно. Щёки впали, под глазами залегли синяки, почти такие же тёмные, как у Тэхена, нижняя губа была искусана до крови своей собственной, а руки дрожали так заметно, что скрыть это уже не получалось при всём желании. — Ты сам на себя не похож, — тихо произнёс Хосок, и в его голосе прозвучало нечто похожее на жалость. Тэхен резко схватил Чонгука за плечо, впиваясь пальцами в ткань. — Уйди с дороги и скажи мне где Юнги? Чонгук опустил взгляд. Мысли путались, разбегались, ускользали, стоило только попытаться их поймать. Что сука сказать? Как объяснить то, чему нет объяснения? — Тебе лучше уйти, — наконец выдавил он хрипло, будто каждое слово царапало горло изнутри. Тэхен медленно моргнул, словно не веря услышанному. — Что? — Просто уйди. — Ты в своём уме? — Он… в порядке. Тэхен уставился на него так, будто услышал что-то абсолютно, вопиюще безумное. А потом коротко, нервно рассмеялся, на грани истерики. — Я должен уйти без своего омеги?, — он шагнул ближе, почти вплотную. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Чонгук поднял глаза, и в этот момент лицо Тэхена изменилось на глазах. Страх сменился чем-то другим, чем-то тяжёлым и тёмным, подступающим медленно, как яд. — Что ты блять?… — тише, почти шёпотом, от которого мороз шёл по коже: — Что ты с ним сделал, Чонгук? Он сжал его воротник в кулаке. — Отвечай! Чонгук открыл рот, но слова не складывались в предложения ни рассыпались, едва родившись. В голове шумело, как перед обмороком. Он понимал одно: скрывать больше невозможно. Не после этого взгляда, не после этой хватки на воротнике. И тогда, прежде чем успел хоть раз подумать, выдохнул на одном дыхании: — Он беременный. Всё замерло. Тэхен медленно разжал пальцы, один за другим, будто силы вдруг покинули его руку целиком. — Что ты блять сегодня говоришь? С дуба рухнул такое говорить? Горло Чонгука пересохло так, что говорить было почти физически больно. — Юнги беременный. Хосок ошеломлённо переводил взгляд с одного на другого, не находя, за что зацепиться. Тэхен смотрел так, словно не понимал смысла произнесённых слов, будто они прозвучали на незнакомом языке. — Повтори. — Это правда. — Где Юнги? Чонгук прикрыл глаза, собираясь с последними остатками мужества. — Он беременный от меня. Тишина продлилась всего секунду, но эта секунда растянулась, как вечность. Потом Тэхен резко ударил его, и Гук едва удержались на ногах. Хосок тут же шагнул вперёд, пытаясь встать между ними, раскинув руки, как будто мог физически удержать назревающую катастрофу. — Тэ, подожди! Но тот уже не слышал ничего вокруг. — Ты… — голос у него дрожал от ярости, срывался на каждом слоге. — Ты блять понимаешь, что сейчас сказал? Чонгук ничего не ответил. Ему казалось, что любое слово сейчас только глубже вобьёт клинок, уже застрявший между ними. Хосок схватил Тэхена за руку, крепко, до побелевших костяшек. — Сначала нужно найти Юнги. Тэхен тяжело дышал, не отрывая взгляда от Чонгука, взгляда, полного боли пополам с ненавистью. — Если ты врёшь… Он не договорил, потому что в глубине квартиры тихо скрипнула дверь комнаты. Все трое одновременно обернулись, будто их дёрнули за одну невидимую нить. На пороге стоял омега. Одной рукой он держался за косяк так крепко, что побелели костяшки пальцев, будто без этой единственной опоры сразу же рухнул бы на пол. Лицо было белым, как бумага, под глазами пролегли почти чёрные тени, а губы едва шевелились от слабости, силясь произнести хоть что-то. Первым пришёл не страх и даже не облегчение, пришло простое: узнавание. Тело среагировало раньше разума, раньше всех тех обвинений и подозрений, что успели вырасти за последние несколько дней, как сорняки на пустыре. Вот он. Живой. Стоит на своих ногах, пусть еле-еле, пусть держится за косяк так, будто это последнее, что удерживает его на этом свете, — но живой. На долю секунды весь мир Тэхена сузился до одной точки, до одного бледного, измождённого лица в дверном проёме, и в груди распахнулось что-то настолько огромное, что стало трудно дышать. Хотелось броситься к нему, схватить, прижать, зарыться лицом в плечо и просто вдыхать, не важно, что случилось, не важно, кто виноват, главное, что он здесь, что сердце под этой тонкой, слишком бледной кожей всё ещё бьётся. Это и было то самое облегчение, короткое, острое, почти нестерпимое, как глоток воздуха после того, как несколько дней держал голову под водой. Но оно продержалось меньше секунды. Потому что тут же, следом пришло другое, то, что Тэхен после назвал бы предчувствием, хотя в тот момент это было просто холодом, разлившимся откуда-то из середины груди. Что-то было не так. Не только в бледности, не только в дрожащих пальцах на дверном косяке, что-то было не так в самом взгляде омеги, в том, как он смотрел на него, будто уже отсюда, будто уже откуда-то издалека, будто прощался... Он не должен был так смотреть на человека, к которому бежит как домой. Он должен был смотреть так на человека, которого собирается оставить. Тэхен ещё не понимал этого разумом, понимание придёт чуть позже, вместе со словами Юнги, — но тело уже знало, уже сжималось в предчувствии удара, ещё до того, как удар был нанесён. Он шагнул вперёд, потому что каждая клетка тела рвалась туда, к этому бледному, шатающемуся омеге, которого он всё ещё, вопреки всему, что подозревал, любил так сильно, что это было почти физической болью. — Юнги... Он не помнил, произнёс ли это вслух или только подумал. Помнил только, как протянул руку, и как Юнги поднял свою, останавливая его на полпути, и как это простое движение ранило больнее, чем любые слова, которые прозвучали после. Потому что жест этот сказал всё раньше, чем омега открыл рот. Не подходи. И Тэхен, всё ещё цепляясь за последнюю каплю надежды, за то самое облегчение, что вспыхнуло секунду назад и теперь медленно, мучительно гасло, произнёс единственное, что у него осталось: — Пойдём домой. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» далось тяжелее, чем должно было. Оно вырвалось не как просьба, как мольба, как последняя попытка удержать реальность такой, какой она была ещё вчера, до всего этого коридора, до этих распухших от бессонницы глаз, до этого страшного, невозможного слова «беременный», которое до сих пор звенело в ушах, отказываясь укладываться в голове. Он ещё не знал, что через несколько секунд услышит слова, которые разрушат всё окончательно. Но что-то внутри него, то самое простое, звериное чувство, узнавшее Юнги в дверях за долю секунды до всего остального, уже знало. И, кажется, именно поэтому боль, когда она пришла, оказалась не внезапной. Она оказалась подтверждением того, что он чувствовал с самого начала. — Уходи, Тэхен. — Что с тобой? Юнги на мгновение закрыл глаза, будто собирал по крупицам последние силы, чтобы произнести то, что должно было прозвучать. — Я изменил тебе. Тэхен нервно усмехнулся, не желая, отказываясь верить. — Не шути так, — он снова шагнул вперёд. — Пойдём домой. — Прости меня, — омега опустил взгляд, не в силах больше смотреть ему в глаза. — Я не люблю тебя. Эти слова прозвучали едва слышно, но ударили сильнее, разбились об альфу. — Поэтому я изменил, — он заставил себя всё же поднять глаза и посмотреть Тэхена прямо в лицо, хотя это стоило ему, казалось, последних сил, — Уходи. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком. В квартире стало тихо, так тихо, что Чонгук слышал собственное дыхание. Он повернулся к омеге, тот всё ещё стоял у двери комнаты, едва держась на ногах, будто сама сила тяжести стала для него непосильной ношей. — Зачем ты это сказал? — мучительно спросил Чонгук, — Юнги... Пальцы омеги медленно соскользнули с косяка, будто сама воля покидала тело вместе с последними силами. И в следующую секунду его тело безвольно осело на пол. Чонгук бросился вперёд, подхватывая его за долю секунды до того, как голова ударилась бы об пол. Омега был холодным, даже слишком холодным. Чонгук прижал его к себе, чувствуя, как внутри поднимается настоящий, животный, первобытный страх. Всё, что происходило до этого, крики, обвинения, признания, разбитые сердца в коридоре, вдруг отступило далеко на второй план, стало неважным, почти нереальным.

Конец флешбека.

Ночь встретила Гука тишиной, той особенной, которая бывает только в доме, где живут двое, но говорит из них будто один, а второй давно замолчал. Дом казался непривычно пустым, хотя альфа прекрасно знал, что Юнги уже вернулся. Наверное, снова сидит сейчас в спальне, забившись в угол кровати, или лежит, отвернувшись к стене, глядя в одну точку так, как делал это все последние недели, отсутствующе, будто его тело осталось здесь, а сам он давно ушёл куда-то очень далеко, куда альфе не было доступа. После разговора с Джуном мысли не давали покоя весь вечер. Они кружили в голове настойчиво, будто рой, который невозможно разогнать, и каждый круг возвращал одно и то же: он ведь был прав. Чонгук кретин.

_______________

Альфа снова и снова прокручивал тот разговор, каждое слово, каждую паузу. Юнги сейчас, наверное, опять был у реки вместе с Джуном. Джун рассказывал Чонгуку только самое необходимое, дозированно, будто оберегая его от того, чего Гук пока не заслуживал знать полностью. — Я продолжаю с ним видеться, чтобы он совсем не сломался, — сказал тогда Намджун,— Прогресс есть. Маленький, но есть. Только не дави на него. Альфа цеплялся за эти слова весь вечер, как утопающий цепляется за обломок. Прогресс есть. Значит, омега ещё не окончательно потерял себя, не растворился в той пустоте, которая, как боялся Гук, могла поглотить его целиком. В последнее время он тоже старался по-своему, тем единственным способом, который был ему доступен и понятен. Он не подходил слишком близко. Не вторгался в личное пространство омеги. Не пытался коснуться его ни ладонью, ни взглядом, ни лишним словом, особенно, когда омега носил под сердцем ребёнка и любое неосторожное движение казалось Гуку кощунством. Он решил действовать издалека, будто расстояние само по себе могло стать формой заботы. Он готовил еду каждый день, даже когда омега не выходил к столу. Следил, чтобы дома было тепло, проверял батареи, закрывал окна, покупал новые пледы. Покупал продукты, которые советовал врач, витамины, читал состав на упаковках внимательнее, чем когда-либо читал что-либо в своей жизни. Сам убирался, чтобы омеге не приходилось лишний раз напрягаться, двигать мебель, наклоняться. Оставлял витамины на столе рядом с чашкой, аккуратно, будто маленькое подношение. Иногда просто проходил мимо закрытой двери, замедляя шаг, вслушиваясь не для того, чтобы шпионить, а чтобы убедиться, что за дверью хоть какой-то звук жизни, хоть шорох, хоть вздох. Ему казалось, что так правильно. Что если дать Юнги время, если не давить, не торопить, тот однажды сам захочет выйти, откроет дверь по собственной воле, а не потому, что его заставили. Но чем больше проходило дней, тем сильнее в груди альфы поселялось сомнение, тонкое и колючее: а правильная ли это тактика? Может быть, тишина, которую он выбрал из уважения, на самом деле читается омегой как безразличие? Может быть, расстояние, которое казалось заботой, ощущается по ту сторону двери как ещё одно отчуждение? Он всегда был немногословным человеком, даже с Чимином. Обычно говорил именно Чимин, а он слушал, кивал, иногда вставлял короткую фразу, и их обоих это вполне устраивало долгие годы. Гук никогда не умел красиво выражать чувства. Не умел открываться, разворачивать перед кем-то своё нутро, показывать то, что прячется под спокойным, собранным лицом. Не умел подбирать нужные слова, они всегда казались ему либо слишком пафосными, либо слишком пустыми. Проще было сделать что-то руками. Починить сломанное. Купить нужное. Но сейчас ничего из этого не работало. Потому что Юнги нельзя было починить, как сломанный замок. Его боль не решалась деньгами, охраной, врачами, тёплым домом. Она жила глубже, в месте, куда руки альфы не могли дотянуться. Когда ужин был почти готов, входная дверь тихо открылась. Гук поднял голову от плиты, сердце дёрнулось в груди привычная смесь надежды и тревоги, которая теперь сопровождала каждое возвращение Юнги домой. В прихожую вошёл уставший омега, промокший после вечерней прохлады, с каплями, блестевшими в волосах. — Ты уже пришёл? — осторожно улыбнулся. Улыбка вышла неловкой, чуть кривой, потому что за ней пряталось слишком многое, что он не решался сказать вслух. — Я... приготовил тебе поесть. Когда переоденешься... приходи. Юнги даже не посмотрел на него. Молча прошёл мимо, будто альфа был не более чем частью интерьера, тенью на стене. Дверь спальни тихо закрылась. Как всегда. Чонгук опустил взгляд на свои руки. Он не обижался. Он не имел на это права, эта мысль стала для него почти молитвой, которую он повторял себе каждый раз, когда внутри поднималась горькая, эгоистичная боль от того, что его снова не заметили. Он знал от Джуна лишь одно: несколько дней назад Юнги плакал. Что именно произошло, Намджун рассказывать не стал, только посмотрел на Гука: — Тебе достаточно знать, что ему было очень тяжело. И этого оказалось достаточно, чтобы он ещё больше начал бояться приближаться, боясь сделать хуже одним неверным словом, одним неверным жестом. Но сейчас, стоя посреди тёмной кухни с остывающей едой на плите, он вдруг подумал: может быть, именно молчание делало только больнее? Может быть, все его аккуратные, бесшумные жесты заботы читались как ещё одна форма покинутости? Он долго стоял, глядя на остывающий ужин, пар над которым уже почти перестал подниматься. Потом, будто на что-то решаясь, подошёл к спальне. Постучал, никакого ответа конечно же не было. Ещё раз, и снова никакого ответа. Он уже собирался уйти, развернуться и вернуться на кухню, доесть ужин в одиночестве, как делал это уже много вечеров подряд. Но ноги сами подкосились. Альфа медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене возле двери. Он долго молчал, настолько долго, что слышал собственное дыхание, тяжёлое, сбившееся, и стук собственного сердца, отдающийся в ушах. — ...Ты меня слышишь? — произнёс он наконец, тихо, почти шёпотом. Тишина. Он прикрыл глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я... честно не знаю, что должен сказать, — голос звучал хрипло, будто он не пользовался им очень давно. — Не знаю, как сделать так, чтобы ты меня простил. И понимаю... наверное, этого никогда не случится. Даже не знаю, почему ты тогда принял именно такое решение... — он замолчал, потом тихо выдохнул, будто набираясь смелости для следующего шага. — Хотя нет... Гук провёл ладонью по лицу, чувствуя, как оно горит. — Мне было страшно. Очень страшно. Я никогда этого не говорил. Не умею. Но тогда... когда понял, что могу потерять ребёнка... Он осёкся. Нет. Не так. — Нет... Он опустил голову, глядя на свои сжатые колени. — Знаешь... я ведь даже не понимал, насколько плохо тебе было. Я думал, что решаю проблемы. Врач, охрана, лекарства, дом, деньги. Мне казалось, этого достаточно. Потому что именно так я привык заботиться. Но... это ведь не забота. Это контроль. А тебе нужен был человек. Не тот, кто будет решать за тебя. А тот, кто просто сядет рядом. И я не сделал даже этого. Чонгук сжал ладони так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя на ней тонкие полукруглые следы. — Прости меня. Я правда... мне очень жаль. Я не прошу забыть. Не прошу простить. Я просто... хочу стараться. Каждый день. Чтобы тебе было легче. Чтобы ты снова начал чувствовать. Чтобы однажды снова смог улыбнуться. И... ради ребёнка. Я буду стараться ради него, чтобы он никогда не почувствовал себя одиноким, чтобы он знал, что у него есть отец. И... если ты когда-нибудь позволишь... я хочу стараться и ради тебя тоже. Ради твоего спокойствия. Ради твоего комфорта. Потому что... ты ни в чём не виноват. Слышишь? Совсем ни в чём. Это был я, только я, я виноват во всём, что с тобой случилось, мне придётся жить с этим. За дверью стояла тишина. Альфа решил, что Юнги спит, что он снова говорит сам с собой в пустоту, как делал это уже не раз за последние недели. Он медленно поднялся, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения на холодном полу, постоял ещё несколько секунд у двери, будто надеясь на чудо, на звук, на что угодно. — Спокойной ночи... — почти шёпотом сказал он и ушёл, унося с собой всю тяжесть невысказанного, так и не узнав, что по ту сторону двери никто не спал. Омега сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, в темноте, которую сам же и выбрал. Колени были подтянуты к груди, как только возможно, а ладони дрожали так сильно, что он едва удерживал себя, вцепившись пальцами в собственные рукава. Слёзы текли одна за другой, он плакал так сильно, что грудь сжимало от боли, а воздуха не хватало, будто кто-то невидимый сидел у него на рёбрах. Каждое слово, долетавшее через тонкую деревянную дверь, будто медленно пробивало толстую стену, которую он с таким трудом выстроил вокруг собственного сердца за все эти недели молчания, кирпич за кирпичом, день за днём, чтобы больше никогда не чувствовать так остро, как чувствовал тогда, в самом начале. Не потому, что альфа сказал что-то идеальное, наоборот он путался. Омега закрыл лицо ладонями, чувствуя, как влага просачивается между пальцами. Он всё ещё не мог простить. Не мог забыть. Боль никуда не исчезла, она жила внутри него, словно старая трещина в фундаменте, которая никогда уже не станет прежней, сколько бы ни пытались её замазать, скрыть, сделать вид, что её нет. Но среди этой боли вдруг появилось что-то ещё. Едва различимое, как первый слабый луч после долгой ночи. Будто в комнате, где месяцами были задёрнуты плотные шторы, кто-то осторожно, бережно приоткрыл их на несколько сантиметров, ровно настолько, чтобы впустить немного света. Света было слишком мало, но его оказалось достаточно, чтобы понять что за окном всё ещё существует солнце. А жить после всего пережитого казалось страшнее, чем просто существовать, чем плыть по инерции сквозь дни, не позволяя себе ничего. Потому что открыться снова, значило снова стать уязвимым. А уязвимость, как он уже успел узнать на собственном опыте, могла стоить очень дорого.