Письма-ошибки

      «Любимый,       меня все больше волнует, о чём ты думаешь сейчас.       На днях меня буквально засыпали уведомления о твоём присутствии в сети. Я не хотела тебя беспокоить и отключила телефон. Работа поглотила меня целиком, за что я ей безмерно благодарна, потому что мысли, что одолевают меня, совсем не радуют. Теперь я чувствую страх от скорой встречи с тобой. Ты скажешь, что это полная ерунда, простое волнение и вполне объяснимое беспокойство. И будешь прав как всегда. Но избавиться от них я не могу.       Любимый, я почти забыла, как ты выглядишь. Твоё лицо размыто, словно дожди постарались растворить его в моей памяти. А ведь кругом весна! И жизнь несётся вперёд вместе с ней. Ты не поверишь, но природа сошла с ума: под цветами на вишнях не видно ветвей, черёмуха сводит с ума своим пронзительным запахом. А сегодня я увидела первую спирею. Да-да, твой цветок. Как жаль… Я хотела подарить тебе букетик из этих гибких веточек в белом мареве при встрече, но боюсь до июня не останется ни одного цветущего кустика.       Теперь я каждый день возвращаюсь домой парком, который всё больше походит на лес. Всё в нем постоянно наводит меня на воспоминания о наших прогулках. В нём столько укромных местечек, в которых мы с тобой прятались от любопытных глаз, что я представляю, как твоя рука держит мою ладонь или притягивает к себе поближе, как твои губы ласкают меня и шепчут всякие глупости, жар твоего тела согревает меня… И вдруг случайный возглас грубо прерывает мои мечты. Все это так похоже на правду, но я понимаю, что вряд ли когда-нибудь повторится. Ты отдаляешься от меня.       Мне всё сложнее писать тебе, потому что я почти не чувствую связи с тобой. И от этого становится больно. Дни тают, а ты становишься всё более далёким. Я перебираю фотографии и понимаю, что на них кто-то другой, а не мы. Тех беззаботных влюблённых нас больше нет. Не потому что я разлюбила тебя, а потому что я не знаю, любишь ли ещё ты меня.       Так о чём думаешь ты сейчас? Скажи мне. Утешь меня.       По-прежнему люблю.       Всегда твоя…»       Очередное письмо Чимин читал, памятуя о своём решении больше не принимать их всерьёз, считать их развлечением, не более. Но с каждой строчкой всё больше убеждаясь в том, что не сможет. Слова незнакомки били в цель: он и сам постоянно задавал себе такие же вопросы. Так о чём он думал сейчас, когда до окончания службы осталось восемь недель?       — О чём, о чём, — ворчливо пробормотал Чимин, — да ни о чём! Обо всём сразу! Да и какая ей разница, я же всё равно не могу её найти! — парень досадливо отбросил листок в сторону и задумался.       Интересно, как побыстрее отрастить волосы? Он так стеснялся своего короткого чёрного ёжика на голове, что готов был душу продать дьяволу, лишь бы в день дембеля вернуть свою прежнюю шевелюру. Им, конечно, уже разрешили больше не стричься, но волосы всё равно слишком короткие. А цвет? Стать снова блондином? Или остаться со своим родным цветом? А может, рыжий порадует фанатов? Хм, а каким я нравлюсь ей? Почему она ни слова ни сказала об этом?!       Чимин внезапно расхохотался от мысли, что злится на ту, которой не знает вовсе. Так на чём он остановился?       А серьги? Ему всегда нравилось носить серёжки. Любые. Хоть колечки, хоть с подвесками. У него была странная тяга к украшениям вообще. Порой он сам себя сравнивал с сороками, которые норовили утащить любую блестяшку. А она? Она носит серёжки? А какие? Чимин снова поймал себя на мысли, что постоянно возвращается к незнакомке, и тяжко вздохнул. Это уже похоже на паранойю…       И всё же, наверное, ему стоит изменить свой стиль. Перед службой он скатился в какое-то милашничество, совершенно уйдя от себя прежнего — буйного нравом, этакого мачо. Но ему самому оба Чимина нравились, они словно две стороны одной медали. И за полтора года он так и не смог решить окончательно, какой же он на самом деле. Время пролетело намного быстрее, чем он предполагал.       Чимин вдруг опустился на пол и начал отжиматься. Сделав штук пятнадцать отжиманий, Чимин с удовлетворением отметил, что даже не запыхался и мог продолжать упражнение дальше. Всё-таки физическая форма у него сейчас вполне хороша. Но для танцев ему надо срочно худеть, иначе он будет как бегемот — тяжеловесным и неповоротливым.       А ещё он завидовал Хосу и Джину, которые сейчас вовсю отрывались на сцене и общались с поклонниками. Конечно, для него тоже запланирован тур, после дембеля выйдет ещё один альбом, но это пока так далеко, что выглядит как мечта, а не стопроцентный план. Даже мировое турне Чонгука не вызывает сомнений, а вот в своих силах Чимин постоянно не уверен.       Чимин так погрузился в размышления, что не заметил Чонгука, наблюдавшего за ним, стоя в дверях. Манне иногда испытывал угрызения совести от того, что Чимин постоянно его поддерживал практически с самого начала формирования группы. Сам Чонгук частенько пользовался природной добротой своего хёна в своих интересах. Но сейчас помощь требовалась самому Чимину. Эта история с письмами выглядела странной и, на взгляд манне, немного пугающей.       А Чимин продолжал задаваться вопросами, словно отвечая на письмо.       Каким он станет, когда ему стукнет тридцать? Что в нем изменится, а что останется прежним? Не утратит ли он страсть к сцене и будет ли ему так же легко танцевать, как в двадцать? И сможет ли он ещё о чём-то поведать миру в своих песнях, да и будут ли они? Как же много вопросов! Они распирают голову, вызывая приступы раздражения и боли. Но от них не отмахнуться, они возвращаются снова и снова.       А на улице весна в полном разгаре. Яркое солнце, вишни и сливы в цвету, обратный отсчёт до дембеля… Носа Чимина коснулся нежный аромат, и в его голове сразу всплыли строчки из письма: «Любимый, сегодня у нас идёт снег. Представляешь, май и снег.» С того письма прошёл почти год, а Чимин до сих пор помнил как искал в интернете фотографии сирени в снегу, пытался представить себе тяжёлые фиолетовые кисти, покрытые снежными шапками. Может, стоит сменить парфюм? Найти, что называется, свой? Но какой? Ему нравился аромат лаванды, чуть терпкий, с лёгким намёком на горечь, но нежный. А что любит она? Незнакомка писала о жасмине, сирени и липах, наверное, именно они её привлекают.       Чимин подобрал письмо и принюхался: от бумаги исходил еле заметный тёплый медовый аромат. Повеяло домом, тёплыми объятиями мамы, Чимин, как наяву, услышал голоса отца и младшего брата, а ещё он вдруг вспомнил пронизанный солнечными лучами зал в Школе искусств и себя, танцующего в нём. Тогда он был на своём месте.       — Хён, — голос Чона вырвал Чимина из воспоминаний, — ты снова получил письмо? Она же говорила, что больше не станет писать? Зачем ты снова их читаешь?       — Не знаю, Гуки, — Чимин смотрел на листок, зажатый в ладони так, словно видел его впервые, — не знаю. Но без них я уже не могу. Понимаешь, она пишет о том, что чувствую я сам. Чувствую так глубоко внутри, что и сам порой не подозреваю об этом. Она пишет о своих сомнениях, но они и мои тоже. Как такое возможно, Чонгук?       Манне натянуто засмеялся, подошёл к Чимину, шутливо ткнул его кулаком в плечо:       — Может, — заговорщицки понизив голос, выдал он, — это твоя совесть пишет, а, хён? Уж ей-то точно всё про тебя известно, — подмигнул Чонгук.       — Да ну тебя, малявка, — в тон ему ответил Чимин, — пошли на ужин, а то голодными останемся.       — Не останемся, хён, — уверил его Чонгук, — перед тобой лучший повар Кореи! Или ты забыл?       Парни ушли, а в комнате так и витал аромат то ли сирени, то ли жасмина, а, может быть, липы.