Приятная

Глава 18.

 Драко сдержал слово. Уже на следующий день после разговора в личной лаборатории Гермионы были все необходимые ингредиенты, и она принялась за работу. Время за зельем летело незаметно — день сменялся ночью, а она, увлечённая процессом, едва успевала выбираться на ужин и чтобы провести немного времени с мужем. За день она успевала соскучиться. Как и он. Через неделю к ней приехал Северус, понаблюдал за процессом и, разумеется, похвалил. После они обсудили навыки, которые Гермиона отточила в Дурмстранге, и он отправился к Люциусу. Люциус чувствовал себя всё хуже и почти не вставал с постели. Драко сильно переживал за отца, но старался этого не показывать. Гермиона же чувствовала всё, что творилось у него внутри. Остальное время она делила между зельем и семьёй. Встречалась с Лиз и другими друзьями, проводила с ними время. Казалось, всё налаживалось. Но слова Александра никак не выходили из головы. «Хорошо. Ты можешь идти». Это было всё, что он ей сказал. Гермиона готовилась к ссоре, к угрозам или даже к схватке, но он отреагировал спокойно. И это пугало её ещё сильнее. А потом был этот взгляд Лиз. Когда Гермиона поделилась с ней всем, на душе стало легче — она рассказала, что пошла против воли Александра. Лиз сперва проклинала его на чём свет стоит, а затем крепко обняла и пообещала всегда быть на её стороне. Но после внезапно погрустнела и посмотрела на неё с какой-то особой печалью. Гермиона решила не придавать этому значения — Лиз всегда была переменчивой. В остальном всё было хорошо. Сегодня должно было стать ещё лучше: она собиралась завершить приготовление зелья. Апрель наступил незаметно. На это ушло целых два месяца, и этот день Гермиона запомнит навсегда. Вернувшись из Лондона в сопровождении молчаливого охранника Энтони, она была охвачена смешанными чувствами — радостью и страхом. Взяв себя в руки, сразу направилась в кабинет. Пора было перемешать зелье и снять его с огня. Войдя в комнату, она подошла к столу, открыла ящик и положила туда листок, что держала в руках. Об этом — завтра. Поставив сумку на стол, Гермиона подошла к котлу и, сверяясь с рецептом, помешала зелье. Всё по инструкции: оно изменило цвет с зелёного на прозрачный, с белыми вкраплениями. Она погасила огонь, остудила зелье и перелила его в склянку. Закупорив, повернулась — и волосы, собранные в пучок, слегка распались. Подойдя к портрету, она широко улыбнулась матери: — Мама! — воскликнула она. — Мама, у меня получилось! Девушка на портрете сделала шаг назад, прикрыла рот рукой и чуть покачнулась. Нащупав кресло, опустилась в него, плача и улыбаясь одновременно. Амелия качала головой, не веря в происходящее. Все эти два месяца Гермиона делилась с ней своими успехами. Мать радовалась, что скоро всё узнает. Гермиона сняла портрет со стены, подошла к окну и положила его на стол. Достав склянку и откупорив пробку, вытянула руку вперёд. Руки дрожали, сердце колотилось так, что казалось — вот-вот сломает рёбра. — Готова? — спросила она. Амелия кивнула. Гермиона вылила зелье на поверхность портрета. Оно быстро впиталось. Девушка подняла его и облокотила о стену. — Мама? — дрожащим голосом позвала Гермиона. Женщина на портрете с широко раскрытыми глазами всхлипнула: — Гер... Гермиона? И этот звук стал для Гермионы самым дорогим в мире. — Что ты помнишь, мама? Кто это сделал с тобой? — спросила она. Амелия покачала головой, опустила взгляд и снова заплакала. Отвернувшись, подошла к креслу, села и закрыла лицо руками. — Мама, расскажи мне. Тебе нечего бояться, всё будет хорошо. — Гермиона пыталась успокоить её. — Я просто хочу знать, кто это сделал. Кто лишил меня родителей. Мне жаль, что у меня остался только твой портрет. Я бы хотела иметь и портрет отца... но я даже не знаю, где его искать. Лиз ничего не знает. Амелия подняла взгляд на дочь: — Отца? — Да, — грустно сказала Гермиона. — Я даже не знаю, каким он был. В поместье нет его портретов, нет даже колдографий. Ни со свадьбы, ни откуда-то ещё. — Гермиона... — осторожно начала Амелия. — Твой отец... он жив. У Гермионы в этот момент рухнул весь мир. — Что?..

* * *

Драко только вернулся со склада, откуда утром отправили крупную партию алкоголя и тёмных зелий. Он лично поехал проследить за процессом: поставка была опасной, а авроры и магловская полиция шныряли повсюду. Последний месяц он почти не спал — слишком много дел, слишком много тревог. Отец слабел с каждым днём и уже почти не вставал с постели. Драко боялся потерять его. И всё же, какой бы мрачной ни была реальность, у него оставался один луч света — Гермиона. Она наполняла его жизнь. Стоило лишь увидеть её, и все проблемы казались далекими и неважными. Сегодня, он был уверен, она завершает приготовление зелья. Драко уже собирался подняться и пойти к ней в кабинет — просто посмотреть, чем она занята, зарядиться её присутствием. Но в дверь постучали, и в комнату вошёл Блейз. — Что случилось, Блейз? Уже соскучился? — попытался пошутить Драко. Улыбка мгновенно исчезла. На лице Блейза застыла каменная серьёзность, и Драко понял — произошло что-то серьёзное. — Драко… грузы, что уехали сегодня утром, — взорваны людьми Грейнджера. На их территориях. Наёмники убиты. Все, — сказал Блейз медленно, чётко, с тем же мрачным выражением. Внутри Драко что-то хрустнуло. Кулаки сжались, ноздри раздулись. В голове гул, кровь стучит в висках. Какого чёрта творит этот ублюдок Александр? Он резко поднялся, схватил палочку и пистолет, забытый после тренировок с Гермионой. На всякий случай, как она всегда говорила. Не обернувшись, он проскочил мимо Блейза, но тот тут же двинулся следом. — Отправляйся на склад. Соберите новую поставку. Поставь в известность Тео — пусть прибудет в менор, как только сможет. Я сам разберусь с Александром. И… не говорите ничего Гермионе, — бросил Драко, не сбавляя шага. Он не собирался втягивать её в это. С неё хватит того, что она уже пережила. Александра он к ней больше не подпустит. Если тот решил разрушить их мир — расплата будет быстрой и жёсткой. И в первую очередь — за неё.

* * *

Амелия Лемар.

Когда я только поступила на первый курс Хогвартса, на церемонии распределения я встретила его. Томас Грейнджер уже учился на третьем курсе и считался завидным женихом. Его отец был известным и влиятельным человеком. Я заметила его ещё со стула распределения и сразу влюбилась. Шляпа отправила меня на Слизерин, а он учился на Гриффиндоре. Я тогда решила, что нам никогда не суждено подружиться — факультеты враждовали. Первые годы он меня вовсе не замечал. Лишь на четвёртом курсе, неожиданно для меня, пригласил погулять в Хогсмид. Я была безумно счастлива: мы провели лучший день в моей жизни. До этого мы даже толком не разговаривали, лишь иногда обменивались взглядами. Потом мы начали проводить вместе всё свободное время. Он заканчивал школу, готовился к ЖАБА, а я просто была рядом, помогала и слушала. На рождественские каникулы мы остались в школе. В сочельник, на Астрономической башне, он впервые меня поцеловал. Сказал, что влюблён с того самого дня, когда впервые увидел меня, но молчал. Я была счастлива и ответила взаимностью. С тех пор мы не отходили друг от друга. Он был… таким, что у меня до сих пор нет слов, чтобы описать. Лучший. Навсегда. Я знала всё о нём, кроме одного — о его семье. Когда учебный год закончился, мне казалось, что жизнь оборвалась. Он окончил школу и уехал, но мы продолжали переписываться. Родители были против: говорили, что я слишком молода. Я всё равно писала. Он отвечал, но постепенно письма становились всё реже и суше. К концу моего обучения они и вовсе прекратились. Позже я узнала причину: он хотел оградить меня от той жизни, которую начал вести. Он стал главой семейства Грейнджеров. Я узнала об этом уже после замужества. На одном из приёмов встретила Элизабет Грейнджер. В школе мы почти не общались, но я знала её. Она рассказала, что Томас много работает и всё время занят, а потом представила мне своего брата Александра, о существовании которого я раньше не знала — он учился в Дурмстранге. В тот вечер он показался милым. Мы смеялись, он пригласил меня на танец. А на следующий день я увидела его в гостиной своего дома — он просил у родителей моей руки. Я была в шоке. Не хотела замуж. Мы едва были знакомы. Но родителям было всё равно: в семье были серьёзные финансовые трудности, и они согласились, даже не спросив меня. Свадьбу сыграли быстро и без торжества — Александр не захотел. На следующий день, приехав в поместье Грейнджеров, я встретила Томаса. Чувства вспыхнули снова. Он не знал о свадьбе и был зол: брат не потрудился рассказать семье. Они поссорились, разнесли половину крыла. Александр всё понял — по взглядам, которыми мы обменялись на ужине. В ярости он ударил меня в моей комнате, назвал шлюхой и заявил, что Томас не достоин того, что имеет. Сказал, что без него, Александра, у Томаса ничего бы не было, что он слишком мягок для серьёзного бизнеса. Он ненавидел его. Через два месяца после свадьбы я забеременела. Согласия у меня никто не спросил — он просто взял силой. Потом, видимо, ему это наскучило, и он стал поить меня амортенцией. Когда я поняла, перестала есть и пить дома. Пинк, наш домовой эльф, тайком приносил мне безопасную еду. Я боялась, что ребёнок был зачат под приворотным. Не знала, когда именно это произошло, а то время помню плохо. Но знала одно: ребёнок, зачатый под амортенцией, не способен на любовь. Я страшно боялась рожать в таком мире. Боялась, что не смогу защитить его от зла. И, к сожалению, мои опасения сбылись. Александр сделал из тебя то, что хотел. Манипулировал, использовал, подчинял. А я… я ничего не смогла сделать. Я ненавижу его. Как можно сотворить такое со своим ребёнком? Когда я родила тебя, он расстроился, узнав, что ты девочка. А потом снова ударил меня, сказав, что я ни на что не способна, кроме как быть шлюхой. Он был уверен, что между мной и Томасом что-то было. Я молчала. Не говорила никому — боялась. Если бы Александр узнал, что я кому-то рассказала, он сделал бы что-то ужасное. Тогда времена были тяжёлые, а позор жены, которой недоволен муж, считался постыдным. Родители же, обретя финансовую поддержку, говорили мне, чтобы я не расстраивала мужа. Год я жила в слезах и страхе. Не спала ночами, оберегая тебя. Валились силы, я не доверяла никому. Александр насиловал меня, когда напивался. Почти не бывал дома, вечно пропадал. Томас смотрел на меня странно, но не пытался вмешаться. Он считал, что я люблю своего мужа и не знал, что происходило на самом деле. Я тщательно скрывала синяки и побои. Год спустя, сидя в саду и качая тебя в коляске, я увидела, как ко мне идёт Томас. Он сказал, что не держит зла за то, что я разлюбила его и полюбила Александра. Я вспылила и рассказала ему всё. Он был в ярости, хотел убить Александра. Сказал, что жалеет о том, что не узнал правду раньше и позволил брату жениться на мне. Всё могло бы быть иначе. Он поцеловал меня, и тогда я снова почувствовала настоящую любовь. Я подумала, что мой кошмар скоро закончится. Но нас увидел Александр. Он снова назвал меня шлюхой, а брата — предателем. В сад вышла Лиз, пытаясь его остановить. И тогда он, на моих глазах, убил Томаса. Томас упал, а я упала следом… и провалилась в темноту. Когда я открыла глаза, то уже смотрела на них с портрета. Кричала и плакала. Ты лежала на руках у Александра, а Эмиль — у Лиз. Лиз стояла на коленях и рыдала. Александр наставлял на тебя пистолет. Он сказал, что убьёт «дочь шлюхи», если Лиз не даст ему Непреложный обет — никогда и никому не рассказывать о случившемся. Если она осмелится, умрёт не она, а Эмиль. Он заключил обет на ребёнке. Лиз знала: когда придёт время, ей придётся исчезнуть из страны. Она готова была отдать ему Эмиля, но он сказал, что тот ему не нужен. После этого он вылил на мой портрет зелье — и я не смогла больше произнести ни слова. Он часто приходил, всегда пьяный, садился напротив и говорил разное. То сожалел и плакал, то говорил, что любил меня, то — что ненавидел. Хотя я ничего ему не сделала. Я просто его не любила. Когда ты подросла, издевательства усилились. Он утверждал, что ты не его ребёнок, что я изменила ему с Томасом. А потом признавал, что ты на него похожа — у тебя такие же глаза. Он рассказывал, во что превратит твою жизнь. И сделал это. Он занял место Томаса, ведь наследников у того не было. И начал лепить из тебя то, о чём мечтал: жестокую, беспощадную, лишённую всего светлого. Он говорил, что любовь сделала его слабым и сделает слабой тебя. Но я видела, как ты становишься сильнее рядом с Драко. Потому что рядом с тем, кого любишь, и кто любит тебя, — это и есть настоящая сила. Он никогда не сказал тебе, что он твой отец. Не хотел, чтобы ты требовала родительской любви или относилась к нему иначе. Никто не знал, за кого из Грейнджеров я вышла замуж. О тебе не знали вообще. Он пользовался этим. А когда ты подросла, сама решила, что Томас — твой отец. И Лиз не стала это опровергать: на ней всё ещё лежал обет. Александр — чудовище. В нём нет ни капли любви. Он был зачат под действием амортенции, от второй жены своего отца, которую тот поил зельем каждый день. После рождения Александра она ушла. Отец хотел доказать, что амортенция даёт лишь временное чувство, но настоящей любви не создаёт. Он доказал это — но не учёл последствий. Александр вырос чудовищем, не похожим на своего брата и сестру. Я боялась, что ты станешь такой же. Но Пинк сделал всё, чтобы этого не случилось. Я была слабой, Гермиона. Не смогла защитить даже себя, не говоря уже о тебе. Я виновата, что мы обрекли тебя на это. Ты пережила слишком многое для своего возраста. Когда по ночам ты плакала, он приносил тебя в комнату с моим портретом. Я слушала твой плач и ничего не могла сделать. Плакала вместе с тобой. Он запрещал кому-либо тебя успокаивать и ставил заглушающее заклинание на дверь. Но Лиз всё равно приходила. Она пыталась обойти обет и делала всё, чтобы тебя защитить — вместо меня. Я благодарна ей за это. Однажды он пытался задушить тебя. Лиз вырубила его и стерла память. Она унесла тебя и спрятала. Когда он пришёл в себя, ничего не помнил. Он наказывал меня даже после смерти. Когда тренировал тебя, приходил к моему портрету и в подробностях описывал, как ты кричала, плакала, как кровоточили твои раны. Я кричала часами от безысходности. Когда ты убила Андреаса Роули, он пришёл и сказал, во что превратил тебя. А потом убрал мой портрет подальше. Я больше его не видела.

* * *

Драко шагнул в ворота поместья. Его лицо было каменным, а глаза горели холодным светом. Он не стал прятаться или осторожничать — просто шёл вперёд, вырывая жизнь у каждого охранника коротким, точным Avada Kedavra. Падающие тела остались лежать вдоль живой изгороди, среди мраморных статуй, чьи каменные глаза безразлично смотрели на резню. Дверь в холл распахнулась от одного его удара. — Ты долго шёл, Малфой, — в голосе Александра сквозила издёвка. Он стоял посреди зала, лениво крутя палочку между пальцами. — Твоя жена бы давно всё закончила и уже сидела в кресле с сигаретой. Я ждал вас вместе… но так даже лучше. — Он усмехнулся, а затем, почти шёпотом, добавил себе под нос: — С ней разберусь позже. Драко услышал. И палочка мгновенно оказалась в его руке. Первая вспышка заклинания разорвала воздух между ними. Александр атаковал с яростью безумца. Его глаза были широко раскрыты, а улыбка искажала лицо, делая его почти нелюдским. Драко вдруг понял: Гермиона видела это каждый день. — Что ты творишь, Александр?! Ты поплатишься за всё! За то, что сделал с ней! — крикнул Драко, уворачиваясь от вспышек. — Что я творю? — Александр усмехнулся, отбивая заклинания. — То, что должна была сделать твоя жена. Они двигались вокруг друг друга, как хищники. Искры сыпались на пол, колонны трескались, картины горели, лестница обрушилась с грохотом. Вспышки зелёного, синего, багрового света рвали тьму, но ни одно заклинание пока не достигло цели. — Чего ты добиваешься? — снова крикнул Драко. — Ты можешь развязать войну. Гермиона больше не твоё оружие. — Зато теперь — твоё? — рассмеялся Александр, его смех эхом разнёсся по разрушенному залу. — Думаешь, раз она твоя жена, она будет верна тебе? — Не смей говорить о ней! — голос Драко сорвался, и ярость нарастала. — Зачем ты сжёг груз? Мы объединили территории. — Вы мне никто! — рявкнул он, и очередная вспышка ударила в стену, оставив чёрную дыру. — От вашей семейки мне нужны только земли. И я их получу. В какой-то момент заклинание Драко всё-таки задело Александра, оставив глубокий ожог на руке. Тот лишь отступил за колонну, задыхаясь от боли… и продолжал смеяться. — Хочешь услышать правду перед смертью? — его голос стал тихим, почти ласковым. — Ту, что разобьёт тебе сердце. Сердце, которое так отчаянно жаждало любви… от того, кто на неё не способен. Драко замер. Кровь шумела в ушах. Он почти не слышал звуков боя, только этот голос. И слова, которые не хотел понимать.

* * *

Гермиона задыхалась. Каждое дыхание давалось с усилием, как будто воздух стал вязким, тяжёлым. Её отец… жив. Человек, который всю её жизнь превращал в тренировочный полигон для убийцы. Он ломал её, выжигал всё человеческое, выдавливал любовь и вбивал ненависть. Он повторял одно и то же: слабых этот мир не терпит. Он наказывал за каждую слезу. За дрожь в голосе. За малейший промах. Он учил ненавидеть всех — кроме семьи. И себя, в первую очередь. Он лишил её детства. Лишил юности. Лишил семьи. Настоящей семьи. Он убил её мать. Женщину, которая просто не любила его. Гермиона почувствовала, как в груди поднимается глухой, яростный крик. Её трясло. Мать была сильной. Мать боролась, защищала её, пока могла. А потом… решилась рассказать правду. И он убил её. Холодно. Жестоко. Без сожалений. Убил женщину, которая носила под сердцем его дочь. Он лишил её матери. И покоя. ОН УБИЛ ЕЁ. Гермиона стиснула зубы до боли, пальцы дрожали, сжимаясь в кулаки. Она открыла ящик туалетного столика, достала пистолет. Холод металла обжёг ладонь. Механически проверила магазин, и, не чувствуя под собой ног, вышла из комнаты под тихий, будто отдалённый, крик матери в её голове. Она шла, как во сне. Каждая ступенька лестницы гулко отзывалась в висках. Сердце билось в горле. Её взгляд стал стеклянным, дыхание — коротким и рваным. Она убьёт его. Это будет её последнее убийство. После него она сможет вдохнуть. Дверь распахнулась, и в проёме возник Тео. Его лицо расплылось в размытом силуэте. — Гермиона?.. — он шагнул к ней, положил руки на плечи. — Что с тобой? Куда ты?.. — ОН. УБИЛ. МОЮ. МАТЬ, — слова выходили сквозь сжатые зубы, будто раскалённый металл. — Кто? — Тео нахмурился, глаза метнулись к пистолету в её руке. — Пойдём. Сядем, всё расскажешь… — НЕТ! — она вырвалась. — Александр убил мою мать! И он заплатит за всё! — её голос стал низким, опасным. Тео замер. Потом отступил в сторону, позволяя ей пройти. — Он взорвал груз. Драко уже пошёл к нему, — сказал он тихо, но она уже не слушала. Гнев начал сменяться другим чувством. Холодным, липким. Страх поднимался из глубины, как чёрная вода, заливая грудь. Она знала: вот-вот всё кончится.

* * *

  Драко обрушивал заклинания на Александра с такой яростью, что в груди жгло огнём. Он не хотел слушать — не мог слушать. — Что такое, Драко? — голос Александра был издевательски лёгким. — Влюбился по уши и боишься услышать, что она никогда тебя не любила? Что предала? — НЕТ! Ты лжёшь! — сорванный крик отозвался болью в горле. — Заткнись! Ты сделал из неё свою цепную пантеру! — Да! — Александр оскалился. — И она осталась ею. Даже сейчас она верна только мне. Сердце Драко колотилось так, что гул отдавался в ушах. Она не могла… Нет. Нет. Только не она. Кто угодно, только не она. — Она похитила тебя и уже тогда хотела убить, — продолжал Александр, каждое слово вбивая, как гвоздь. — Но я запретил. Она злилась, что не сможет избавиться от того, кто ломал её. Она ненавидит тебя. А она не прощает. Заклинания рвали колонны, камень осыпался под ноги. — Мистия получила задание — убить тебя после смерти твоего отца, — голос стал холоднее. — Но сначала она должна была сделать так, чтобы ты потерял голову от любви. Она всегда блистательно выполняет задачи… и создала идеальную иллюзию, будто любит тебя. Боль в груди стала физической. Слова отца всплыли, как ледяной нож: «Узнай у девчонки, чего на самом деле хочет Александр». — Это её натура — доводить до конца. Она хотела расправиться с тобой медленно. Наслаждаться каждой секундой твоих страданий. — Я уничтожу тебя, — голос Гермионы, твёрдый, как клинок, прорезал шум битвы. — Долго. Медленно. И буду наслаждаться каждой секундой. Вспышка памяти — она врывается в кабинет после взрыва её машины, глаза горят тем же огнём… — Она бы не смогла! — хрипло выдохнул он, прижимаясь к последней колонне. — Не сделала бы! — Она не дала Роули убить тебя только потому, что хотела сделать это сама, — Александр шагал ближе. — Всё было спланировано. После твоей смерти — вдова с наследством, вокруг верные люди твоей семьи. Никто не заподозрил бы. — Ты врёшь… — голос дрогнул. — Опомнись! — рявкнул Александр. — Она умеет только убивать и пытать. Вспомни Каркарова — она убила его год спустя после выпуска. Он лишь раз наказал её. И виноват был ты. Теперь твоя очередь. Палочка в руке Драко опустилась. Он едва дышал. Не могло быть… или могло? В этот момент в холл ворвалась Гермиона. Пистолет поднят, глаза — ледяные. Она увидела его спину. Колонна, за которой он стоял, взорвалась пылью и камнем. Он успел поднять щит. — Экспеллиармус! — выкрикнул Александр, и палочка Драко отлетела в сторону. Драко рванулся за пистолетом, но Гермиона заметила — Александр уже вычерчивает руну. Страх сковал её тело, руки и ноги задрожали, воздух стал вязким. — НЕТ! — крик вырвался из неё, рвя тишину на части.   Она закричала так, что крик разорвал воздух и будто прожёг барабанные перепонки. В ушах зазвенело, перед глазами потемнело, пальцы мёртвой хваткой вцепились в оружие. Магия вырвалась из глубины, из самой её боли и ужаса, разрослась, как взрыв, сметая всё вокруг. Тео когда-то запечатал её гнев, чтобы не было выбросов… но сегодня это был не гнев. Это был страх за Драко — острый, парализующий, переполняющий её до краёв. Он рвался наружу, не спрашивая, хочет ли она, и обрушивался на всё живое и неживое вокруг. Мир замедлился. Каждый звук стал глухим, каждое движение — вязким, будто она погрузилась в воду. Магия рвала стены, камни летели, как шрапнель. Пол под ногами вздрагивал, трескался, поднимался, словно его вытаскивали из-под земли. Потолок застонал, и огромная глыба бетона, сорвавшись, рухнула вниз. Блеск. Грохот. Взрыв пыли. Ещё одно мгновение — и на том месте, где секунду назад стоял Александр, теперь была лишь груда камня, острые обломки и клубящаяся пыль. Его не было. Исчез под тяжестью рухнувшего потолка, и тишина легла на всё, как саван. Гермиона стояла неподвижно, с закрытыми глазами, вытянув руки вперёд, будто всё ещё целясь. Когда она их открыла, по щекам потекли горячие слёзы — не от слабости, а от чудовищного облегчения. Всё. Конец. — Ублюдок… — выдохнула она, скрипнув зубами. — Ты не заслуживаешь жизни.

Adele - Lovesong

Драко развернулся — и замер. Гермиона стояла напротив, держа пистолет наготове. Руки дрожали, но ствол был направлен прямо в него. Слёзы катились по её лицу, смешиваясь с тяжёлым дыханием. Она пришла… чтобы спасти своего дядю. И сделать то, что должна. Что-то внутри него хрустнуло, ломаясь окончательно. Всё, что они пережили, все слова, все прикосновения — ложь? Она была рядом, потому что так было нужно? Не ради него… а ради кого-то другого? Он проглотил сухой ком, ещё раз встретился с её глазами, будто в поисках опровержения. Но видел там только злость, обиду и боль. Гермиона медленно опустила оружие, словно хотела дать ему понять, что не причинит зла. Слёзы не останавливались, а в груди нарастал страх — страх потерять его. Его взгляд оставался холодным. Он поднял руки… и в тот же миг тот самый голос в голове Драко произнёс безжалостно: Давай. Выстрел. Резкий хлопок разорвал тишину. Попал. Гермиона резко вдохнула, рот приоткрылся, а ладонь сама метнулась к ране. В глазах — непонимание. За что? Почему он…? Колени предали, она опустилась, чувствуя, как боль прожигает её изнутри. Физическая — резкая, горящая. Душевная — тянущая, невыносимая. — Что… ты… — сорвалось у неё шёпотом. Она посмотрела вниз: кровь густыми каплями окрашивала пальцы. Каждый вдох давался мучительно, а лёгкие будто заполнялись свинцом. Пальцы дрожали, прижимая рану, но силы уходили слишком быстро. Сердце разрывалось — не от пули, а от того, что стрелял он. Не удержавшись, она завалилась на бок, всё ещё вцепившись в себя, как будто хватка могла удержать жизнь. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с пылью на коже. Драко бросил на неё последний взгляд. Холодный. Пустой. И, не сказав ни слова, развернулся, сделал шаг… и растворился в воздухе. Гермиона осталась лежать в тишине, хватая ртом воздух, который резал горло и грудь. Каждое биение сердца отдавалось тупым ударом в рану. Кровь на белой рубашке расползалась алым пятном. Она ещё была жива — рана пульсировала — но ей сейчас хотелось обратного. Она могла выдержать любую боль. Но предательство… пулю от того, кого любишь… это было хуже смерти.

 * * *

Драко вернулся в менор и шагнул в тишину дома. Он был опустошён. Зол. Разбит. Его предали — и сделал это человек, которому он готов был отдать весь мир без остатка. Она никогда его не любила… и всегда, всё это время, шла к одному — к его смерти. Притворялась, лгала, касалась его рук и губ только ради роли. Сердце остановилось в тот момент, когда он увидел её с пистолетом, направленным прямо ему в грудь. Что это было? Любовь? Или с самого начала — ловушка? Она бы выстрелила без колебаний, — шептал ядовитый голос в его голове. — Для неё убить — проще простого. Но он не дал ей такой возможности. Хватит. Он предупреждал её однажды: играть с ним опасно. Теперь он исполнил своё обещание. Он вошёл в холл, собираясь идти к отцу, но путь перегородил Тео. Тот стоял неподвижно, словно ждал их обоих. — Что произошло? Где Миона? — Тео заглянул ему за спину, потом в сторону двери, как будто ожидал, что она вот-вот появится. — Мертва, — коротко бросил Драко, даже не замедлив шаг, и прошёл мимо. Он почти не моргал. Ноги двигались сами, а разум оставался в вязком тумане. Лишь отголосок боли пульсировал в груди, где-то между гневом и пустотой.

* * *

  Гермиона всё ещё лежала на холодном полу, в горе обломков разбитого родового поместья. Кровь всё ещё текла, и у Гермионы уже не было сил держать рану. Она уже ничего не могла. Она умирала. Слёзы текли, но она не обращала внимания. Она всё ещё смотрела туда, где минуту назад исчез Малфой. Сердце замедляло темп. Руки уже перестали дрожать. Эти крошки воздуха, которые лёгкие на автомате пытались вдохнуть, иссякали. Глаза сами закрывались и открывались. Ей было не больно от полученной пули. Было больно осознавать, в чьих руках было оружие, что выпустило её. Ей было больно от того, как он смотрел на неё. Его взгляд был пустым — и это ранило ещё больнее. Она не обратила внимания на то, что её кто-то перевернул на спину. Что-то говорил и бил её по щекам. Глаза из-за слёз не позволили ей увидеть. Сердце уже билось тяжело и очень медленно. Пульс замедлялся. Она не обратила внимания ещё на два хлопка, которые появились через несколько секунд. Они трогали рану и проделывали какие-то манипуляции. Она не видела лиц — может, и хорошо. Голоса что-то говорили ей и кричали, но она всё смотрела на небо. Сегодня оно было именно таким, каким она любила: прямо в цвет его глаз. Такое же спокойное и чистое. Серое и безмятежное. Сегодня — идеальный день для смерти. Когда Гермиона подвергала себя опасности, она не боялась умереть. Она хотела. Это была не жизнь. Но как только перед глазами создалась иллюзия жизни и любви, Гермиона забыла о смерти. И как только мысли о ней отступили, она всё-таки пришла за ней. В такой-то день. Гермиона закрыла глаза и улыбнулась. Тихо-тихо сказала: — Мы ещё увидимся. В голове роилось только одно: он никогда не любил её, раз вот так легко смог это совершить. Почему? За что? Она же... Но он никогда не узнает, насколько сильно любила его она. Она была готова принять пулю за него, а не от него. Он останется последним, что она увидела перед своей смертью. Он никогда не узнает, на что она готова была пойти ради него. Он никогда не узнает, что должен был стать отцом.