Ты не успеешь спасти меня.

Иногда, чтобы что-то обрести — нужно что-то потерять. И этот закон, кажется, работает с безжалостной точностью. Тогда я потеряла свободу. Меня заперли в клетке, лишили выбора, лишили контроля над собственной жизнью. Я была игрушкой в чужих руках. Материалом для опыта. Объектом. Но парадокс в том, что именно там, в тёмной лаборатории, я обрела то, чего бы не нашла снаружи. Я обрела Зака. Он был таким же сломанным, как и я. Тихим, выдержанным, странно принимающим всё вокруг… Но он уделял часть себя, чтобы поддержать меня. Чтобы дать мне точку опоры, когда я начинала тонуть. Он был хорошим парнем. Лучшим, какого только можно было встретить в этом аду. Если бы не он — я бы просто слетела с катушек там. Было до жути страшно. Мы не знали, переживем ли следующую минуту, не станем ли очередными, кого уволокут по коридору, чьи крики будут преследовать нас по ночам. Но мы держались. Держались друг за друга — буквально. И мы справились. Мы пережили это. Пройдя сквозь боль, отчаяние, через то, что нормальному человеку даже не приснится. Не потому что были сильными. Не потому, что нам больше повезло. А потому что держались друг за друга.

***

Сознание возвращалось медленно и неохотно, как сквозь густой-густой мед. Будто я проспала не несколько часов — а целую жизнь, и теперь тело отказывалось возвращаться. Апатия обволакивала разум сладким ядом, хотелось снова поддаться, провалиться в эту тяжесть, в сон. Неделю. Месяц. Не просыпаться. Но я заставила себя остаться здесь — сейчас не то место, где можно быть слабой, уязвимость равнялась смерти. Сначала я прислушалась. Гнетущая, абсолютная тишина, давящая на барабанные перепонки. Нет… не совсем. Где-то в подкорке, на самой грани слуха, вибрировал низкочастотный гул. Словно где-то в темноте искрил оголённый провод. И тихие, неравномерные дыхания в темноте. Я лежала на чём-то холодном. Пол. Каменный, сырой. Попытка пошевелиться провалилась — тело казалось ватным, непослушным, чужим. Глубокий вдох обжег легкие. Воздух был спертым, пах сыростью подвала и… железом. Веки были свинцовыми. Открыть их с первой попытки не вышло. Со второй тоже. Темнота была физической, почти осязаемой. Но постепенно зрение адаптировалось. Темнота стала не такой абсолютной, обрела оттенки и очертания. И тогда я увидела силуэты. Размытые, неровные из-за тусклого света. Кто-то сидел, привалившись к стене, кто-то двигался — нервно, рывками. Собрав волю в кулак, я со стоном приподнялась на локтях. Мышцы отозвались тупой болью, шея отозвалась покалыванием, рёбра болью. Но все было терпимо. Еще один глубокий вдох, и я осмелилась оглядеться. Металлические прутья спереди, за которыми и находился источник хоть какого-то света. Голые, промозглые стены сзади. Запертая. В клетке. С незнакомцами. И если они оставили меня здесь, то эти люди — подростки, такие же подопытные кролики. Я неосознанно, почти рефлекторно, вскочила на ноги — слишком быстро, мир качнулся, и мне пришлось вцепиться в стену, чтобы не упасть. Шаг вперед, рука сама потянулась к холодному металлу, но низкий, мужской голос остановил меня. — Не трогай. В его тоне не было угрозы, была усталая констатация факта. Я моргнула, переводя взгляд. Парень. Светлые волосы, мягкие черты. Но взгляд был твёрдый, оценивающий. Он сидел, прислонившись спиной к стене, одна нога согнута в колене, поза расслабленная. Я нахмурилась, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Почему? Он едва заметно кивнул в сторону решетки. — Под напряжением. Я перевела взгляд. Так вот откуда это короткое, тонкое потрескивание. Не провод, а она. — Что за… — Они не хотят, чтобы мы выбрались, — он закончил мою мысль, и в его голосе прозвучала ледяная тональность давно принятого приговора. Я снова огляделась, на этот раз пристальнее. Кроме нас, в клетке были еще трое. Парень с волосами белого, почти серебряного цвета, явно крашенные. Девушка с короткими, ежиком, черными волосами, поджавшая колени к подбородку. И еще один — темноволосый, с нервным, дергающимся взглядом, который метался по углам, словно ища несуществующий выход. Он выглядел довольно опасным, как раненое животное, что может кинуться в любой момент. С ним лучше держать дистанцию. Но говорил только один. Я сделала еще один глубокий вдох, пытаясь заглушить подкатывающую тошноту. Нужна информация. Любая. — Где мы? — В лаборатории. Я сглотнула. — Зачем? Он лениво усмехнулся, будто я задаю слишком очевидный вопрос. — Ты задаешь слишком много вопросов. Я скрестила руки на груди, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Холод пространства и собственный страх делали меня уязвимой под его насмешливым, изучающим взглядом. — Я только что очнулась в какой-то клетке. Думаю, это дает мне право на пару вопросов. — Справедливо. — Как тебя зовут? — Зак. — Зак… — я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — И что здесь делают? Он наклонил голову, запустил пальцы в свои светлые волосы, сжал их. В его движении была странная смесь усталости и отчаяния. — Экспериментируют. Я напряглась. Последнее, что я помню… как меня забрали в доме Айкина. И как они говорили, что я — хороший экземпляр, их интерес к моим способностям. — С нами? Зак просто кивнул. Его лицо выражало не страх. Скорее смирение. Как будто он уже прошёл точку, где еще можно надеяться на хорошее. — Ты особенная. Я замерла. Опять. Это слово. Они говорили его при каждой нашей встрече. Но они знали очень много. А Зак? Он не мог знать, что я… — С чего ты взял? Он чуть приподнял брови, и на его губах снова мелькнула эта снисходительная усмешка. Словно ответ лежал на поверхности. — Мы здесь давно. А ты — новенькая. Но с тобой обращаются… иначе. Я сжала губы. — Они ничего мне не сказали. — Они и не скажут, — его голос стал тише, но от этого только весомее. — Они никогда ничего не говорят. Внутри меня начало закипать раздражение. Возможно, от бессилия. Возможно, от его спокойной уверенности. Но терять самообладание сейчас — смерти подобно. Нужно думать. Искать выход. Я скользнула взглядом по остальным троим. Они все так же молчали, но их взгляды, тяжелые и пристальные, были устремлены на меня. Будто ждали какого-то действия. Я перевела взгляд на единственный выход. Я смогу их согнуть. Я ведь не коснусь металла. Я подошла ближе и протянула руку, направляя ладонь в сторону решетки. Со стороны это, наверное, выглядело глупо. — Эй! — прозвучал резкий возглас Зака. Но было поздно. Я собрала внутри себя всю энергию, что была и резко, мощным импульсом, послала ее вперед, желая отбросить, раздвинуть, сломать эти прутья. Металл чуть дрогнул — и в миг следующего вдоха тело пронзило огненной болью. Меня отбросило назад, как тряпичную куклу. Я с глухим стуком ударилась о пол, не в силах вдохнуть. Кожа горела, хотя физического ожога не было. В ушах стоял оглушительный звон, и сквозь него я едва услышала собственный хриплый стон. — Черт! Как?! Никогда ток не бил меня через телекинез! Он не должен был… — Ты всегда так лезешь в непонятные штуки? — его голос прозвучал прямо надо мной. Я заставила себя поднять голову. Зак протягивал руку, чтобы помочь. Но в его голосе не было ни насмешки, ни упрека. Только интерес. — Что ты такое? — спросил он, и в его глазах горел тот самый огонь, которого не было до этого. Я медленно, с трудом выдохнула, проигнорировав его жест, и села, упираясь руками в липкий от грязи пол. Гневно, ненавидяще уставилась на решетку. — Ведьма, — выдохнула я, чувствуя вкус крови на губе, которую прикусила при падении. — Ведьма? — он прищурился, изучая меня с новой стороны. — Ты ведь не из-за них стала ею? Слишком уверенна. Слишком… естественна в своих способностях. Я взглянула на него и после паузы медленно кивнула. Интуиция подсказывала — в этом аду нужен союзник. А он, несмотря на всю свою загадочность, выглядел наименее безумным. — Это странно, — тихо сказал он. — Они ведь ловят обычных подростков. Создают сверхъестественное из ничего. Зачем тебя ловить, если ты уже… такая? Зак замолчал, и в его молчании висел не заданный, но очевидный вопрос: «Чем ты отличаешься?». Но у меня не было для него ответа. Я и сама не знала. Он, видимо, понял это по моему лицу. Сдавшись, он тяжело вздохнул и опустился рядом на пол, скрестив ноги по-турецки. Я ожидала продолжения допроса, но он вдруг нахмурился, провел ладонью по спине, под футболкой, будто почувствовал там фантомную боль. Помолчал. Нерешительно, почти стыдливо. — У тебя есть ощущение… будто чего-то не хватает? — его голос снова стал тихим, уязвимым. — Что? — не поняла я. Он замер, будто борясь с собой. Потом, резко, словно отрывая пластырь, повернулся ко мне спиной и поднял футболку. Воздух застрял в легких. Моя рука непроизвольно сжалась в кулак, ногти снова впились в ладонь, но на этот раз я не чувствовала боли. Только леденящий ужас. На его спине, по обе стороны от позвоночника, торчали… пеньки. Уродливые, неровные, покрытые бледной, тонкой кожей остатки того, что когда-то было. Остатки крыльев. Все остальное было отрезано. Неаккуратно, безжалостно. Я почувствовала, как холодный ком тошноты подкатил к горлу. Что они здесь творят?! — Зак… — его имя сорвалось с губ шепотом. Он не обернулся. Его плечи напряглись до дрожи, и эти самые пеньки, эти обрубки, мелко, судорожно задрожали. — Я прав? — его голос был почти беззвучным, он просто выдохнул эти слова. Я не могла вымолвить ни звука. Только кивнула, но понимая, что он не видит, заставила себя ответить. — Да. Зак замер. Он сидел ко мне спиной, беззащитный и изуродованный, и в его позе была вся боль этого места. Я смотрела на его спину, на эти шрамы, говорящие о невообразимой пытке, и слова застревали в горле комом. Почти против воли, движимая странным порывом сострадания и страха, я медленно протянула руку. Кончиками пальцев, едва касаясь, прикоснулась к его коже. Не к пенькам, к неповрежденному участку рядом, к холоду его спины. Зак резко вздрогнул, но не отстранился. Какую адскую боль он пережил? И… что они собираются вырезать у меня? — Ты чувствуешь что-то? — тихо спросила я. Он прикрыл глаза. — Будто что-то должно быть там… но его нет. Я убрала руку, но не отстранилась. Мы сидели рядом, плечом к плечу. В этой клетке, среди чужих. Но теперь хотя бы не совсем одни.

***

Тишина в этом помещении становилась давящей, почти физической. Время потеряло всякий смысл — минуты сливались в часы, часы в вечность, отмеряемую лишь прерывистыми вздохами и скрежетом моих собственных мыслей. Я почти забылась в тревожной дремоте, положив голову на плечо Зака, как вдруг почувствовала, как его мышцы подо мной напряглись в один сплошной камень и резко дёрнулись. Он замер, а затем медленно повернул голову. — Ты видишь это? Я подняла взгляд туда, где у стены сидели те трое. Девушка с ежиком черных волос и парень с белыми волосами отползли в самый дальний угол, слившись в один дрожащий комок. Их глаза, широко раскрытые от ужаса, были прикованы к третьему — тому, нервному брюнету. Из его носа текла ртуть. Серебристо-серая, неестественно тягучая, она стекала медленной, густой каплей, поблескивая в тусклом свете, словно расплавленный металл. Он сам не сразу понял, что происходит. Моргнул, смотря в пустоту, потом поднес к лицу дрожащую, испачканную грязью руку. Провел пальцами под носом и уставился на серебристый след, не в силах осознать увиденное. — Что… что это?! — его голос сорвался на визгливый фальцет. Но ответа не было. Ртуть уже сочилась из его ушей — тонкие, блестящие струйки, сползавшие по шее и впитывающиеся в воротник грязной футболки. Почти сразу же его глаза заволокла та же жидкая металлическая пленка. Он замотал головой, словно пытаясь стряхнуть кошмар, в ужасе отшатываясь от самого себя, оттирая лицо ладонями, но жидкость лишь размазывалась, пачкая кожу и ткань, сильнее вытекая из его тела. — Нет! Нет. Нет... — его крики, сначала громкие, полные отчаяния, быстро перешли в хриплый, беззвучный стон. Я неосознанно впилась ногтями в руку Зака. — Они идут. Зак прошептал это тихо, но в гробовой тишине, разрываемой лишь судорожными всхлипами парня, слова прозвучали как приговор. И их услышали все. Где-то вдали, за пределами нашей клетки, скрежетнул металл. Шаги. Те самые — глухие, размеренные, абсолютно спокойные. Они не торопились, зная, что бежать их добыче некуда. Каждый удар подошвы по бетону отдавался в моих костях. — Нет… — выдохнул парень, и в этом одном слове была вся утрата надежды. Он понял. Мы все поняли. Они пришли за ним. Решетка нашей клетки с протяжным, скрипучим визгом отъехала в сторону. В проеме возникла фигура. Он вошел внутрь один, двое других стояли за решеткой. Они не произнесли ни слова. Им это было и не нужно. Черноволосый парень, рыдая от ужаса, отчаянно попятился, но бежать было некуда. — Нет… не трогайте меня… пожалуйста… — его голос был поломанным, умоляющим. Ему не дали договорить. В следующее мгновение длинные пальцы в перчатках вцепились в его лодыжку. Он вскрикнул, цепляясь за неровности бетонного пола, его ногти, грязные и обломанные, с треском ломались, оставляя на серой поверхности кровавые полосы. Его выволокли из клетки, как мешок с тряпьем. Отчаянные, хриплые вопли быстро удалялись по коридору. Металл с грохотом захлопнулся, вновь запирая нас в нашей общей тюрьме. Я почувствовала, как пальцы Зака сжали мою руку сильнее. Но я не отпускала. Мы просто держались друг за друга, будто это могла дать нам хоть какую-то опору в этом месте. Потому что следующими могли быть мы. Когда забрали первого — было больно. И страшно. Он истекал ртутью, задыхался, паниковал, а мы только смотрели. И ничего не могли сделать. Какое-то время я ненавидела себя за то, что даже не попыталась помочь ему. Хотя… помогла бы я? Вероятно — нет. Не всегда удается спасать всех. Ты знаешь об этом прекрасно. И ты не винишь их за то, что произошло. Они тоже понимают это. Но знание и чувство — это разные вселенные. И в их тишине, в их потупленных взглядах я читала ту же самую, знакомую до боли вину. Ту, что отравляет изнутри. Она следует за мной со дня смерти папы. И она только росла. С каждым новым, кого я не смогла спасти, кому навредила, она становится только больше, тяжелее. В какой-то момент заменив чувство страха полностью. Но скоро... скоро я избавлюсь и от нее.