Ты не успеешь спасти меня.

Те дни слились в одно бесконечное полотно серости, голода и страха. Я перестала чувствовать себя человеком. Мы все там были животными — загнанными, затравленными, покорно ждущими, когда же нас отведут на убой. Разница была лишь в том, кого заберут первым. Помню, как тело медленно предавало меня. От еды, которую они приносили, тошнило. Воду было трудно пить из-за запаха и вкуса. С каждым днем я чувствовала, как слабею, как тускнеют краски, как мыслям становится тесно и тяжело. Физическая грязь становилась метафорой всего происходящего — мы медленно разлагались заживо, и они с интересом наблюдали за этим. Единственным спасением был сон. Я проваливалась в него с отчаянной жадностью, как в чистую, холодную реку посреди пустыни. В нем не было клетки, не было этого давящего запаха сырости, крови и страха. В нем я снова была дома. Чувствовала запах лавандового мыла, который всегда использовала бабушка. Слышала мерное тиканье часов в гостиной. Видела солнечные зайчики на полу. Я засыпала с одной мыслью — сейчас проснусь, и всё это окажется просто дурным сном. Ещё чуть-чуть — и я открою глаза в своей комнате, услышу запах кофе, голос Клары на кухне... Но с каждым разом пробуждение становилось всё больнее. Эта надежда — хрупкая, прозрачная, как первый лед — таяла прямо на глазах. Она становилась тоньше, призрачнее, и сквозь неё всё явственнее проступали очертания решётки и их холодные глаза. Я цеплялась за неё, как за соломинку. Но с каждым днём эта соломинка становилась всё тоньше, а вода — холоднее и темнее. И приходило страшное понимание, что этот сон — не спасение, а лишь передышка. Небольшая отсрочка перед тем, как снова окунуться в кошмар.

***

Я сидела, вжавшись в холодный каменный угол, пытаясь стать частью стены. Камень впитывал остатки тепла, словно жадно высасывая саму жизнь. Зак был рядом, чуть сдвинувшись ко мне, будто пытался создать хотя бы иллюзию защиты. Мы разговаривали. Упрямо, почти насильно вытягивая из себя слова, потому что молчание было куда хуже. — Когда мы выберемся отсюда, — тихо сказал Зак, скрестив руки на груди в тщетной попытке согреться, — я первым делом съем что-нибудь нормальное. Не знаю, бургер или пиццу. Хотя нет, сразу и то, и другое. — Бургер и пиццу? — я скептически приподняла бровь, чувствуя, как напряжены мышцы лица. — Уверен, что твой желудок, привыкший к этой… пищевой пыли, выдержит такой удар? Мы одновременно перевели взгляд на несколько потрескавшихся мисок у дальней стены, где лежали остатки чего-то серого и бесформенного. Зак сказал, что их кормят раз в пару дней, и это сложно было назвать едой — скорее, питательной массой, лишенной вкуса и запаха. Воду они пили из ржавого крана, торчащего из стены, и она всегда отдавала металлом. — Не знаю, — он горько усмехнулся. — Проверим. Я ответила слабой, натянутой улыбкой. Не потому, что было смешно, а потому, что надо было цепляться за любую тему. Эти абсурдные разговоры о еде, о будущем, о «когда-нибудь» были нашим способом напоминать себе, что мы ещё живые. Но потом звук шагов по коридору разорвал этот момент. Тяжелые, размеренные, отмеряющие время, как удары метронома перед казнью. Я инстинктивно вжалась в стену сильнее, и Зак выпрямился, его тело стало похожим на натянутую струну. Остальные обитатели клетки — те двое, что всегда молчали, — замерли, пытаясь раствориться в полумраке, стать невидимыми. Врачеватели. Так их назвал Зак. Существа, которые ломали законы природы, создавая то, чего не должно быть. Стараясь достичь неизвестной цели, жертвуя обычными подростками. Они не спешили открывать. Сначала до нас донесся запах. Металлический, липкий запах свежей крови, смешанный с запахом пота и страха. Когда дверь со скрежетом отворилась, они не вошли. Они просто швырнули внутрь чье-то тело. Оно ударилось о каменный пол с глухим, костным стуком. Решетка тут же захлопнулась, а они остались снаружи. Неподвижные. Безмолвные. Они просто стояли и смотрели. Наблюдали. Как ученые, ожидающие результата эксперимента. Я перевела взгляд на тело. Подросток, возможно лет шестнадцати. Лицо мертвенно-бледное, губы уже отливали синевой. Глаза закрыты. Одежда была изорвана в клочья, вся в запекшейся и свежей крови. По багровому, медленно растекающемуся пятну под ним стало ясно — это его кровь. Я дернулась вперед, но железная хватка Зака на моем запястье остановила меня. — Не надо, — прошептал он, и в его голосе была сталь. — Они… просто бросили его сюда? — тихо, с неподдельным страхом и презрением, выдохнул Зак. Никто не ответил. Но по тому, как наши молчаливые сокамерники отпрянули в самый дальний угол, было ясно — никто не собирался проверять, жив ли он. Мое сердце колотилось где-то в горле. — Я должна проверить. Зак сжал мою руку сильнее, его глаза просили не делать этого, не идти у них на поводу. Но после моего короткого, решительного кивка, он с неохотой разжал пальцы. Почему они так смотрят? Я опустилась на колени рядом, лужица крови почти касалась моих коленок. Его грудная клетка не двигалась. — Он умирает, — пробормотала я. И только тогда до меня дошло, чего они ждут. Я замерла, чувствуя на себе тяжесть их безликих взглядов. Они хотят, чтобы я его спасла? Исцелила? Глоток воздуха застрял в горле. Если я не попробую, он точно умрет. Я сделала глубокий, дрожащий вдох, приложила ладони к его холодной, липкой груди, закрыла глаза и попыталась вызвать энергию, вспомнить то чувство, как в клубе — теплое, живительное, что исходило из центра моего существа. И она пришла. Мгновенно. Но что-то было не так. Ощущение было одновременно знакомым и чуждым. Сила текла иначе. Легче. Чище. Гораздо сильнее. Словно я убрала преграду и позволила ей течь свободно, будто впервые использовала её правильно. Но… ничего не происходило. Никакого знакомого голубого сияния, никакого теплого покалывания в кончиках пальцев. Только холодная, безжизненная плоть под моими ладонями. Почему? Что опять не так?... Я стиснула зубы, пытаясь сосредоточиться. И вдруг поток изменился. Тепло сменилось холодом, который исходил уже от меня. Перед тем как сознание потонуло в видении, я мельком увидела ее — ядовито-зеленую, зловещую энергию, что тонкими, ядовитыми струйками проникла в его рану и поползла по венам на шее и лицу, оставляя мерцающий след. И тогда реальность разорвалась. Я увидела воспоминания. Будто кто-то вскрыл череп и выплеснул его последние мгновения прямо в мое сознание. Передо мной вспыхнула картина — он бежит, спотыкаясь, его лицо залито слезами и ртутью, а из груди торчит осколок чего-то острого и темного. Он пытается вдохнуть, но легкие уже не слушаются. Его догоняют. Ловят. А потом — абсолютная, всепоглощающая темнота. Я резко отдёрнула руку, словно прикоснулась к раскаленному металлу. В груди что-то больно и остро кольнуло. Я не хотела верить в происходящее. Врачеватели стояли за решеткой и наблюдали. Они знали. Знали, что он уже мёртв. Знали, что я смогу увидеть это. Сердце бешено колотилось. Я сглотнула ком в горле и снова посмотрела на бездыханное тело. Если я прикоснусь снова… смогу ли увидеть больше? Или это был разовый выброс энергии? Медленно, затаив дыхание, я снова протянула руку и коснулась его кожи, чувствуя, как тот же леденящий поток энергии перетекает из меня в него. И в тот же миг… Темнота сменилась новым, еще более резким кадром. — Помогите… — его голос был хриплым, слабым, полным страха. Рывок вперёд — он падает, его руки, до этого беспомощно цеплявшиеся за воздух, делают последнюю жалкую попытку оттолкнуть атакующих. Осколок стекла, валявшийся на земле, оказывается в его ладони — он пытается защититься. Но это не помогает. Крик. Его собственный, раздирающий горло крик, был последним, что он издал перед тем, как погрузиться в небытие. Я отшатнулась, ударившись локтями о каменный пол. Боль от удара была ничтожной по сравнению с тем, что только что пронзило мой разум. Я видела смерть. Его смерть. Как? Папа никогда не говорил, что дар может работать так. Но если это воспоминание… значит, это возможно? Он ведь видел их, мог даже менять. Это почти то же самое, только… только этот парень мертв. Я взаимодействовала с мертвым. — Лилит?! — голос Зака звучал приглушенно, будто из-за толстого стекла. Я не могла ответить, не могла пошевелиться. Я видела его последние воспоминания. Врачеватели знали, каков будет результат. Они этого и ждали. Возможно, под «стиранием границ» они подразумевали именно это? Чтобы я могла использовать способности быстрее, легче, выходя за все мыслимые пределы? Мне восемь. Я сижу за круглым столом, рассеянно помешивая ложкой в кружке чая, словно пытаясь размешать в нём собственные мысли. Пахнет мёдом и мятой, стекло окна отражает свет, и всё кажется спокойным — но внутри что-то тревожит, мешает просто быть в моменте. Я не сразу слышу, что папа зовёт меня уже не в первый раз. Лишь когда его ладонь коснулась моей второй руки — я вздрогнула и подняла взгляд. Он мягко поглаживал мою кожу, как будто возвращая меня обратно в реальность, и он улыбается мне той особой, немного грустной улыбкой, что появляется у него после тяжёлых дней. — Так нужно было, Лили, — сказал он тихо. — Это для её же блага. Я смотрела на него долго, возможно даже слишком, и только потом медленно кивнула: — Я понимаю… но пап, она спит уже вторые сутки. Я волнуюсь. Его улыбка становится чуть шире, но не достигает глаз. Пытается успокоить. — Это нормально. Мне пришлось изменить воспоминания почти половины её жизни. Это большая работа для разума. Поэтому ей и нужно больше времени на восстановление. Я киваю, глотая комок в горле. Ложка с тихим звоном ударяется о край стакана. — Но ты спал только сутки, — тихо заметила я. — Почему? — Потому что я сильный, — он чуть хмыкнул, словно это очевидно. — А Клара — хрупкая, она обычный человек. И вмешательство такого уровня всегда имеет более тяжелые последствия. Но она в порядке. Ей просто нужно восстановиться. Я отвожу взгляд в сторону, к занавеске, колышущейся от сквозняка. Вопрос рождается сам собой, вырывается наружу, прежде чем я успеваю его обдумать: — Это… тяжело? Влезать в чужую голову? Отец замолкает надолго. Слишком долго. Потом его рука сжимает мою чуть сильнее. — Тяжело. Иногда невыносимо. Потому что ты не просто просматриваешь чужие мысли, не просто смотришь на их воспоминания со стороны. Ты проживаешь их. Буквально становишься с ними одним целым на какое-то время. К этому сложно привыкнуть. Но… возможно. Из липких объятий прошлого меня выдернуло прикосновение. Теплая, почти обжигающе горячая на фоне леденящего холода моей кожи рука. Реальность с грохотом обрушилась обратно — холодный камень, запах крови, давящая тишина. Зак сидел на корточках рядом, его взгляд был настороженно-тревожным. — Ты в порядке? — наконец выдохнул он, поняв, что я наконец-то смотрю на него, а не сквозь него. Я не ответила сразу. Мне нужно было отделить: его чувства и мои, его страх и мой, его смерть и мою жизнь. Врачеватели уже ушли, забрав с собой бездыханное тело. Они получили именно то, зачем приходили. Я стиснула зубы до боли, пытаясь вернуть себе контроль над дрожью в коленях и сжать комок в груди. — Я не знаю, — призналась наконец. — Но точно не чувствую себя нормально. Я провела дрожащей рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него остатки чужих эмоций, чужих последних мгновений. — Они приволокли его сюда не просто так, — произнесла я, и голос мой окреп, наполняясь ненавистью. — Он был одной из их химер. Неудачным экспериментом. Зак нахмурился: — Ты уверена? — Да, — отрезала я, потому что видела это, чувствовала. — Он истекал ртутью и кровью. Видимо, не смогли прикончить его сразу. Он цеплялся за жизнь изо всех сил, бежал, прятался… но они его догнали. И закончили начатое. Зак молчал, поглощая эту информацию. Его молчание было красноречивее любых слов. — Они говорили, что хотят «расширить границы» моего дара, — продолжила я, и слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. — Возможно, именно это они и сделали. Это звучало уверенно — но я не знала точно. Я не понимала до конца, как должен работать этот дар. Вдруг возможность такого… контакта с мертвыми была и без этого самого «расширения»? Черт. Я никогда не интересовалась деталями отцовского дара, у меня был другой. Но мысль об их вмешательстве, о том, что они что-то во мне изменили, пугала больше всего. Как далеко они собираются зайти? И как именно они собираются использовать эту возможно новую… способность? — Скорее всего, они хотят большего, — тихо сказала я, глядя в пустоту перед собой. — И это была лишь проверка. Тест. Чтобы увидеть, смогу ли я вообще что-то увидеть. Зак перевел взгляд на мои все еще мелко дрожащие руки, испачканные запекшейся чужой кровью. Медленно, осторожно, он обхватил их своими ладонями. Его прикосновение было живым, настоящим. Он пытался согреть их. — Значит… ты не смогла его исцелить? — тихо спросил он. Я лишь смотрела на наши сплетенные руки. Мои — холодные и грязные. Его — теплые и сильные. — Он уже был мёртв, Зак, — прошептала я, и в голосе прозвучала окончательная, бесповоротная правда. — Мертвых нельзя исцелить. Зак тихо, сдавленно выругался. Они бросили ко мне мертвого подростка. Их не интересует мой дар исцеления. И это, как бы ужасно ни звучало, было почти ожидаемо. — Они хотят увидеть, на что я способна, — произнесла я, чувствуя, как холодная волна тревоги накатывает вновь. — Как много я смогу. Зак напряженно посмотрел на меня, сжал мои пальцы крепче. — Ты думаешь, они хотят изменить твои способности? Я облизнула пересохшие, потрескавшиеся губы и встретила его взгляд. Внутри всё было пусто и холодно. — Я думаю, они уже это сделали. И это только начало. И ведь я оказалась права. То, что случилось с тем парнем, было лишь началом. Разминкой. Пробой пера. После этого они не останавливались. День за днем, ночь за ночью — меня ждали эти гребаные эксперименты. Они не просто изучали мои способности. Они их растягивали, выкручивали, ломали изнутри, заставляя работать так, как им было нужно. Каждый раз после их «сеансов» я чувствовала, будто меня вывернули наизнанку. Будто выскребли всю душу до чиста и оставили лишь пустую, ноющую оболочку. После одного особенно жестокого дня я впервые по-настоящему задумалась о том, чтобы просто… закончить всё. Я смотрела на решетку, на эти прутья, что гудели от невидимой смерти, и гадала: насколько болезненным будет разряд? Хватит ли силы тока, чтобы всё остановилось мгновенно? Или это будет долгая, мучительная агония? Меня останавливало лишь две вещи. Первое — Зак. Мысль о том, что он останется здесь один. В этой тьме. С этими тенями. Что ему придется наблюдать, как его единственный союзник, обезумев от боли, выбрал легкий путь. Я не могла бросить его одного. И второе… Стайлз. Я была уверена. Абсолютно, безоговорочно уверена, что он ищет меня. Что он не смирился, не сдался, не поставил на мне крест. Он где-то там, снаружи, ломает свою умную голову, строит безумные планы, возможно рискует. Потому что он — Стайлз. И он никогда не сдается. Я цеплялась за эту веру, как за тонкую, но прочную нить, связывающую меня с реальным миром. Пока он ищет — я должна держаться.