Карбоновый кастет

Воздух обжигает лёгкие. Вдохи резкие, рваные, как будто горло вспорото изнутри тем же скальпелем, который только что скользил по моей коже. Состояние не ясное, сознание медленно проявляется, шаг за шагом на пантомимной лестнице. Обкалываться наркотиками было лучшем решением за всю бренную жизнь. И теперь я наконец чувствую эти благоприятные, порывы организма к жизни. Руки свободны, но тело ещё не твоё. Оно подчиняется с опозданием, пальцы дрожат, не слушаются. Липкий пот стекает по вискам, кровь всё ещё сочится из ран, но сознание уже не тонет в оглушительном гуле пустоты. А он стоит напротив. Ровный силуэт, отбрасывающий длинную хищную тень на холодный бетон и ржавую плитку. Его лицо всё ещё спокойно, но во взгляде — раздражение. Отвращение. Как будто ты сломала его инструмент, как будто подвела его в чём-то важном. Такая напущенная наивность, теперь жертвой и мисией становится он, врач, чьи руки приучены лелеять человеческое тело, сохранять род полноценным, но вот незадача, навыки иногда имеют плюралистичные значения. — Ты жалка, — произносит он. Тон голоса даже не резкий — скорее равнодушный, выцветший, сухой, как потрескавшийся пергамент.— Вся эта сцена… — он неопределённо машет рукой, указывая на стол, на кровавые разводы, на мои судорожные вдохи, на хаос, который я собой представляю в данный момент. — Пустая трата времени. Губы шевелятся, но язык заплетается, слюна с горьким привкусом стекает в горло. Мир плывёт перед глазами, но остаётся чётким, как будто существует в другом измерении, неподвластном моему все еще псевдо расколотому сознанию. — Я не люблю бесполезные вещи, — продолжает он, пристально наблюдая за тем, как я пытаюсь пошевелиться. — Боль… — его голос становится задумчивым, как будто он ведёт внутренний монолог, на несколько мгновений забывая о тебе. — …имеет ценность только тогда, когда жертва способна её осознавать. Его пальцы легко, будто нехотя, барабанят по краю металлического стола. — Но что толку в этом, если твой разум уже прогнил под воздействием химии? Он вдруг наклоняется, приближаясь. Резкий запах антисептика и крови ударяет в нос. Его дыхание касается моей кожи — ни тёплое, ни холодное, просто присутствие. — Знаешь, что самое смешное? — шёпот обвивает тебя, как змеиные кольца. — Если бы я хотел тебя убить, ты была бы мертва ещё десять минут назад. Но, ты жива. Он выпрямляется, а затем резко хватает меня за волосы, дёргая голову назад. — И теперь ты мне должна. Резкая вспышка боли в затылке, челюсть сжимается от спазма. Глаза расширяются, и вдруг — рвота накатывает с новой силой. Пальцы отпускают мои волосы, и он снова отступает, давая мне пространство, но от этого становится только хуже. — Поднимайся, — бросает он холодно. Резкий удар о стол, и новая волна боли простреливает всё тело, вырывая хриплый вскрик. В разрезанных мышцах всё ещё бьётся жизнь, всё ещё пульсирует жаркая, выжирающая агония, и кажется, что даже воздух вокруг пронизан ею.   Он медленно выдыхает.   — Как же ты меня утомляешь.   Пальцы легко, буднично, перехватывают мою ногу чуть выше раны. Я пытаюсь отдёрнуться, но обезболивание всё ещё держит мышцы в тисках — они лишь вздрагивают под его ладонями, бессильные, бесполезные.— Слишком много крови, — говорит он, скорее себе, чем мне. — Долго ты так не продержишься.   И снова причудливый шприц с длинной иглой. Новое лекарство впивается в кожу тонким жалом прибора, разливая по венам прохладную тяжесть. Это другое ощущение — не паралич, не беспомощное оцепенение, а нечто более глубокое, вязкое. Голова мутнеет, сознание будто размягчается, как расплавленный воск, но боль никуда не уходит.   — Не волнуйся, я не позволю тебе отключиться, — он усмехается, замечая, как твои глаза затуманиваются. — Это было бы слишком милосердно.   Металл скальпеля снова касается кожи, но теперь с другим намерением. Шовный материал скользит между его пальцами, скользит в глубине раны, нанизывая плоть, соединяя разорванные волокна. Я впадаю в транс, забавное зрелище на пантеоне возле богов, меня собирают по частям, как марионетку. Сразу накатывает ощущение чужеродности зашитых конечностей. Новый протез который никогда не приспособиться под плоть. Игла проталкивается через мышцы, через кожу, медленно, методично. Я смотрю, как нить стягивает ткани, как они сопротивляются, но подчиняются его руке. Неаккуратное, грубое неосознанное движение — и я дёргаюсь в плавном экстазе, срываясь на новый крик.   — Не двигайся, — его голос спокоен, но в глубине слышится недовольство. — Или хочешь, чтобы я разрезал ещё глубже?   Он продолжает. Шов за швом. Ты начинаешь чувствовать каждый из них.   Кровь всё ещё сочится по ногам, стекая вниз липкими дорожками, но её уже меньше. Каждый стежок это ещё одна нить, связывающая меня, привязывающая к этому моменту, к этому месту, к нему. Метафора манипуляции, прямо сейчас разворачивается передо мной. Когда он заканчивает, пальцы легко проводят по зашитой ране, оценивая работу. — Встанешь — швы разойдутся, — лениво замечает он, вытирая окровавленные пальцы о салфетку. — Но это же уже не моя проблема, верно?   — Спасибо, — голос выходит сухим, шершавым, будто я только что откусила кусок пепла. Губы трескаются, и вкус крови — тёплый, солёный — заполняет рот. — Но чего ты ждёшь? Я не понимаю.   Он не отвечает сразу. Стоит рядом, в этом мёртвом свете дельта-лампы, касаясь кончиками пальцев краёв перчаток, будто обдумывает, снимать их или оставить. В этом жесте есть что-то пугающе небрежное словно человек, уставший от долгого спектакля, решает: продолжать или разорвать занавес. Вновь тонкая манипуляция которая давит на психику. Я сглатываю, пытаюсь не зацикливаться на ощущении неровных, пульсирующих швов, которые тянутся на изрезанных мышцах. Дышать тяжело, словно воздух тоже пропитан тысячью игл которые разрывают глотку, но нужно играть по правилам. Шанса выйти самой нет.— Я могу встать на ноги, если тебе нужно.   Лёгкий наклон головы, лёгкий блеск глаз. Пауза, наполненная тягучим, липким ожиданием.   — Но зачем? — я шепотом выплевываю слово, задавая риторический вопрос. Он улыбается. Не широко, не с издёвкой — это не усмешка, не привычная маска холодного презрения. Это что-то тонкое. Что-то, от чего внутри меня сворачивается в узел всё, что ещё может чувствовать страх. — Зачем? — повторяет он, словно пробует это слово на вкус.   Небрежным движением стягивает перчатки, и латекс, пропитанный кровью, с мягким влажным хлопком падает в металлический лоток. Пальцы у него длинные, сухие, безупречно чистые, даже после всего, что он только что сделал. Он всегда сохраняет контроль, даже над хаосом. Космос, великое божество всеобъемлющего покоя. — Забавный вопрос, — он наклоняется чуть ближе, скользя взглядом по моему лицу, изучая, оценивая, словно решает, что делать дальше. — Ты всё ещё думаешь, что у тебя есть право его задавать?   — Просто скажи, чего ты хочешь.   Он усмехается.   — Уже лучше.   Пальцы скользят по моему подбородку, чуть надавливая, заставляя поднять голову.   — Ты слишком умна, чтобы думать, будто я делаю это без причины. Я зашил тебя не из милосердия. Я спас твою никчёмную жизнь не потому, что в моём сердце вдруг проснулась жалость.   — Тогда почему? — мой голос дрожит, но я не отвожу взгляда.   Он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей кожи.   — А как ты думаешь?   Пальцы сильнее сжимают мой подбородок, не больно, но достаточно, чтобы я не могла отвернуться.   — Давай, — шёпот, тягучий, опасный. — Догадайся. — Догадаться? — я чувствую, как его пальцы всё ещё держат меня, холодные и безразличные, будто прикасаются не к человеку, а к какому-то экспериментальному образцу. — Я слишком устала для игр.   Он медленно, почти задумчиво, наклоняет голову набок.   — Как скучно, — его голос разочарован. — Ты начала с пытки, затем едва не умерла, затем оказалась под моим ножом… И всё, что ты можешь сказать — "я устала"?   Губы дрогнули в тени намёка на усмешку, но глаза оставались ледяными.   — Я не играю, — шепчу я.   — Все играют, — мягко возражает он. — Даже когда умирают. Особенно когда умирают.   Я чувствую, как его пальцы наконец отпускают мой подбородок, и я едва сдерживаю себя, чтобы не отдёрнуться.   Он отходит на шаг, наблюдая за мной так, будто раздумывает, насколько далеко можно зайти, прежде чем что-то сломается окончательно.   — Но ты выжила, — наконец говорит он. — Пока что.   — И ты этим недоволен?   Он усмехается.   — Я бы не тратил своё время на что-то, что не имеет для меня ценности.   Эти слова звучат так просто. Так буднично. Но внутри от них жар.   — Так вот зачем… — я говорю медленно, пытаясь прочувствовать каждую букву. — Ты не убил меня, потому что я тебе зачем-то нужна.   Он не отвечает сразу. Просто смотрит. А потом медленно улыбается.   — Вот теперь мы начинаем говорить на одном языке. — Тогда скажи мне, — мой голос хриплый, пересохший, но я всё равно говорю, потому что молчание рядом с ним кажется опаснее. — Зачем я тебе?   Он вновь изучает меня. В этом взгляде нет ни малейшего сочувствия, ни капли доброжелательности. Только холодный, расчётливый интерес.   — Скажи мне, — повторяю я, несмотря на страх, сквозь дрожь в ногах, сквозь тупую, тянущую боль в зашитых ранах.   И он говорит.   — Я спас тебя не потому, что ты особенная, — его голос ровный, спокойный, как будто он объясняет принцип работы хирургического шва. — Не потому, что ты заслуживаешь жизни больше, чем любой другой. Не потому, что мне интересно мучить тебя или пугать.   Он снова приближается, и я чувствую его дыхание на своей коже.   — Ты выжила, потому что мне это нужно.   — Но зачем? — повторяю я, не в силах отвести взгляд.   Он улыбается.   — Догадайся.   Его пальцы вдруг легко касаются моего плеча, скользят по коже так медленно, что от этого жеста мороз пробегает по спине.   — Твоё тело сломано, но я починил его, — его голос почти нежный, почти заботливый, но я слышу яд в каждом слове. — Твой разум ещё цепляется за надежду, но это ненадолго.   Пальцы медленно спускаются по моей руке, а затем вдруг сжимаются на запястье, и я вздрагиваю от неожиданности.   — Ты — эксперимент, — говорит он, не отводя от меня взгляда. — Грязный, случайный, испорченный, но всё же эксперимент.   — Эксперимент чего?   Его улыбка расширяется.   — Моего терпения. И, возможно, твоего. Его пальцы всё ещё сжимают моё запястье, тонкие, холодные, как хирургические инструменты. Он держит меня не крепко, но достаточно, чтобы напомнить: в этой комнате я не имею власти даже над собственным телом.   Когда он делает шаг ближе, когда его тень накрывает меня, как саван, сотканный из холода и неотвратимости, я понимаю, что страх уже исчерпал себя. Там, где раньше была паника, теперь зияет пустота, чёрная, как глазница выбитого черепа. Я смотрю на него: безупречно собранного, точного, словно его плоть и кости были выкроены по лекалам анатомического атласа. Он движется с той же размеренной уверенностью, с какой часовая стрелка приближается к смертному часу.   Но что, если сорвать эту стрелку с оси?   Я вдруг чувствую, как уголки губ подрагивают — не от ужаса, а от странного, нервного веселья, рождающегося в самом центре моего истерзанного сознания. Эта улыбка как трещина на мраморе, тонкая, но необратимая. Он не сразу её замечает, но когда замечает, я вижу, как в его взгляде на долю секунды что-то меняется едва уловимо, почти иллюзорно.   — Готова? — его голос ровен, безмятежен, он говорит, как хирург перед разрезом.   — Готова — повторяю я, чувствуя, как это слово ложится на язык, горячее, чем кровь на губах.   Я не даю ему времени осознать, не даю себе времени испугаться. Рывок и игла, предназначенная мне, уже вонзается в его запястье, проходит кротким, жгучим жалом, пробивая кожу с мягким хрустом. Я давлю на поршень, загоняя препарат в его вены так быстро, что даже не успеваю вздрогнуть от осознания собственной дерзости.   Он моргает. Опускает взгляд на руку, на впившуюся в него иглу, затем медленно поднимает на меня глаза. В этом взгляде нет ни ужаса, ни боли, но есть нечто куда более редкое — чистая, холодная неожиданность. Это не испуг, нет, но это и не равнодушие. Это интерес.   — Ты — он пробует слово на вкус, словно не узнаёт его.   Я чувствую, как бешено колотится сердце, как напряжённые мышцы отзываются болью в зашитых ногах, но отступать не собираюсь. Я смотрю ему прямо в глаза, наблюдая за тем, как внутри него что-то медленно оседает, складываясь в новую реальность.   — Я сделала выбор, — говорю тихо, и на этот раз голос мой ровен, без дрожи, без паники.   Я не знаю, как скоро подействует препарат, не знаю, даст ли он мне шанс. Может быть, он просто выдержит боль, как выносит её всегда. Может быть, мне суждено увидеть, как он выдернет иглу и улыбнётся, сделав шаг ко мне так же легко, как раньше.   Он не двигается сразу. Стоит передо мной, словно высеченный из холодного гранита, неподвижный, сосредоточенный, почти задумчивый. Я вижу, как его зрачки слегка расширяются, как мышцы на шее напрягаются в едва уловимой реакции на вещество, пущенное по венам. Он медленно, методично вытаскивает иглу из кожи, оставляя крошечную каплю крови на запястье, и осматривает её с равнодушием, будто разглядывает соринку, упавшую на белый рукав.   — Хм — звук вырывается у него задумчиво, даже лениво. Он переворачивает иглу между пальцами, словно оценивает мою дерзость как любопытный феномен. — Как интересно.   Он поднимает взгляд. В его глазах нет гнева, нет бешенства, которого я ожидала. Только что-то тёмное, тягучее, как сырое железо на языке, что-то, от чего мороз пробегает по моей спине.   — Ты ведь не знаешь, что именно вколола мне, верно? — спрашивает он, и голос его по-прежнему ровен, но теперь в нём слышится едва заметная тень насмешки.   — Это забавно, — продолжает он, делая шаг ко мне. Медленный, выверенный, будто проверяющий, насколько быстро моё тело отреагирует на опасность. — Такая отчаянная попытка контроля… и такая чудовищная неопределённость — Знаешь, что самое интересное? — он слегка наклоняет голову набок, наблюдая за мной так же, как патологоанатом наблюдает за вскрытым трупом — не с человеческим любопытством, а с научной дотошностью. — Ты совершила акт насилия, но всё равно не стала хищником.   — А кто же я тогда? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю осознать, что сказала это вслух.   Он улыбается — тонко, почти с ласковой снисходительностью.   — Всего лишь животное в углу клетки, которое решило, что сможет укусить дрессировщика.   Он делает ещё один шаг, и теперь между нами остаётся едва ли несколько сантиметров. Я ощущаю его дыхание на своей коже, медленное, контролируемое, без намёка на боль или слабость.   — Но я не зол, — говорит он, изучая моё лицо с болезненной внимательностью. — Это даже радует в некотором роде. Чем острее зубы тем приятнее их ломать. Я не знала, что именно схватила в ту секунду. Моя рука метнулась к первому, что оказалось под пальцами стеклянному шприцу с прозрачной жидкостью, сверкающей под светом лампы. Но теперь, глядя на него, стоящего передо мной всё так же уверенно, с той же хищной расслабленностью, с тем же контролем в глазах, я начинаю понимать: что бы это ни было, он выдержит.   Он чуть склоняет голову, будто раздумывая, а затем, с неприкрытым любопытством, опускает взгляд на след от укола, слегка проводит по нему пальцем, размазывая крошечную каплю крови.   — Лидокаин с адреналином, — произносит он с усмешкой, не сводя с неё взгляда. — Ты пыталась обезболить меня? Какая трогательная забота.   У меня перехватывает дыхание. Это не яд. Это даже не парализатор. Это банальный анестетик, который хирурги используют, чтобы временно блокировать нервные окончания. А адреналин только продлевает его действие. Он знал, что я попытаюсь обороняться, возможно предполагал, что во мне проснуться жестокость подобная его собственной. Поэтому он положил лишь один этот шприц ближе ко мне. Он меня переиграл, унизил даже в борьбе между неизвестностью. — Забавно, — он лениво разминает пальцы на той руке, в которую вошла игла. — Теперь я почти не чувствую её. Ты избавила меня от боли, вместо того чтобы причинить её.— Ты ведь надеялась, что это что-то смертельное? — Он ухмыляется, и его голос становится мягче, почти бархатным. — Или хотя бы что-то, что сделает меня слабее? Но знаешь… мне даже нравится этот жест, — он чуть склоняет голову, разглядывая её так же внимательно, как анатом разглядывает внутренности вскрытого тела. — Он говорит мне, что ты не просто добыча, а существо, которое ещё не решило, кем быть.   — Ты все знал? Ты не даешь мне шанса, хотя сам сказал, что это эксперимент. Но наверное в твоей голове его исходы отличаются от моих. Я сижу в моче, крови, униженная и по праву могу считаться оскорбленной. Тело зудит от количества препарата, а мозг работает быстрее пуль. Я в поражении склоняю голову разглядывая пересобранные ноги. — В следующий раз будь осторожнее. Иногда ошибка может быть куда страшнее преднамеренного удара. Он лукаво улыбается, снимая испачканный халат и в дверь стучат. Хирург медленно покидает комнату на неопределенное время. Каков шанс сбежать или что либо украсть? «Если ты встанешь, то швы разойдутся», правдивы ли эти слова? Он отодвинул все слишком далеко, даже на такой случай он все подготовил. Я аккуратно падаю на пол, стараясь принять удар на спину, а не на ноги и переворачиваясь на живот пытаюсь доползти до подноса со скальпелями. Теперь я по праву солдат, покорный и порабощенный, у которого за спиной ничего кроме долга.  Но вновь, я чувствую тяжесть его рук на своих ногах. Он рывком переворачивает меня обратно на спину, так что он возвышается надо мной, сидя на истерзанных ногах.  — Работа не ждет, другие пациенты ждут меня. Отдохни. Не успевая сделать даже вдох, мне прилетает сильный удар в лицо и я отключаюсь.