Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Как ни смущена была Чернава, но воспользовалась она княжеским гостеприимством не без удовольствия — всласть попарилась в отличной просторной бане, очистив своё тело до скрипа и промыв волосы отваром целебных трав. Она была окружена вниманием и заботой: одна девушка-прислужница её полотенцем вытирала, вторая пряди бережно расчёсывала. Длинную густую косу просушить — задача не из простых, вот и сидела Чернава около раскалённой печки, раскрасневшаяся от огненного жара. Даже выступающий пот мгновенно высыхал на коже. А чтоб полегче духоту переносить было, третья девушка подала ей запотевшую кружку с превосходным холодным квасом.       Когда она, чистая и обсохшая, сидела у стола в горнице с расписным сводчатым потолком и слюдяными решётчатыми окнами, ей принесли всё необходимое для утоления голода. Яства были знатные: пирог с осетриной, щи с бараниной, икра солёная белужья, калач сдобный, а на сладкое — вишня в меду. И снова её обхаживали-обслуживали: одна девушка щи в миску наливала, вторая ложку подавала, третья пирог нарезала, четвёртая ломоть калача икрой намазывала... В родительском доме Чернавы тоже имелась прислуга, но за столом члены семьи обслуживали себя сами. Конечно, не простолюдинка она была, а дочка богатого и известного в городе человека, за хлебосольным столом которого сам князь не брезговал сиживать, вина заморские распивать. Хоть и богат торговый человек, хоть и может быть на дружеской ноге с владыкой (а порой его и деньгами ссуживать), а всё ж не ровня он князю, а подданный его. Но никто здесь Чернаве не указывал на её положение, обихаживали её с чисто княжеским размахом и радушием.       Когда наевшаяся до отвала Чернава с многими благодарностями отказывалась от третьего ломтика калача с икрой, который ей поднесла прислужница, в трапезную вошла княгиня. Пришлось Чернаве из-за стола подняться и госпоже поклониться со всем полагающимся почтением.       — Всем ли довольна гостья? — осведомилась княгиня. — Хорошо ли в баньке попарилась, досыта ли наелась?       — Как же мне не быть довольной, Здерада Мирославовна! — чинно отвечала Чернава. — И в баньке косточки пропарила славно, и яствами превосходными нутро своё напитала. Благодарю за гостеприимство твоё щедрое, матушка-княгиня!       Знала она, как изысканно-учтивые речи говорить, потому как в отцовском доме нередко бывали высокопоставленные гости.       — Вот и славно, — кивнула Здерада. — Таков уж обычай: сперва гостя надо ублажить, а потом расспрашивать. Вот и пришла я спросить тебя, дитя моё: что за беда у тебя стряслась? Про странствия-то сказ у тебя складный вышел, да не совсем. Не вяжется что-то узелок, путается и рвётся ниточка... Чувствую, не всю правду ты сказала, дитятко. Мы тебя с добром да радушием приняли — думаю, за это мы заслуживаем хотя бы правдивого рассказа о том, что с тобою приключилось.       К лицу Чернавы прилил жар стыда: кому ж приятно быть в небылицах уличённым? Да кем — самой княгиней! Разве не позор — воспользоваться щедрым гостеприимством хозяев этого дома и им же с три короба наврать? Горло сдавил солёный ком, а горькая боль прорвалась из сердца наружу ручьями слёз.       — Ну-ну, голубушка, дитятко! — с материнской лаской стала успокаивать Чернаву княгиня. — Сердце моё сразу почуяло: что-то худое с тобой стряслось, а про путешествие ты сказку придумала, потому как боишься правду сказать. Можешь говорить без опаски, никто тебя не осудит, никто слова злого не скажет!       — Матушка-княгиня! — захлёбываясь рыданиями, воскликнула Чернава. — Прости, что на радушие и хлебосольство вашего дома ответила я россказнями лживыми, а не правдой... Да вот только правда эта такова, что мне даже матушка родная не поверила... Как же я вам её открою?       — Слово моё крепко, дитятко: коли сказала, что никто осуждать тебя не станет, значит, так оно и будет, — твёрдо заверила Здерада. И прибавила, по-родительски приласкав Чернаву ладонью по волосам: — Не опасайся, милая. Я постараюсь всё понять и принять, как есть.       — Благодарю тебя, госпожа, за мудрость и доброту твою, — всхлипнула Чернава. — Что ж, так и быть... Открою правду, а коли она тебе не по нутру будет, то вольна будешь изгнать меня прочь из дома, как сделала моя матушка...       — Что? Тебя из дома выгнали? — нахмурилась княгиня. — Да как же такое может быть?! Чтобы матушка свою дочку юную, беззащитную, прогнала волкам на съедение, разбойникам на поругание?!       — Я расскажу, как это случилось, госпожа, — стараясь унять слёзы, мешавшие внятности её речи, молвила Чернава.       И она поведала всё с самого начала: как отправилась в лес по ягоды, как на медведя наткнулась, как её спас от голодного зверя неизвестный чудотворец, без следа исцеливший её страшные и наверняка смертельные раны. Не обошла она молчанием и своё возвращение домой, и испуг матушки, не признавшей в изменившейся Чернаве свою дочь, и, наконец, горькое изгнание на все четыре стороны. А закончив свой рассказ, давшийся ей с таким трудом и сердечной мукой, Чернава снова заплакала.       Ни единым словом не перебила её княгиня, слушая повествование серьёзно и внимательно, с чуть нахмуренными бровями. Когда последние слова Чернавы утонули во всхлипах, она медленным, задумчивым движением смахнула с нахмуренного чела какую-то тень, привлекла Чернаву к себе и окутала материнскими объятиями.       — Бедное, бедное ты дитятко, — проговорила она, гладя настрадавшуюся гостью по голове. — Не хочу говорить о твоей родительнице дурно, но какая же мать сердцем не чует, когда её дитя лжёт, а когда правду говорит?       Чернаве нечего было на это ответить. Она просто тонула в тепле, которым окутала её княгиня, и до мурашек по коже замирала от ощущения пустоты и лёгкости, наставших у неё внутри после того, как она выложила всю правду. Она словно от груза на душе избавилась, и его гнетущая тяжесть исчезла — настало облегчение. Это было потрясающее ощущение, горьковато-сладостное, светлое и печальное одновременно.       — Покажи-ка, что за пёрышко ты нашла, — попросила Здерада.       Чернава вынула из-за пазухи перо, с которым она только на время мытья в бане рассталась, и протянула княгине. Та взяла его и задумчиво разглядывала некоторое время.       — Погоди, дитя моё, я сейчас кое-что покажу тебе.       Выглянув из комнаты, она отдала приказ прислужницам:       — Эй, девушки! Принесите-ка ларчик, что у изголовья моего стоит!       Её распоряжение тотчас было исполнено. Поставив на стол богато украшенный ларчик, Здерада открыла его изящным маленьким ключиком и достала точь-в-точь такое же чёрное перо. Чернава ахнула:       — И у тебя оно есть, госпожа?!       Княгиня, задумчиво улыбаясь, присела к столу и положила оба пера рядом. Нет надобности уточнять, что они были как две капли воды схожи.       — Оно досталось мне в наследство от моей матушки, — сказала она. — А той — от её матушки. А принадлежало оно когда-то князю Ворону, великому кудеснику и основателю земли Воронецкой. В давние времена покинул он мир людей, после того как похоронил свою любимую дочь, княжну Свободу. Но были у него и другие дети — конечно, далеко не такие известные, как Свобода. Я веду свой род от его сына Градобора, у которого из всех детей выжили только три дочери, а наследника мужского пола не осталось. От одной из его дочерей я и произошла, и перо это передавалось в нашем роду от женщины к женщине. До сих пор было неизвестно, жив ли мой великий пращур или уже почил, но ты нашла ещё одно перо — новое. Значит, он ещё живёт, и именно он стал твоим целителем и спасителем.       — Сколько же ему тогда лет? — пробормотала потрясённая Чернава.       — Уже во времена княжны Свободы никто достоверно не знал, каков возраст князя-кудесника, — ответила Здерада. — Лишь слухи ходили, что он исчисляется столетиями, и что князь Ворон бессмертен. Вот только у бессмертия есть печальная сторона: ты всё живёшь и живёшь, а дорогие тебе люди рано или поздно умирают. Пережил князь Ворон и Свободу, которая была милее всех его сердцу... После этого и ушёл он от людей, и больше никто его не видел.       — Должно быть, невыносимо терять всех, кого любишь, — проговорила Чернава задумчиво, разглядывая оба лежащих рядом пера.       Более древнее перо, принадлежавшее княгине, было лишь чуть-чуть потёртым и самую малость потускневшим, но сохранилось на удивление хорошо для своего огромного возраста.       — Я даже представить страшусь, насколько это невыносимо, — кивнула Здерада. — Не хотела бы я оказаться на месте моего пращура! Не нужно мне бессмертие ни за какие коврижки.       — А я согласилась бы на бессмертие, только если и тот, кто моему сердцу дороже всех, тоже никогда не умрёт, — проронила Чернава.       — Да, пожалуй, только при таком условии и можно на это согласиться, — кивнула княгиня.       Она убрала своё перо в ларчик, а Чернавино вернула владелице.       — Теперь ты понимаешь, дитя моё, почему твоему рассказу я полностью верю, — сказала она. — Более того, ты принесла мне радостную весть: мой пращур, самый удивительный и загадочный из кудесников, до сих пор жив. Пусть он и не показывается людям, но сама мысль о том, что он всё ещё где-то есть на этом свете, поистине поразительна.       — С моей души будто целая гора свалилась, — призналась Чернава. — Правда, в которую невозможно поверить, висела у меня на сердце камнем... А теперь мне стало легко!       Здерада задумчиво улыбнулась, и в её грустноватых глазах замерцала тень звёздной бесконечности, простиравшейся над Чернавой во время исцеления. Мысль о том, что в жилах княгини текла кровь её спасителя, пусть и порядком разбавленная за минувшие века, наполняла её восторгом — и холодящим, и светлым одновременно. И Чернава прониклась к чудотворцу ещё большим заочным восхищением: если эта женщина, его невесть какой далёкий потомок (и не выговорить, не собрать бусинками на ниточку родства всех бессчётных «пра-пра»!) — так прекрасна, добра и мудра, то каков он сам?..       — Я рада, что тебе стало легче, милая, — молвила Здерада. — Жаль только, что твоя матушка оказалась не в силах тебе поверить, понять и принять случившееся с тобою. Но, возможно, она ещё одумается. Не всегда правда может с первого раза уместиться в душе... Будем надеяться, что она ещё уляжется в разуме и сердце твоей родительницы, и она пожалеет о том, что так жестоко и несправедливо обошлась с тобой. А пока двери родного дома для тебя закрыты, ты можешь оставаться у нас — столько, сколько потребуется.       — О, благодарю тебя, добрая и мудрая госпожа! — воскликнула Чернава со слезами признательности. — Но мне, право, неловко вас обременять...       — Ни о каком обременении не думай, дитя моё, — мягко молвила княгиня. — Пусть это тебя не беспокоит. Считай наш дом своим и чувствуй себя здесь свободно.       Её волновало и занимало всё, что тем или иным образом было связано с её предком-кудесником, и она попросила разрешение рассмотреть рубашку Чернавы. Та разрешила, и княгиня тонкими пальцами ощупывала и изучала вышитые на ней узоры. А когда Чернава поведала, как оторванные рукава приросли к месту, Здерада улыбнулась:       — Иначе и быть не могло. Ведь эта рубашка — произведение его несравненного колдовского искусства. — И вздохнула мечтательно: — Ах! Хотелось бы мне хоть глазком увидеть его! Я многое о нём знаю — то, что передавалось в нашем роду из уст в уста, но рассказы и предания остаются неполными без живой встречи. Но не думаю, что он согласился бы вернуться к людям: у него была веская и горькая причина покинуть человеческое общество. Кроме того, есть предание, что он наложил на себя сильнейшее заклятье невмешательства — столь мощное, что ему и самому не под силу его с себя снять...       — Что за заклятье и зачем он сам себя заколдовал? — сияя жадным любопытством в глазах, спросила Чернава.       — Думаю, так он оградил себя от соблазна вернуться к людям, чтобы не испытывать новой боли от потерь, — проговорила княгиня. И добавила с улыбкой: — О, владыка Ворон — сколь великий кудесник, столь же и великий чудак.       И она поведала Чернаве старинную историю, произошедшую во дворце князя Орельца (читатель её знает из книги «Дочь Огуни»). Дочка тогдашнего великого князя Воронецкого, Косана, вдруг стала вести себя, как лягушка: только и знала, что есть, спать, квакать и прыгать на четвереньках. Но даже на такой особенный «товар» нашёлся свой «купец»: отец ухитрился выдать странную дочурку замуж за не менее странного княжича Славека, любителя жаб... А потом оказалось, что это была говорящая кукла, созданная князем-кудесником, а настоящая Косана сбежала в Белые горы. Советница Орельца, женщина-оборотень по имени Роинге, купилась на эту уловку, ещё не зная, с чьей волшбой имеет дело. В противостоянии с колдовской силой князя Ворона её саму сразила некая упорная «жабья болезнь», а её последователя волхва Чухому накрыло «вороньим недугом». И подобная кукла была не одна, а целых три. Искусными подделками чудотворец снабдил сестру Роинге, Изенфред, позже взявшую имя Огнемира, а также княгиню Гледу. Последняя не стала скрывать эту историю от своего сына, а с его уст потом и придворные летописцы эти события записали. В свитках с историческими хрониками чудом сохранился даже ветхий черновик с крепким словцом, оставленным одним из писцов, когда Роинге показывала Орельцу свои чудеса, перекинувшись в волчицу.       Да, начудил тогда князь-кудесник изрядно. Велико было колдовское искусство владыки Ворона, и применял он его порой с такой выдумкой, что и жуть охватывала, и смех разбирал. Большой шутник и затейник он был, судя по всему.       Конечно, Чернаве хотелось знать о своём спасителе всё, что только возможно было узнать, и она просила княгиню рассказать о нём. А та была только рада вспомнить своего предка, а потому охотно развернула перед Чернавой длинное повествование о делах князя-кудесника, о его чудесах, о его любви... Сердечные тайны отца-основателя Воронецкой земли не были известны во всех подробностях, как, собственно, и полагалось тайнам, но кое-что Здерада всё же могла поведать.       — Любил князь Ворон женщину из кангельских степей по имени Сейрам. Она была женой удельного князя Полуты и матерью княжны Свободы. Обладала она как редкой красотой, так и гордым нравом. Трудно такую женщину держать в покорности, почти невозможно... На всё у неё своё мнение, везде — своя воля. Плохо справлялся с этой задачей князь Полута. Только большая любовь могла сделать эту женщину нежной и покорной, преданной и мягкой, а принуждением и неволей ничего нельзя было с нею сделать. Не было между супругами той самой любви, так и не подобрал Полута ключика к сердцу свободолюбивой степной красавицы. Дочь свою Сейрам так и назвала — Свобода, потому что сама томилась в княжеском дворце, как пташка в золотой клетке. Девочке она дала имя своей мечты — несбыточной и неуловимой. Вот только совсем не Полута был родным отцом юной княжны.       Чернава уже знала, кто был её отцом, но повествование от этого не становилось менее захватывающим. Рассказчицей княгиня была прекрасной, Чернава как заворожённая слушала её текучую, как ручеёк, плавную речь и тонула в таинственной звёздной бездне, которая порой проглядывала в её светлых глазах, напоминая о том, кто был её великим предком, чья кровь текла в её жилах.       — Приезжал князь Ворон во владения Полуты поохотиться, гостил в доме хозяина. Там-то и увидел он его прекрасную супругу, и запали ему в сердце её гордые глаза. Редко смеялась Сейрам, и взгляд был у неё пронзительный, с затаённой искоркой тоски по родине, по бескрайним степям кангельским. Вёл князь Ворон с нею беседы, и в разговорах Сейрам обнаруживала незаурядный ум. Не книжный ум, нет. Книжной учёностью она не обладала, её мудрость была иного рода — природного. Она чувствовала и знала всё живое: землю, травы, солнце, небо, ветер, животных... Особенно она любила лошадей, ведь степняки — всадники с самого рождения. И людскую природу прозревала она насквозь, могла читать сердца, как открытые книги. Вот и зарождающееся в сердце гостя чувство безошибочно опознала, но отвечать на него не стала, соблюдая верность мужу, хоть и не любила она Полуту. Уехал тогда князь Ворон с крепко засевшей в душе занозой.       С широко распахнутыми глазами слушала Чернава повествование, и перед нею разворачивались события, чувства, переживания... Она словно собственными глазами видела жизнь давно ушедших людей, их живые души раскрывались и показывали свои тайны... Велик был дар рассказчицы, коим обладала Здерада. Слово за словом княгиня плела узор повествования, и далёкое прошлое воскресало во всех своих красках, ничуть не потускневших, по-прежнему живых и трепещущих.       — Не смог забыть князь Ворон степную красавицу. Он тоже был большим знатоком сердец и душ человеческих, а потому от него не укрылось, что любви в браке Полуты и Сейрам не было. Но Сейрам не бросалась в объятия других мужчин, блюла супружескую верность, и это не могло не вызывать уважение. И всё же в этих дружеских беседах она с князем Вороном сблизилась, открылась ему душевно и умственно, и долгое время он довольствовался лишь таким общением с нею, иногда приезжая погостить и поохотиться к Полуте. Много дикого зверья водилось во владениях мужа Сейрам, но далеко не лесные богатства влекли владыку Ворона в этот дом. Не охота, а беседы с хозяйкой, её природная мудрость и прекрасная душа. Увы, дружба тяжела, когда один из друзей испытывает гораздо более пылкое чувство...       О чувствах Здерада говорила мягко и бережно, чуть опустив ресницы — словно извиняясь перед действующими лицами своего рассказа за то, что открывала движения их душ и делала их доступными любопытному и жадному взору своей слушательницы.       — И однажды князь Ворон долее не смог держаться на почтительном расстоянии от женщины, которая его так чаровала, так влекла к себе, властвовала в его мыслях и пробуждала в нём глубокие чувства. Были ли те чувства совсем безответными? Мы не знаем и, наверно, уже не узнаем. Достоверно знаем мы лишь то, что Сейрам охотно и подолгу беседовала с князем Вороном, и, хотя эта благосклонность как будто не таила в себе ничего предосудительного, это не могло не возбуждать ревность Полуты. Он накричал на свою жену, а князю Ворону дал понять, что больше не желает принимать его у себя как прежде. Отныне два князя общались лишь коротко и по делу, и больше Ворон не гостил подолгу в доме. Об охоте, беседах и застольях тоже пришлось забыть. Разлука с дорогой его сердцу женщиной стала невыносима, и он решился на не совсем честный поступок... Впрочем, не нам судить его дела, не имеем мы права и осуждать его. Им двигала любовь, страсть и тоска по прекрасной Сейрам.       Здерада снова опустила взор, как бы собираясь с силами для дальнейшего рассказа. То, о чём она собиралась поведать, было неприглядной страницей в жизни её великого предка, но она относилась к этому без осуждения, считая себя не вправе давать оценку поступкам кудесника.       — Князь Ворон мог принимать любой облик. Чаще всего он оборачивался в огромную чёрную птицу, но на сей раз он предстал перед Сейрам в образе её собственного мужа. Полута тогда отсутствовал дома, и Сейрам удивилась его внезапному возвращению. И разделила с ним супружеское ложе... Почувствовала ли она, что с нею был не её муж? Может быть, и почувствовала, может быть, и догадалась о чём-то — достоверно мы этого не знаем. Утром Ворон в облике Полуты уехал, а настоящий Полута вернулся только спустя седмицу. Никто ничего не заподозрил: хозяин был волен уезжать и возвращаться когда угодно. Хоть десять раз подряд. Соскучился по супруге — вот и приехал ненадолго, так все и решили. А спустя девять месяцев у Сейрам родилась дочка Свобода — та самая Свобода, которая стала столь дорога сердцу владыки Ворона. Она не была единственным его ребёнком, но, будучи плодом его огромной любви к её матери, стала для него особенной, самой драгоценной. Он опекал её, встречаясь с нею по большей части в снах, но стал и её вторым батюшкой: в те времена бытовал такой обычай, когда отец мог выбрать опекуна для своего чада — на случай, если с ним самим случится беда. Хоть отношения у Полуты с владыкой Вороном и стали в последнее время натянутыми, но, подумав, он решил, что лучшего опекуна для дочери он не сможет найти. Князь Ворон был самым могущественным в Воронецкой земле.       Далее Здерада поведала историю княжны Свободы. Рассказала она и о необыкновенной белогорянке, женщине-кошке Смилине, в страсти к которой Полута заподозрил свою жену; затем последовал рассказ о разводе супругов и о неудачной попытке Сейрам выкрасть дочь.       — Сейрам подкосили невзгоды, надломилось что-то в её гордой душе. Она ушла от Полуты, но не вернулась в свою родную степь, а отправилась к князю Ворону, в доме которого и нашла своё упокоение. Она ехала, чтобы умереть на его руках, она знала это. Знала и то, что даже великому кудеснику окажется не под силу продлить ей жизнь.       Здерада печально умолкла, а Чернава, некоторое время помолчав вместе с нею, осторожно спросила:       — А почему так вышло? Почему мои смертельные раны владыка Ворон исцелил, а Сейрам вылечить не смог? Значит, не всё ему подвластно?       Княгиня вздохнула.       — Есть вещи, которые никто изменить не в силах, даже такие великие кудесники, как владыка Ворон. Вероятно, есть некая высшая воля, которая и решает, кто будет жить дальше, а чей смертный час неумолимо настал. Если твоя пора не пришла, значит, тебя можно вырвать из цепких объятий преждевременной погибели, что владыка Ворон и сделал. А жизнь Сейрам, по-видимому, подошла к своему окончанию, и ничего поделать с этим было уже нельзя.       Она рассказала о любви княжны Свободы и женщины-кошки Смилины, а также поведала о печальном конце Полуты, вознамерившемся не только одной стрелой положить конец жизни обеих влюблённых, но и готовившем покушение на самого князя Ворона. Князь-кудесник открыл ему правду о том, кто являлся настоящим отцом Свободы, и приказал ему не мешать княжне строить своё счастье со Смилиной. Но Полута лишь сделал вид, что смирился, а сам задумал убить и Смилину, и Ворона.       — Не вернулся Полута с той роковой охоты живым... Хотел он погубить и избранницу Свободы, и самого владыку Ворона пытался завлечь в смертельную ловушку. Но ничего не вышло: в тот самый миг, когда обезумевший Полута уже натянул лук, чтобы пронзить одной стрелой и Свободу, и Смилину, стрела князя Ворона остановила его ожесточённое сердце. Да, владыке Ворону пришлось убить на глазах у княжны того, кого та долго считала своим батюшкой, но иначе поступить он не мог. Помутился разум Полуты, окаменело его сердце, и он хотел своей рукой оборвать жизнь той, кого растил все эти годы как дочь. Владыка Ворон не мог этого допустить, и его рука не дрогнула, пуская стрелу. Он лишь окликнул Полуту по имени, чтобы тот смог встретить свою гибель лицом и грудью, а не быть убитым коварным выстрелом в спину. Только эту последнюю честь и оказал ему владыка Ворон, позволив ему умереть благородной смертью.       — Любая смерть ужасна, — пробормотала Чернава.       — Это так, — кивнула Здерада. — Но выстрел в спину — то, чем и владыка Ворон не хотел себя пятнать, не желая становиться коварным убийцей, наносящим удар исподтишка, и от чего князю Полуте не к лицу гибнуть. Князь — первый воин в своей дружине, и если уж ему погибать, то со стрелой в груди, а не в спине. Если стрела в спине — значит, он трусливо бежал, а если в груди — значит, достойно встретил свой конец. Конечно, у того выстрела были свидетели, но те, кто не видел случившегося своими глазами, могли бы неверно истолковать смертельную рану князя, коли бы сзади она оказалась. Вот чтобы о Полуте не думали, как о трусе, князь Ворон и окликнул его. И стрелу тот встретил грудью. Это законы воинской чести, дитя моё... Это нам, мирным женщинам, страшно от мысли о любой смерти, а для мужчин и воинов есть разница, как умирать.       Они помолчали немного. Потом Чернаве захотелось узнать:       — А как это — встречаться в снах? Как князь Ворон виделся в них со Свободой?       — Он умел проникать в её сны, — ответила Здерада. — И они там с нею беседовали о многом. Сама я никогда такого не испытывала, так что могу лишь предполагать... Думается мне, что это более осознанные сны, нежели обычные. В обычном сне мы зачастую бываем наблюдателями, смотрим какие-то картинки, события мелькают перед нами и плетутся в некий причудливый узор, но деятельного участия мы в них не принимаем, хотя и кажется, что это происходит с нами. И всё же какая-то часть нас остаётся неподвижным и отстранённым наблюдателем. А в снах-встречах мы живём и действуем, думаем и чувствуем точно так же, как наяву — полностью осознанно. Тело наше спит, а душа бодрствует и испытывает переживания, общается и размышляет, может прикасаться к другим душам. Повторюсь: я лишь предполагаю, каково это, строю догадки. Самой мне не доводилось испытывать такие сны.       — Хотела бы я уметь погружаться в такие видения, — мечтательно проговорила Чернава. — Это удивительно и прекрасно...       Княжна Свобода прожила долгую и насыщенную жизнь в Белых горах, но настал и её час уходить из земного бытия. Князь Ворон присутствовал при её кончине и провожал её душу в иной мир. После этого он и покинул людское общество — больше его не видели. И никто не знал, жив ли он или отошёл к праотцам следом за своей любимой дочерью. С одной стороны, великий кудесник слыл бессмертным, но с другой — быть может, и у него был свой час? Весточка о нём проникла в мир при князе Орельце: владыка Ворон с княгиней Гледой занимались уничтожением многочисленных капищ, строить которые по всей Воронецкой земле Орельца убедила чародейка-советница Роинге. Стояло такое капище и неподалёку от Черноозёрска — за чертой города, служил там седобородый волхв и два его ученика помоложе. Поход на Белые горы оказался для Орельца роковым, сложил он голову в битве, а владыка Ворон снова пропал — ни слуху о нём не было, ни духу... Пока Чернава не нашла перо — новенькое, блестящее и притягательное, завораживающее в своей ночной красоте.       «Придёшь однажды в своё время, когда созреешь», — гулким эхом отдались в душе Чернавы слова, мерцая звёздной мудростью и дыша ночной прохладной печалью. Для чего она должна прийти? Очевидно, чтобы он мог передать ей своё колдовское искусство, ведь не зря же он дал ей попробовать, каково это — быть чародейкой. Вероятно, чудеса сейчас творила пока не сама Чернава, а волшебное украшение на её запястье, но — помилуйте, боги! — как это было потрясающе! Единожды испытав это, отказаться было уже невозможно, и Чернава всем сердцем и душой чувствовала: это — её путь, её стезя, и иного у неё быть не должно. Очарованная лёгкостью, с которой волшба творилась — буквально по мановению руки, едва ли она понимала, что у всякой великой и незаурядной стези — высокая цена. Князь Ворон заплатил болью от многочисленных потерь, переживая всех, кто был ему сколько-нибудь дорог, а чем придётся расплачиваться ей? Юная и восторженная девочка пока об этом не задумывалась.       «Непростой путь», «горькая доля» — грозными и тревожными сполохами на задворках её памяти мерцали слова спасителя, но истинного их смысла она пока не осознавала. Да и едва ли была способна осознать сейчас, когда даже ещё толком и не успела вступить на столь желанную стезю.       Только одно она ощущала отчётливо: другого пути ей не суждено, и любые попытки сойти с него бессмысленны и чреваты горькими заблуждениями и метаниями. Мало кому в таком юном возрасте открывается столь ясное видение собственного предназначения, но Чернаве это было даровано свыше. Ей оставалось только следовать зову души и упрямо продираться сквозь любые возможные препятствия и невзгоды, дабы исполнить предначертанное ей.       Кто знает, может быть, мерцавшие в глазах княгини Здерады задумчивые искорки — отголоски Вороновой звёздной бесконечности — тоже были неким предвидением? Может быть, глядя на Чернаву, она тоже что-то просматривала в туманной пелене грядущего? Как бы то ни было, она с улыбкой сказала:       — Я очень рада встрече с тобой, дитя моё. Если твоя родная матушка и отказала тебе в материнском тепле, допустив столь несправедливое и жестокое обращение с тобою, то в этом доме ты сможешь найти и надёжный кров, и тепло, и добро — всё, что мы только способны тебе дать. Я об этом позабочусь.       — Ах, добрая и мудрая Здерада Мирославовна, я и словами не могу выразить, сколь велика твоя милость! — воскликнула Чернава со слезами признательности. — Я и поверить не могу своему счастью!       Дабы она могла освоиться здесь, Здерада позвала сына и велела ему показать Чернаве княжеский дворец — весь до последнего уголка, что Любомир с радостью и сделал. А Чернава пребывала в каком-то слегка пришибленном состоянии: слишком много на неё свалилось, и душа уже с трудом выдерживала такое напряжение чувств и насыщенность творящихся с ней событий.       — Не устала ли ты, милая Чернава? — заметив её заторможенную задумчивость, осведомился княжич.       — Не усталость это, — пробормотала та, улыбаясь. — Просто столько всего со мною случилось... Как будто малость придавило меня всем этим.       — От этого тоже можно утомиться, — заметил Любомир. — Моя б воля — ни на миг бы от тебя не отходил, Чернавушка... Но ежели тебе потребен отдых — не стесняйся, отдохни. А я буду ждать столько, сколько потребуется, чтобы вновь быть рядом с тобой.       Чернава и впрямь ощущала надобность в уединении, дабы прийти в себя и переварить свои переживания, и была благодарна княжичу за эту чуткость и внимательность. Для отдыха она избрала изящную деревянную беседку в укромном уголке обширного княжеского сада, окружённую зарослями орешника. Присев на лавочку, она дышала свежестью этого тенистого местечка, укрытого и от посторонних взоров, и от солнечных лучей. Ненадолго присев рядом с ней, Любомир держал её руку в своих и нежно пожимал пальцы.       — Как не хочется покидать тебя, голубка! — вздохнул он. — Так и сидел бы с тобой, любовался, век бы от тебя не отходил... Но не стану тебе докучать, отдыхай.       С этими словами он встал и покинул беседку, напоследок обернувшись на Чернаву с задумчиво-нежным выражением во взоре.