Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Пахло свежестью и садовыми цветами, благоухала мята, а зеленый полог ореховой листвы мягко шелестел, баюкая Чернаву. Она прикрыла глаза, намереваясь вздремнуть совсем чуть-чуть... И провалилась в сон до самого вечера. И сытная трапеза, и обильные впечатления требовали длительного покоя, чтобы улечься внутри. Она спала и не слышала, как княжич разгуливал неподалёку, не в силах совсем покинуть место отдыха Чернавы, но потом его позвали, и ему пришлось уйти.       Когда сон наконец отпустил Чернаву из объятий, закатные лучи догорали уже на самых верхушках деревьев, а в беседке, окружённой высокими густыми кустами, стало и вовсе сумрачно. Желудку всё ещё было тяжеловато, сходным образом чувствовала себя и голова. Спросонок Чернава не сразу сообразила, где находится: в родительском саду вроде бы такой беседки не было... Спустя мгновение ожила и всколыхнулась горечь: в родной дом ей путь теперь был заказан, матушкино «выгоните её» набухло на сердце кровоточащей раной. И лишь воспоминание о доброте княгини Здерады касалось души целительным и болеутоляющим снадобьем. Её окружала новая действительность, частью которой было и чудесное украшение на запястье, согревавшее её незримой поддержкой спасителя — великого и загадочного кудесника.       Пока Чернава сонно протирала глаза и приходила в себя, по дорожкам сада ехал стройный всадник. Он соскочил с седла и кинул поводья подскочившему слуге, после чего стремительным шагом направился к беседке.       — Подайте мне квасу на вишнёвом листе да миску свежей вишни, — прозвенел его прохладный, властный голос.       — Будет сделано! — отозвался слуга.       Чернава вздрогнула, увидев незнакомца в чёрном, расшитом серебром кафтане с высоким стоячим воротом. От плеч до локтей рукава кафтана пышно расширялись, а предплечья облегали туго, выступая треугольными клинышками на тыльную сторону кистей. Вокруг тонкого стана был затянут алый кушак с золотыми узорами и кисточками, подчёркивая прекрасное телосложение своего носителя. Изящные ноги с точёными щиколотками, обутые в светло-серые сапоги с бисерным шитьём и чуть загибающимися кверху носами, взошли по ступенькам беседки и остановились на входе, а рука поднялась и сняла шапку с высоким меховым околышем. Большие голубые глаза смотрели на Чернаву с удивлением, а та была готова поклясться, что видела перед собой Любомира, но отчего-то с другой причёской. Золотую косу, свёрнутую в узел над шеей, охватывала сеточка-волосник с жемчужинами в перекрестьях ячеек, а в ушах мерцали небольшие жемчужные серёжки. Несколько мгновений Чернава сидела в ошеломлении, а странным образом изменившийся Любомир тоже смотрел на неё в недоумении.       — Откуда ты здесь взялась? — спросил он.       Голос у него был своеобразный: будто бы с льдистым или стальным перезвоном, но вместе с тем — с совсем небольшой хрипотцой на отдельных звуках. Звучал он твёрдо и уверенно, явно привычный к отдаче повелений. На мужской он не тянул, скорее — как у мальчика-подростка, и до Чернавы медленно дошло, что перед нею — девушка, но почему-то в мужском наряде.       — Я... Я Чернава Евтихиевна, купеческая дочь, — представилась она, поднимаясь на ноги и кланяясь. — Княжич Любомир пригласил меня погостить, а княгиня Здерада Мирославовна радушно приняла, напоила-накормила и отдыхать отпустила. Сморило меня немного, задремала...       Между тем расторопный слуга, неслышно и стремительно ступая, внёс в беседку кувшин кваса и кружку, а также миску с прекрасной крупной вишней. Поставив поднос с угощением на столик, он поклонился и скрылся из виду.       — Я тут обыкновенно отдыхаю после прогулок, — молвила девушка в мужском облачении. — Это моё любимое местечко в саду.       — Прошу прощения, что заняла его. Если прикажешь, госпожа, я немедленно уйду, — пробормотала Чернава, оробев под внимательно-пристальным взглядом её глаз.       Благородная наружность и величавые движения девушки выдавали в ней особу знатных кровей. Но её взор изучал Чернаву не с высокомерием, а с пристальной и серьёзной, настойчивой пытливостью, мерцая прохладным голубым хрусталём.       — Останься, я не гоню тебя, — молвила девушка, садясь к столику. И пригласила, кивая на миску: — Садись, отведай вишни.       — Благодарю, госпожа, — поклонилась Чернава и робко села, не решаясь, однако, притронуться к плодам.       Изучающий взор этих прохладных, чистых очей почему-то повергал её в трепет, холодящие мурашки окутали ей плечи и лопатки. Она смутилась и опустила глаза, не смея даже глубоко вдохнуть.       — Я княжна Всеслава, — назвалась девушка наконец. — Братец Любомир сегодня на охоту уехал; не ожидала, что он так скоро вернётся... И с такой гостьей. — При этих словах уголки губ княжны дрогнули намёком на усмешку, а в глазах появилось горячо щекочущее сердце пристальное выражение. — Что ж ты вишню не кушаешь? Не стесняйся, угощайся.       И Всеслава первая бросила себе в рот соблазнительную вишенку, на тёмной глянцевой кожице которой освежающе поблёскивали капельки воды. Съев её, девушка с озорным прищуром стрельнула косточкой в заросли орешника. Чернава решилась тоже попробовать одну вишенку. Плод оказался восхитительным — сочным, душистым, кисловато-сладким, с упругой мякотью.       — Не та ли ты Чернава, в поисках которой пришлось все окрестности прочёсывать? — задала княжна ожидаемый вопрос.       — Я самая, — ответила смущённая гостья, медля взять новую вишенку и не зная, куда девать косточку от предыдущей. Стрелять ею, как княжна, она не решалась: очень уж дерзко.       Поблёскивая перстнями на пальцах, княжна бросила в рот ещё один прекрасный плод. Её следующий вопрос Чернава тоже ожидала:       — И где же ты пропадала?       В откровенное признание перед княгиней Здерадой Чернава всю душу вложила — можно сказать, наизнанку вывернулась, повторить такое у неё просто не осталось сил, поэтому она не сразу нашла, что сказать. Её хватило только на совсем краткий ответ:       — На меня... в лесу медведь напал. Еле ушла от него, но заблудилась немножко. Домой сама вернулась.       Она не была уверена, что прохладный хрусталь глаз княжны окажется таким же мудрым и понимающим, как мягкий звёздный блеск очей её родительницы-княгини, поэтому правда снова спряталась за щитом уклончивого ответа. Всеслава вскинула бровь.       — Медве-е-едь? — протянула она. — Ого, вот так приключение... Как же ты уцелела?       — Бегаю быстро, — проронила Чернава. Вишнёвую косточку она незаметно уронила под стол.       Княжна смотрела недоверчиво, пристально, испытующе — будто потоком студёной водицы окатывала.       — Я бы поверила тебе, если бы не знала звериных повадок, — сказала она с льдисто-стальным звоном в голосе. — Но я кое-что смыслю в охоте. Человек — так себе бегун по сравнению с лесными обитателями. Дикий зверь догонит любое, даже самое быстроногое существо из людского племени. Похоже, что-то ты недоговариваешь, любезная Чернава Евтихиевна.       И от её серьёзного, пронзительно-недружелюбного взгляда, и от сурового тона Чернаве словно ледяная вода в грудь вливалась, даже пальцы озябли. Обмануть княжну не вышло, она мгновенно поймала Чернаву на выдумке, и той стало нехорошо от неловкости. Откуда ж ей было знать, что княжна — тоже охотница, как и её брат?       — Прости, уважаемая госпожа, — глухо пробормотала она, не чувствуя в себе достаточно сил, чтобы достойно выпутаться из собственной неудачной выдумки и противостоять новым расспросам. — Я рассказала твоей матушке всё, как было. Ежели тебе угодны подробности, можешь спросить у неё.       Поток голубой хрустальной прохлады замерцал чуть приметной усмешкой.       — А меня лично удостоить этих подробностей ты, значит, не желаешь? Что ж, спрошу матушку. — И Всеслава опять небрежно бросила в рот вишенку.       Чернава, которая ещё совсем недавно за словом в карман не лезла, перебрасываясь колкостями с Яровидом и смело разговаривая с Любомиром, сейчас просто выдохлась. Все её запасы дерзости исчерпались, а чтобы снова надеть на себя непробиваемую броню и достойно держаться, нужны были силы, которых она уже в себе не находила. Любомир покорил её тёплой искренностью и сиянием восхищённых глаз, а его сестра показалась ей какой-то холодной и насмешливой, неприветливой и жёсткой. Чернаве было неуютно под её неотступно изучающим взглядом — как под струями ледяного родника. Душевная усталость брала своё — помимо воли её губы задрожали, а глаза заблестели едко-солёной влагой, и загнать эту слабость внутрь уже не получалось.       Княжна, внимательно наблюдавшая за малейшим движением чувств на лице Чернавы, достала богато вышитый платок и дотронулась им до солёного ручейка на её щеке.       — Прости, не хотела довести тебя до слёз, — проговорила она мягче. — Нет нужды держать от меня оборону, обидеть тебя я вовсе не желаю. Ежели ты утомилась и не хочешь повторять свой рассказ ещё и мне — ну и не надо.       Хрустальные голубые льдинки растаяли, первое неприятное впечатление рассеивалось, сжатая внутри у Чернавы пружинка напряжения расслаблялась, её понемногу отпускало. Она моргнула и уронила ещё пару слезинок, которые Всеслава бережно промокнула платком:       — Ну-ну, что ты... Прости за этот допрос, ты не обязана мне отвечать. Сама узнаю у матушки, что к чему. — И добавила с улыбкой, вкладывая платок Чернаве в руку: — Когда столь прекрасная девушка плачет, поневоле чувствуешь себя зверем и злыднем. И хочется просить у неё прощения, даже если она... не совсем права.       От этих слов нутро Чернавы отозвалось странным ёканьем, и она не решалась поднять на Всеславу глаза, хотя и ощущала на себе её неотступный взгляд. Что-то в этом было дерзкое, не по-женски напористое. Подобные слова — не совсем то, что ожидаешь услышать из уст девушки.       — Выпей, успокойся. — Всеслава наполнила кружку квасом и поставила перед гостьей.       Чернава сделала глоточек и поблагодарила кивком: горло ещё стеснял комок, голос сквозь него пока не мог прорезаться. Квас был прекрасный, душистый, с вишней, мёдом и какими-то травами-приправами.       — Пей, пей, — заботливо поднесла Всеслава кружку к её губам. — Ещё немножко.       Чернава не стала отказываться, горло и впрямь требовалось промочить. Взгляд понемногу прояснился, и она смогла рассмотреть княжну получше. Поражало сходство брата и сестры: Всеслава была Любомиром в женском обличье — иначе и не скажешь. Только очертания нижней челюсти у неё выглядели помягче, а вот ямочка присутствовала. Её ясная, как безоблачное небо, красота была точёной и строгой, девичью мягкость лица заостряли неженские глаза — твёрдые, пытливые, дышащие напористой и решительной силой. Им была неведома робость и стыдливость, смущение или страх. Вот почему Чернава ощущала себя под их взглядом так необыкновенно: вроде бы рядом с нею сидела девушка, а казалось, будто на неё смотрел мужчина. Причём он был изрядно сильнее Любомира. И даже как будто старше.       — Должно быть, туго тебе пришлось, — проговорила княжна. — Значит, в лесу гулять любишь?       Чернава кивнула. Неуютный недоверчивый холод в глазах и голосе Всеславы растаял, хотя хрустально-голубой луч её взгляда по-прежнему держал гостью под своим неотступным, вгоняющим в смущение прицелом. И Чернава не могла отделаться от странного чувства, будто разговаривает с мужчиной, причём мужчина этот завораживал и волновал её не меньше, чем Любомир, а может, и гораздо больше... Нет, всё-таки впечатления от брата и от сестры отличались: у брата нрав был более лёгкий, весёлый и живой, а сестра казалась серьёзнее.       — Я тоже люблю по лесу да по простору луговому верхом прокатиться, — сказала Всеслава. — Но без оружия на прогулку не выезжаю. Мало ли, с какой опасностью можно столкнуться.       На поясе у княжны висел кинжал в богатых ножнах, а к седлу её коня, которого слуга отвёл в стойло, были приторочены лук и колчан со стрелами.       — Я тебя тоже искала, — добавила она. — Правда одна, без отряда.       — Мне стыдно, что так вышло, — пробормотала Чернава. — Столько добрых людей из-за меня побеспокоить пришлось...       — Ничего стыдного в этом нет, — заверила Всеслава. — В беду попасть может любой. Хорошо, что ты уцелела. Надолго ты к нам в гости?       Чернава растерялась на пару мгновений.       — Пока не знаю, — только и смогла она сказать.       — Значит, надолго, — кивнула Всеслава с усмешкой. — И это тоже хорошо.       Её взгляд пробрал Чернаву, точно щекотка, причём не телесная, а душевная и сердечная. Что творилось с ней? Она то задыхалась, то покрывалась мурашками, то сладко обмирала, то таяла, как масло на сковородке... Всеслава не улыбалась, но её взгляд запускал в душу Чернавы целую ораву солнечных зайчиков, и они устроили там кутерьму и беготню — оттого-то и щекотно ей стало. И от щекотки этой улыбка сама расцвела, распустилась неудержимо; рот княжны оставался серьёзно сжат, а хрустальная прохлада глаз сменилась огнём, от которого сердце Чернавы жаром обдало.       — У тебя удивительные очи, — проговорила Всеслава. — И тёплые, как янтарь, и жгучие, как пожар. Их свет может и согреть душу, и обжечь.       Кто бы говорил, подумалось Чернаве. У самой княжны тоже глазки — ой-ой. Такое вытворяли в душе — то холодом студили, то пламенем жгли, то солнцем ослепляли... А Всеслава протянула ей руку раскрытой ладонью вверх, и Чернава, как заворожённая, вложила в неё свою. Княжна, сжав её пальцы, сказала:       — Ты как будто щитом от меня закрылась, словно я враг. Я не враг и не обидчик, не надо меня бояться.       Она была весьма проницательна для своих молодых лет — верно уловила, как Чернава внутренне напряглась и ощетинилась в ответ на расспросы. Впрочем, на недоверие с её стороны Чернаве обижаться как будто не следовало: она ведь сама не особенно стремилась к откровенности, норовила уклониться от правдивого рассказа, а про лёгкое и успешное бегство от медведя так глупо и неумело соврала, что нутро до сих пор горело от стыда. Усталость ли тому была виной или первое неблагоприятное впечатление от княжны — тем не менее, по привету и ответ. Как Чернава себя повела, такой отклик и получила.       — Мне просто уже очень много пришлось отвечать на вопросы сегодня, и я устала, — смущённо, но на сей раз искренне призналась она. — А рассказ мой — не из лёгких...       — Я понимаю, — кивнула Всеслава, накрывая её руку второй ладонью. — И прошу прощения, если задела тебя.       Чернава молчала, заворожённая и пожатием её рук, и внимательным, обнимающим сердце взглядом, а нутро странно ёкало, отзывалось пением туго натянутых струнок. Ох, если бы это был Всеслав, а не Всеслава... Любомир безвозвратно утратил бы всякую надежду завоевать её взаимность: из двух братьев сердце Чернавы выбрало бы того, кто говорил с нею сейчас. Но вот в том-то и беда, что её руку в мягком, но крепком плену своих ладоней держала сестра. Ах, если бы не это короткое, но всё переворачивающее «а» на конце имени... Но сердцу хотелось просто отбросить этот конечный звук, не обращать на него внимания, и её губы дрогнули и раскрылись, когда княжна поднесла к ним новую вишенку. Не губами — пальцами. Если бы губами, Чернава не могла бы за себя поручиться... Наверно, умерла бы в тот же миг.       — Самое красивое зрелище на свете — твой ротик, который кушает вишню, — с улыбкой молвила княжна.       От её жадного, пристально-любующегося взгляда к щекам Чернавы прилил жар. Хотелось или сквозь землю провалиться, или... задыхаясь, есть вишенку за вишенкой из рук Всеславы. А ещё хотелось поступить вот так...       Её пальцы, чуть дрожа, протянулись и на ощупь коснулись влажной и прохладной кожицы очередного плода, а потом поднесли его Всеславе. Мягкое прикосновение её губ гулким эхом отозвалось внутри, ресницы княжны задрожали, и она с вишенкой во рту откинулась на спинку лавочки. Солнечные зайчики её взгляда устроили в душе у Чернавы такой гвалт и толкотню, что сердцу просто не осталось места в груди — оно выпрыгивало из неё.       — Ты уже вернулась с прогулки, сестрица? — раздался голос Любомира. — Вижу, вы с Чернавушкой уже познакомились.       — Добрый вечер, братец. Как охота? Удачная? — вместо ответа спросила Всеслава как ни в чём не бывало — будто мгновение назад и не кормили они с Чернавой друг друга вишней с такой головокружительной, обжигающей и многозначительной чувственностью.       Княжич присел к столу и бросил себе в рот сразу две вишенки. Поблёскивая озорными искорками в зрачках, ответил:       — Жаль, тебя с нами не было, сестрица! Ты бы такое зрелище увидела — ух!       — Прямо-таки «ух»?       Всеслава снова выстрелила влажной косточкой, а в глубине её глаз, устремлённых на брата, тлели тёплые, улыбчивые огоньки. При виде этих искорок Чернаве вдруг подумалось: эти двое «одинаковых с лица» крепко любят друг друга.       Любомир вынул изо рта две косточки и поступил с ними по примеру сестры — точь-в-точь таким же движением.       — «Ух» отменный, сестрица! Гонимся мы, значит, за матёрым оленем...       И Любомир рассказал о встрече охотников с лесной чародейкой, не забыв упомянуть и солёные шуточки, которыми обменялись Чернава с Яровидом. В его пересказе они звучали уже не так смешно, и Чернаве стало неловко. И почему-то ей подумалось, что Всеслава на месте брата эту часть повествования опустила бы как не совсем приличную. Что уж тут изящного: Чернава прошлась Яровиду пониже пояса, а он её в верхнюю часть туловища уязвил. Может, для грубоватого мужского общества да под чарку хмельного и сгодились бы эти подковырки, но сейчас... Уж лучше бы Любомир промолчал, но тот, видимо, считал, что рассказ потеряет увлекательность, если из него что-то выкинуть — как из песни слово.       — М-да, — проговорила Всеслава всё с теми же улыбчивыми искорками в глубине глаз. — Значит, Чернава Евтихиевна — не только кудесница искусная, но ещё и язык у неё острее бритвы! Многое бы я дала, чтобы побывать с вами на той охоте, увидеть всё своими глазами и услышать собственными ушами!       А Любомир всё смеялся:       — Нет, как она ему за эти усы-то задала жару! Пробрала с песочком!       — Яровид, конечно, щёголь ещё тот, — усмехнулась Всеслава. И добавила с уже далеко не таким добродушным блеском в посерьёзневших глазах: — Я бы ему за ту стрелу, что он в Чернаву Евтихиевну пустил, усы вместе с кожей с морды ободрала и кое-куда вставила.       — Кхм, кхм, — откашлялся Любомир, несколько смутившись. — Жестковато ты, сестрица... Чернавушка же невредимая осталась, её стена из волшбы защищала. Пустить-то он стрелу пустил, но без последствий обошлось, хвала богам.       — Не жестковато, а в самый раз. И не за последствия, а за само его намерение злое, — холодно процедила Всеслава. И, словно бы желая отбить неприятное послевкусие своих слов, бросила в рот вишенку.       Настало неловкое молчание. Некоторое время они ели вишню, и Чернава, переводя взгляд с сестры на брата и обратно, не могла не признать, что они оба отменно хороши — каждый по-своему. И до оторопи схожи между собой. Княжна не уступала в росте княжичу, только сложением отличалась более изящным, а вот глаза у неё были твёрже и пронзительнее, чем у брата. В ней чувствовался крепкий и жёсткий внутренний стержень, тоже совсем не девичий. «Вот кому из них братом-то надо было родиться», — подумала Чернава, но сама себя укорила за эту мысль. Было бы несправедливо отказать Любомиру в мужественности; да, он был молод, но совсем не слюнтяй и не неженка. Их с сестрой объединяло внешнее сходство, но ощущались и отличия. Если княжич свою силу бесхитростно и прямо проявлял во внешний мир, то у княжны её сила была внутренней и пряталась, как основная часть ледяной глыбы под поверхностью воды. Она казалась не только серьёзнее брата, но и старше его на добрый десяток лет, хотя они, будучи близнецами, безусловно, родились в один день.       — Ладно, — нарушил затянувшуюся тишину Любомир. — Чем завтра займёмся, девчонки? Я до обеда занят буду, а вот после можно и развеяться. Чернавушка охоту не любит, я это уже понял, а как она относится к рыбалке? Я вот люблю удить вечером.       Рыбачить Чернава умела отлично. Во время своих длинных дневных прогулок, за которые матушка её так ругала, она зачастую могла наловить себе рыбы на уху, сдобренную взятыми из дома овощами и крупой — тем и бывала сыта. Милее ей было на природе, чем в четырёх стенах светёлки, лучше она себя чувствовала под небом открытым, не боялась и непогоды, умела костёр развести и укрытие себе найти.       — А ты, сестрица? — обратился княжич к Всеславе.       — Мне утренняя ловля больше по душе, — ответила та. — Но ежели ты хочешь, чтоб мы все вместе отправились, то ничего не имею против и вечерней рыбалки.       — Ну, на том и уговоримся, — сказал Любомир. — Ты ведь не против, Чернавушка?       — Конечно, я буду только рада, — отозвалась та. — Я по складу-то своему не домоседка совсем...       — Вот и славно, — просиял ласковой улыбкой княжич. — Тогда до завтрашнего вечера, голубка. Буду ждать нашей рыбалки с нетерпением... Мог бы — всё бы бросил, да делами всё ж заниматься надо.       И он снова сжал её пальцы, а Чернаве стало жарко на перекрестье взглядов брата и сестры. У неё горели и уши, и щёки, и всё нутро.       — Чего это он тебя голубкой называет? — усмехнулась Всеслава, когда княжич ушёл, махнув им обеим на прощание рукой и блеснув широкой улыбкой. — Не многовато ли ты ему позволяешь?       С этими словами она накрыла руку девушки своей ладонью — мягко, тепло и с глубоким до мурашек по коже значением. Чернава раздавила во рту вишенку и промочила её соком горло, пересохшее под невыносимым лучом взгляда княжны. Та ждала её ответа, дразнящим движением покачивая сдвоенными вишенками на сросшихся плодоножках и касаясь ими своих губ, а потом поднесла их ко рту Чернавы. Та решительно отодвинула угощение.       — Если уж на то пошло, то и тебе, Всеслава Владилична, я позволила больше, чем следовало бы, — проговорила она глухо и высвободила руку из-под ладони княжны — осторожно, но решительно.       Взгляд Всеславы как будто потемнел и омрачился грустью, но она спрятала свои чувства за краткой улыбкой. Бросив вишенки-близнецы в миску, она поднялась.       — Тогда до завтра, милая Чернава Евтихиевна. Спокойной тебе ночи. — Она направилась к выходу из беседки, но на ступеньках обернулась; её взгляд из пронзительного и испытующего стал приглушённо-бархатным и задумчиво-нежным. — Буду ждать завтрашнего дня с нетерпением.       Чернава с непонятной щемящей тоской в сердце провожала взглядом её стройную фигуру и не могла не признавать, как невыносимо хороша была княжна в мужском наряде. Гибкая, точёная, но вместе с тем сильная, с плавными движениями и уверенной поступью — не семенящими и жеманными шажками изнеженной юной госпожи, а спокойной, решительной походкой смелого, знающего себе цену человека. Шаг её был шире девичьего, а осанка исполнена достоинства. Сшитый по фигуре кафтан подчёркивал её прекрасную величавую спину. Уходя, больше она не обернулась и вскоре исчезла за листвой.       А Чернаве почему-то до мурашек хотелось, чтобы она обернулась и коснулась её сердца вот этим прощальным бархатом взгляда. Пронизывающий хрустальный луч будоражил до холодка по коже, а бархат нежно успокаивал, как ласковая ладонь, лежащая сверху на руке.       Она осталась в беседке одна — а точнее, с почти догоревшим закатом и ополовиненной миской вишни. Подцепив ягодки-близняшки пальцем за плодоножки, она долго их рассматривала и не могла решить, какая лучше. Обе были прекрасны, обе хотелось съесть... А ещё на них остался незримый след губ Всеславы... Перед её мысленным взором стояли глаза княжны — не по-девически смелые, дерзкие, пристальные и внимательные, а на пальце висел её отвергнутый поцелуй. Так и не решившись положить вишенки в рот, Чернава уронила их в миску.       А тем временем княгиня Здерада послала за нею девушек-прислужниц, чтоб те проводили её в отведённую ей комнату.       — Чернавушка Евтихиевна, времечко позднее, баиньки пора! Изволь ступать в опочиваленку да ложиться в постельку! Государыня-матушка велит тебе спатеньки ложиться.       Внутренне посмеявшись над их уменьшительными сюсюканьями, Чернава со вздохом последовала за ними, поскольку ничего иного ей сегодня не оставалось. Опочивальню ей предоставили не самую просторную по здешним меркам, но собственная комната в родительском доме у Чернавы была значительно меньше. Её ждала пышная постель с мягкими перинами и пуховым одеялом и лоханка с водой для ополаскивания ног. Одна из девушек-прислужниц с полотенцем на плече ждала, чтобы помочь ей совершить омовение. Хоть и основательно мылась Чернава сегодня, но, по словам служанок, после бани «ножки уже изволили ходить, а потому запылились». Чернава не думала, что успела так сильно испачкать ноги, чтобы снова их мыть, но не отказалась от удовольствия просто ополоснуть их, раз уж ей предоставили такую возможность.       Выспавшись днём, она, естественно, долго не могла заснуть ночью. Как уж водится, бессонница — друг размышлений, а подумать Чернаве было о чём: и о князе Вороне, и о его любви к прекрасной Сейрам, и о горькой стороне его бессмертия... Думала она и о себе, о своём изгнании, о будущем, о Любомире, а также о своей странной очарованности княжной Всеславой.       О, сестре Любомира и её удивительным, будоражащим душу глазам в мыслях Чернавы было отведено особенно много места! Под этим взором она покрывалась мурашками, а нутро трепетало и сладко обмирало, он проникал прямиком к самому сердцу и ласково щекотал его, завладевал им. И никуда от него не сбежать, душа впадала в приятное оцепенение, раскрываясь перед ним, как на ладони. А больше всего завораживало ощущение силы, исходившее от княжны — уверенной и спокойной, мягко окутывающей, ласковой; под её власть хотелось отдаться, а пониже пупка что-то тихонько, но сладко ёкало, наливаясь горячим биением. Рука Чернавы, пытаясь унять это беспокойное чувство, нырнула под подол рубашки, но этим ещё только больше растревожила нутро. Тугой горячий комочек засел между ног и бился, ёкал властно, прося утоления, и Чернава не знала, что с ним делать. Что же такое в ней проснулось, что разбудили-растревожили в ней эти глаза-клинки?       Долго Чернава перебирала и пыталась распутать клубок своих чувств, удивлялась им, а некоторых и пугалась, и её бессонные глаза таращились в потолок, а душа путешествовала по запутанным тропинкам дум, захвативших её властно и неумолимо. А ещё её сердце сжималось от жалости к оставленным в беседке вишенкам-близняшкам, которые она так и не съела... Наверно, прекрасные плоды уж давно забрали и доели слуги. А значит, и тот поцелуй достался им. При мысли о нём опять ёкнул горячий комочек, и ей пришлось сжать бёдра вместе, чтоб держать его в узде, хотя это и мало помогало.       Обе вишенки были хороши и притягательны, и точно так же Чернава никак не могла сделать выбор между братом и сестрой. Кажется, они ей нравились оба.