Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Дрёмой Чернава забылась только под утро, а разбудило её прохладное и душистое прикосновение к губам. Ощутив спросонок сладкий запах и вкус малины, Чернава открыла глаза и вздрогнула: над нею склонилась Всеслава — в длинной белой сорочке, босая и со струящейся ей на грудь полураспущенной косой. Рассветные лучи озаряли сад за окном, пели птицы, а глаза княжны, наполненные огнём утреннего солнца, подняли в душе Чернавы такой переполох, что она пискнула, натянула одеяло до подбородка и вжалась в постель.       — Ты что, Чернавушка? — засмеялась Всеслава. — Чего ты испугалась? Я ж тебя просто малинкой с утра угостить пришла. Сама в саду спозаранку собирала.       Держа в одной руке крошечную изящную корзиночку, другой она поднесла спелую ягодку ко рту Чернавы, игриво пощекотала ею и вложила ей в губы. Чернава даже не противилась — съела, поражённая утренним обликом княжны, столь непохожим на вчерашний. В сорочке и с небрежно отпущенной на волю косой, Всеслава была не менее прекрасна, чем в мужском наряде. Сегодня она предстала богиней утренних лучей, светлой и очаровательной, спустившейся с розовых облаков, чтобы порадовать Чернаву завтраком в постель.       — Как спалось-почивалось, милая Чернава Евтихиевна? — осведомилась она.       — Хорошо, Всеслава Владилична, — пробормотала Чернава, хотя это и было не совсем правдой.       — Я не слишком рано тебя разбудила? Прости, ежели моё нетерпение увидеть тебя не позволило тебе выспаться. — Всеслава забралась на постель с ногами, шаловливо пробралась рукой под одеяло и пощекотала бедро Чернавы.       Та пискнула и сжалась комочком, пытаясь защитить себя одеяльным свёртком. Всеслава белозубо засмеялась с точь-в-точь такими же, как у Любомира, ямочками на щеках. Сегодня она была дурашливой и шаловливой девчонкой: навалилась на Чернаву, обняла поверх одеяла и продолжила кормить малиной. Несколько ягодок она съела и сама, и её дразнящие губы окрасились малиновым соком. Чернаве, с одной стороны, и хотелось подхватить её шалости и милые дурачества, расслабить напряжённую пружинку внутри себя, отпустить на волю смех... Разве могла быть для неё опасной прекрасная девушка в сорочке, ласковая, щедрая, с игриво сияющей улыбкой? Чем она могла её напугать или взволновать?       Да хотя бы тем, что глаза у неё оставались прежними — дерзкими и пристальными, не девичьими, что придавало творимым ею шалостям не такой уж невинный оттенок. Представив на её месте Любомира — если бы княжич с утра ввалился к ней в опочивальню и стал вытворять то же, что и сестра — Чернава вспыхнула от негодования. Если бы подобное вздумал проделать мужчина, она, наверно, залепила бы этому нахалу пощёчину и вытолкала вон — по крайней мере, пока она не стала его наречённой избранницей или женой. А со стороны княжны это казалось просто девчачьей дружеской выходкой... Но в сочетании с её дерзкими глазами это было настолько на грани двусмысленности, что Чернава ёжилась под одеялом, а уши и щёки у неё сделались малиновыми. Она и задыхалась от стыда, и вместе с тем это будоражило в ней какие-то неведомые доселе ощущения — щекотало, остро дразнило близостью чего-то необычного, но сладкого. Дурного? Нет, дурным Чернава это не воспринимала. Это леденило, как хождение по краю пропасти, и пьянило, как крепкое зелье. И горячий комочек снова проснулся, вспыхнув так, что аж в паху заныло — сладко и властно.       Да, головокружительным, острым холодом края смертельной бездны накрывали Чернаву эти глаза, и не имело значения, во что была одета их обладательница — в мужской наряд или в женскую сорочку. Как спастись от этого, как безопасно выбраться из одеяла?       — Погоди, госпожа... Мне нужно отлучиться, — сдавленно пробормотала Чернава.       Намёк на естественные надобности немного снизил накал страстей. Чернава вовсе не в отхожее место устремилась, совсем не оно было сейчас её целью, хотя и его посетить с утра не помешало бы. Она, задыхаясь на бегу, примчалась к садовому пруду с кувшинками и мостиком и прямо в ночной сорочке бросилась в зелёную от ряски воду. Зачем? Она сама не знала. Наверно, чтоб потушить этот требовательный жар в паху, которого она вдруг испугалась.       — Чернавушка! Ты что это, искупаться решила?       На мостике стоял Любомир и жадно следил за нею взглядом.       — Да вот, захотелось с утра поплавать, — пропыхтела Чернава. — Приятная водичка!       — Это в пруду-то приятная? — засмеялся княжич. — Ладно бы в реке или озере, но это ж почти болото! И пахнет тиной...       — Ничего, зато тёпленькая. — И Чернава с глубокомысленным видом принялась дальше рассекать зелёную гладь водорослей, словно именно это сейчас ей требовалось для утренней бодрости.       А между тем княжич вчера говорил, что у него до обеда какие-то дела — и что же? Вместо дел он гулял в саду... Хотя кто его знает — может, он просто делал перерыв?       Водица в пруду хотя и впрямь попахивала болотом, но немного поспособствовала некоторому упорядочиванию мыслей. С Всеславой Чернава напрочь забыла о своём чудесном обручье, с помощью которого она запросто отсекла бы княжну от себя незримой преградой, и та не смогла бы приблизиться против её воли. Это что же выходило? Получается, Чернава ХОТЕЛА всего этого? Причём настолько, что ей даже в голову не пришло применить свои новые способности — а точнее, защитное свойство волшебного подарка князя Ворона?       Эти дерзкие глаза пронзали её душу, входили в неё, как... Покрытые зелёными пятнышками прилипшей ряски щёки Чернавы опять зарумянились от мысли при этом сравнении. Да, как то самое. Всеслава лишь смотрела на неё, а Чернава наполнялась ею до отказа, княжна была у неё внутри... Вот чего просил горячий комочек, истекая влажными соками — вторжения! И опять малиновым жаром горели её щёки от пробудившейся в ней первой девичьей чувственности, но вот что удивительно: всколыхнул в ней это совсем не мужчина. При взгляде на Любомира проснулось пока только её сердце, а вот его сестра разбудила и всё остальное.       А между тем во дворце её причуда не осталась незамеченной. К пруду бежали девушки-прислужницы с полотенцами и сухой рубашкой.       — Ай-ай-ай, Чернавушка Евтихиевна, разве можно в пруду купаться? Мылась, мылась вчера в баньке-то, и вот, на тебе — в грязную воду плюхнулась! Ай-ай, нехорошо!       Чернава, поддавшись на квохчущие уговоры, выбралась на берег. Ей помогли снять мокрую, липнущую к телу сорочку и принялись растирать полотенцами, а Чернава вспыхнула маковым огнём: на дорожке, ведущей к пруду, сидела верхом на коне княжна Всеслава — уже облачённая в свой мужской кафтан, сапоги и шапку, опоясанная кинжалом. Снова вонзились в душу Чернавы её жгучие, жадные, пристальные глаза, а девушки, не замечая госпожу, всё квохтали и растирали Чернаву полотенцами. Хорошо хоть они её отчасти заслоняли собой... Чернава с запоздалой стыдливостью прикрыла грудь волосами. А смысл? Всеслава наверняка была здесь давно и всё прекрасно рассмотрела.       Сухая рубашка покрыла её тело, а сырые от купания волосы через её ткань немного холодили спину. Всеслава подъехала ближе — прекрасная наездница с грозным кинжалом в богатых ножнах и величавой осанкой, но со смеющимися искорками в зрачках.       — Думала, что сбежала от меня, Чернава Евтихиевна? А вот и не выйдет!       Не успев опомниться, Чернава очутилась в седле, а Всеслава, опытная и умелая всадница, ехала позади, обходясь без оного. Одной рукой правя поводьями, другой княжна бережно обнимала её и прижималась к её спине, и ухо девушки тепло щекотал шёпот:       — Не бойся, Чернавушка. Не бойся, не обижу тебя никогда.       Взятая в плен и этим шёпотом, и объятиями, Чернава покачивалась в седле и вздрагивала ресницами. Не думалось ей, куда её везут и надолго ли; её сердце колотилось пойманной пташкой, трепыхалось под рубашкой, и княжна, чувствуя его бешеное биение, успокаивала:       — Чернавушка, голубка, ну что ты... Ничего худого тебе не сделаю, нет у меня в мыслях зла никакого. Просто покатаемся немножко, вот и всё. И за выходку с малиной прости меня, не следовало мне тревожить тебя в ранний час. Но уж очень хотелось поскорее увидеть тебя, колдунья...       Неспешным шагом они выехали из города: цветущий луг с колышущимися травами раскинулся по обе стороны дороги, а вдали темнел лес.       — Я не боюсь тебя, — прошептала Чернава.       — А отчего тогда у тебя так сердечко колотится? — без улыбки, серьёзно и нежно спросила Всеслава.       — Просто... не смотри на меня так.       — Как?       Не могла Чернава описать это простыми и грубыми словами — это убило бы красоту, спустило бы с небес на землю, но как передать то, что она чувствовала, когда эти глаза проникали в неё и овладевали ею? Как рассказать о проснувшихся желаниях?       — Как клинок входит в ножны, — подобрала Чернава слова. — Клинок — это твои глаза, а ножны — это моя душа.       Вздох княжны коснулся её шеи, тепло щекоча кожу.       — А твои глаза, милая Чернава Евтихиевна — это слиток янтаря. И моя душа — застывшая в нём мошка. Как эта мошка влипла в ловушку из смолы, так и я попалась в плен твоих глаз. А когда они превращаются в пожар, моя душа становится сухим листком и вспыхивает. Не жги меня пламенем своих колдовских очей — и я не стану смотреть на тебя так, как ты говоришь. Но ведь иначе ты смотреть не умеешь, правда? Вот и я по-другому не могу, милая чародейка.       Дыхание обжигало кожу, щекотало ухо, а объятия держали крепко — не вырваться. Чернава, закрыв глаза, отдавала себя этой ловушке и не хотела из неё выбираться. Круговерть солнечных зайчиков наполняла душу и вытесняла сердце из груди, а биение горячего комочка было соразмерно силе объятий. Он превратился в средоточие лихорадочного жара, от которого разбегались по всему телу чувственные волны.       — Ох, поймали меня твои очи колдовские, зачаровали, — шептала Всеслава. — Прошу только об одном — никогда не смотри на меня по-другому... Пропадать так пропадать! Хочу гореть в твоём янтарном огне... А если этот огонь угаснет — угасну и я. Не отнимай у меня этого пламени, не охладевай, не остывай. Ты разожгла меня, чародейка — так не забирай своего огня!       Жаркий шёпот и в Чернаве раздувал пламя, которое струилось по жилам, и она прижималась щекой к шепчущим эти слова губам, а они обожгли кожу поцелуем. Горячий комочек прямо-таки взвыл внутри, разгораясь пожаром. Совсем немного оставалось до слияния уст, какой-то волосок, искорка, мгновение, но поднявшаяся в груди волна страха — холод края пропасти — заставила Чернаву в последний миг отвернуть лицо и зажмуриться со слезами. Всеслава тихо зарычала, вжавшись в её малиново пылающее ушко жадным ртом.       — Жги меня дотла, колдунья... Хочу сгореть в тебе... Только не остывай...       Она соскочила наземь и, нарвав пучок полевых цветов, вручила его Чернаве. Та погрузила в цветы лицо, вдыхая их горьковато-травяной, землистый запах. Она ехала в седле, а княжна вела коня за поводья, пока они не приблизились к лесу. В задумчивом молчании углубившись в лес примерно на версту, они остановились у родника, чтобы напиться и умыться, но, как оказалось, за тем же самым сюда пришла шайка лихих людей, вооружённых кто дубиной, кто ножом, кто мечом, кто кинжалом, а у иных кистени были заткнуты за пояса. Злодеев было дюжины полторы, и они при виде богато одетой княжны сразу оживились:       — Ба, какая встреча! На ловца и зверь бежит! А ну-ка, добрый молодец, сымай одёжку свою красивую, да и сапоги тоже! А коли у тебя мошна с золотишком при себе имеется, то и её выкладывай, коли тебе жизнь дорога. Всё доставай, ничего не утаивай! А коли чего утаишь — вместе с душой из тебя вытрясем! — И разбойники захохотали грубыми голосами.       При этом они грозно поигрывали своим оружием, чтоб у будущих жертв не осталось сомнений: они пустят его в ход, если не получат требуемое. Их не смущал кинжал на поясе у «доброго молодца»: что он мог в одиночку против целой шайки? На Чернаву они даже внимания не обратили, а зря: её тонкая рука с обручьем снова поднялась и описала в воздухе кольцо, заключая всё разбойничье сборище внутри невидимой преграды. Теперь эти лихие ребята оказались в ловушке, из которой им выхода не было, пока Чернава сама не снимет чары. Наслышанная от брата о чудесах лесной кудесницы, княжна сразу догадалась, что происходит:       — Ты окружила их волшбой невидимой, да?       Чернава кивнула.       — И им теперь не выйти? Ловко! — засмеялась Всеслава. И крикнула разбойникам: — Вы попались, ребята, песенка ваша спета!       Лиходеи удивились тому, как смело и без опаски она приблизилась к ним. Слова про волшбу они сперва не поняли, а когда в попытке схватить «доброго молодца» наткнулись на невидимую стену и несколько раз ударились о неё, до них начало доходить.       — Это что такое? Вы что, чародеи?       — Вы имеете дело с могущественной колдуньей Чернавой Евтихиевной, — со смехом представила им юную кудесницу княжна.       Разбойники начали кричать, чтобы их выпустили, а то они им «покажут»... Хотя что они могли показать, в колдовскую ловушку-то пойманные? Они даже нож метнуть в княжну с Чернавой не могли: любое брошенное оружие тоже со звоном натыкалось на преграду и падало наземь.       — Удачная у нас прогулка получилась, Чернавушка, — усмехнулась Всеслава. — Пусть эти молодцы посидят тут в заточении, а мы с тобой подмогу приведём. Брать их надо, а то ишь — повадились людей грабить, дела лихие творить! Одной шайкой меньше на свете станет — и то хорошо. Поехали!       Она подсадила Чернаву в седло, а сама вскочила сзади. В спину им доносились вопли пойманных разбойников, которые безуспешно колотились в незримую стену своей ловушки, пытаясь найти хоть какую-нибудь лазейку. Но крепка оказалась стена, точно каменная кладка, и не было в ней ни щёлочки, ни дырочки.       — Мечтала я посмотреть на твою волшбу в действии, — проговорила княжна, одной рукой правя конём, а второй обнимая Чернаву. — И я это увидела! Вот, значит, как ты остановила охотников... Великолепная работа, Чернавушка.       Они приехали в город. Ссадив юную кудесницу с седла, княжна тут же бросилась разыскивать брата, чтоб тот поднимал дружину.       — Братец, а ну, собирай своих ребят, едем в лес! Чернава там шайку разбойников поймала!       — Я даже догадываюсь, как, — усмехнулся Любомир, с искорками восхищения в глазах глядя на Чернаву. — На себе испытал.       Чтобы сопроводить восемнадцать лиходеев из леса в город, достаточно было вооружённого отряда из сорока всадников. Чернаве тоже дали коня: чтоб достать задержанных из колдовской ловушки, требовалась помощь самой кудесницы. Отрядом командовал сам княжич, а правой рукой у него был Яровид. На Чернаву усач зыркнул мрачно:       — Опять эта девчонка!       — Да, опять, — хмыкнул Любомир. — Чует моё сердце — это та шайка, за которой мы уже три года гоняемся... Попались наконец-то, голубчики! Ты, Яровид, три года по лесам рыскал, злодеев выслеживал, а эта, как ты изволил выразиться, девчонка одним взмахом своего колдовского пальчика взяла и поймала их. Она нашу работу сделала, а нам осталось только взять их тёпленькими. — И отдал приказ: — Ребята, по коням!       Отряд поскакал в лес, княжна показывала путь. Яровид всю дорогу ворчал, сомневался в крепости чар:       — Вот приедем — а их и след простыл! Смотри, девчонка, коли твоя волшба слаба окажется, и мы зря прокатимся — пеняй на себя!       — А коли устоит волшба, ты у неё прощенья попросишь! — жёстко сказал княжич.       — За что это ещё? — хмыкнул усач.       — За грубость, — последовал краткий ответ.       Но напрасно он плохо думал о колдовской работе Чернавы: и ловушка стояла на месте, и её отчаявшиеся обитатели никуда не делись. Любомир рассмеялся:       — В клетке пташечки-то! Попались!       Отряд в считанные мгновения окружил разбойников, которым и деваться-то было некуда. Княжич провёл короткий допрос задержанных, и выяснилось, что это именно та шайка, которую им так долго не удавалось изловить. Неподалёку нашлись и кони лиходеев.       — Ну что, Чернавушка, отмыкай чары свои, — сказал Любомир. — Дальше мы уж сами с ними управимся.       Щелчок пальцев кудесницы — и незримая стена исчезла. Вот только как понять, что её больше нет? Она ведь и так была невидимой... Очевидно, по той лёгкости, с которой отряд дружинников пересёк незримую границу колдовского кольца, беря грабителей под стражу. Те сдались не без сопротивления, но их отчаянная и бессмысленная попытка бороться до последнего провалилась: где уж им выстоять против обученных и хорошо вооружённых княжьих людей, вдвое превышавших шайку по числу! Кровопролитие оказалось хоть и невелико, но Любомир велел сестре отвести Чернаву подальше от места пленения разбойников, чтоб ту каким-нибудь шальным ножом не задело, да и смотреть на это малоприятное зрелище той не следовало.       — Смотри, береги её! — крикнул княжич, обнажая меч и бросаясь в схватку.       — Не бойся, Чернавушка, они справятся, — заверила Всеслава. — Поехали домой.       Но не успели они отъехать и на сотню саженей, как позади послышался топот конских копыт. Девушек нагонял один из разбойников, который каким-то чудом избежал пленения колдовской ловушкой, отсиделся в кустах, а теперь хотел отомстить юной кудеснице за своих товарищей. Свист ножа-засапожника — и у Чернавы отлетела серёжка, из порванной мочки правого уха хлынула кровь. Чернава вскрикнула от резкой боли, а Всеслава развернула своего коня и выхватила кинжал из ножен — суровая, смелая и готовая дать отпор. Для метания её клинок не годился, только для ближнего боя.       — Чернавушка, скачи домой! — крикнула она. — Я справлюсь!       Разбойник был вооружен тяжёлым боевым топором — с ним-то он и мчался на княжну, ожесточённо оскалив зубы. Не могла Чернава оставить Всеславу наедине с этим головорезом, её рука с обручьем вскинулась и нарисовала незримую преграду на уровне головы разбойника. Тот на всём скаку врезался в неё и рухнул с седла, оглушённый ударом. Всеслава покачала головой:       — Благодарю за помощь, Чернавушка, но тебе следовало меня послушаться и скакать домой! Ты чудом от его ножа увернулась, а если бы он тебя ещё чем-нибудь задел?       — Но у него же топорище огромный, а у тебя только кинжал! — вскричала та со слезами.       — Побеждает не то оружие, что тяжелее, а то, что ловчее, — ответила княжна.       Соскочив с седла, она крепко привязала бесчувственного разбойника к дереву и разоружила.       — Оставим его здесь. Наши мимо поедут — прихватят с собой этого голубчика. Всё, Чернавушка, домой. На, ушко прижми, а то кровь у тебя... — И Всеслава протянула Чернаве платок.       Та дрожащей рукой прижала его к окровавленному уху. Её потряхивало, и княжна кратко, но нежно прижала её к себе.       — Ничего, ничего. Заживёт. Поехали скорее.       Но Чернаву продолжала бить дрожь — накрывало запоздалое потрясение. Леденящей стрелой смерти просвистел нож, только серёжку сбил, но если бы пролетел самую малость левее — угодил бы прямо в ямку основания черепа... И всё, мгновенный конец. Возомнила она себя непобедимой чародейкой, а смерть с жутким оскалом ухмылки рядом прошла и её своим жалом пощекотала — мол, кто это у нас тут такой смелый? Не забывайся, девонька, и ты моей будешь, не спасут тебя твои чары.       Оттого и встала Чернава столбом, глядя перед собой застывшим взором и сотрясаясь от мелкой дрожи — не могла в себя от дыхания смерти прийти. Кровь пятнала прижатый к уху платок, но даже биение боли в порванной мочке ушло за жужжащую пелену, не в силах вывести её из оцепенения.       А под силу это оказалось тёплым губам Всеславы, которые дерзким и живительным поцелуем накрыли её рот. Всё внутри Чернавы ахнуло, облилось малиновым огнём, и холодный панцирь мурашек онемения растаял от горячей и влажной ласки уст княжны. Гибельный холод отпускал, его побеждала жизнь, и Чернава со сдавленным писком и слезами вжалась в княжну всем телом, вьюнком оплели шею Всеславы её руки, а губы раскрылись, глубже впуская животворный огонь поцелуя. Чернаву качало, земля уходила из-под ног, и её спасительной твердью были плечи и руки княжны. Та, для устойчивости расставив ноги, держала Чернаву почти на весу и жадно пила соль слёз с её губ.       Жизнь возвращалась горячими толчками крови по жилам, согревающаяся кожа пламенела лихорадкой, Чернава до исступления приникала к живительному источнику. Всхлипы сотрясали её, на мгновение прерывая поцелуй, но она тут же окуналась в новый, потому что он был её спасительным воздухом.       — Я... хочу... быть ножнами для твоего клинка, — шептала она в каком-то хмельном бреду.       Её ли уста лепетали этот призыв, не сошла ли она с ума? Или этот шелестящий голос-выдох, голос-мольба не принадлежал ей? А может, это горячий комочек в ней ожил, завладел её горлом и губами и наконец высказал своё настойчивое требование? Да, это он звал: «Приди! Войди в меня...»       — Голубка моя... Моя, — тихо, хрипловато рычала Всеслава, прерывая поцелуй лишь на миг, чтоб глотнуть воздуха. — Что ты сотворила со мной? Улетел мой покой, как только очами своими обожгла ты меня... С ума свела, украла мою душу... Ни мгновения не спала ночью, о тебе думала... Девочка моя, берёзка тоненькая, колдунья ласковая... Цветочек нежный, чародейка огненная...       Что за безумие шелестело вокруг них? Как оно успело за столь краткое время срастить их вместе горячей, крепкой пуповиной взаимного притяжения? Ещё позавчера они друг друга не знали, а сейчас дышать не могли друг без друга, не в силах разомкнуть обнимающих рук и целующихся уст. И это казалось огромной сказкой длиною в целую жизнь... Мгновения стали годами, и каждое наполняла собой эта надрывающая сердце нежность, пронзительная, до изнеможения сладкая.       — Будь... Будь кинжалом, — шептала Чернава. — Я хочу... быть твоими ножнами...       — Не здесь, милая моя, — рыкнула Всеслава, сверкая затуманенными серебристой дымкой глазами — жадными, пожирающими Чернаву без остатка, обладающими ею до последней капли, а ладони горячо скользили по спине девушки. — Отъедем в место поспокойнее.       Ноги Чернавы заплетались и дрожали, и княжна усадила её в своё седло, а её коня отпустила: та явно не смогла бы сейчас ехать сама. Её требовалось обнимать и поддерживать не только ограждающими, защищающими объятиями, но и животворным огнём нежности, чтоб она не задыхалась и не обмирала, обморочно трепеща ресницами и закатывая глаза.       Огромный раскидистый дуб шатром простёр свои многовековые ветви над поросшим густой и шелковистой травой пригорком, словно он нарочно тут рос для того, чтобы стать для них приютом. Они не могли соединяться, как дикие звери, им нужен был дом — хотя бы вот такая древесная кровля над головой. На солнце набегали серые, пропитанные влагой облака, ветер тревожно дышал дождевой свежестью, но под таким могучим шатром можно было не бояться непогоды. Размер кроны дуба-великана не уступал по площади богатому городскому особняку. Привязав коня к тонкой осинке, Всеслава подхватила в объятия лёгонькую, как пташка, Чернаву и понесла её под гостеприимный дубовый шатёр, а та обвивала её шею исступлённо цепляющимися руками, словно боялась отпустить хоть на миг.       — Не оставляй меня, — шептала она с рыдающей дрожью голоса.       — Я с тобой, с тобой, голубка, ты моя, не отпущу тебя, никому не отдам, — нежно, приглушённо рокотала в ответ княжна страстью чуть осипшего голоса.       Они опустились на траву под дубом. Всеслава сбросила кафтан и постелила его на землю. Тоненькой изгибающейся лозой простёрлась на нём Чернава, которую обдало морозом гибельного дыхания, а теперь возвращение к жизни било в ней кипящими подземными ключами, и дремлющее семечко взрослой чувственности лопнуло, выпустило из серой кожуры сияющий, мощный и сочный росток. Становятся ли женщинами в миг первого соития? Наверное, с нею это произошло раньше — в то мгновение, когда в её душу вонзились дерзкие глаза Всеславы.       Она дышала и возвращалась к жизни под ласкающими ладонями княжны. Тело изгибалось вслед за скользящей рукой, становясь текучим, как вода, льнуло навстречу ласке, просило ещё. Его уже не скрывала ткань рубашки: руки княжны одевали в узор огненной нежности её юную грудь, впалый мягкий живот и узенькие девичьи бёдра. Хмельным шёпотом Чернава стонала, призывая кинжал войти в неё, но Всеслава не спешила, не торопила эти худенькие коленки раскрыться прежде времени. О, для этого было слишком рано. Сперва она прильнула всем телом к тоненькому телу Чернавы, окутывая его собой и согревая, наваливаясь тёплой властной тяжестью.       Небо дышало дождём, лохматые тучи заслонили солнце окончательно, ветер волновал и пригибал луговую траву. Под защитой ещё сомкнутых бёдер Чернавы копилась горячая влага, призывающая кинжал войти как по маслу, а в облачном чреве зрела другая водица, готовая излиться на землю. Первые капли уже шлёпали по дубовым листьям, но на слившуюся в объятиях пару не попадали: дерево-дом снабдило их надёжной крышей.       Вокруг хлестал ливень, а под кроной было сухо. Лишь сливающиеся в поцелуях губы сухостью совсем не отличались. Голодным птенчиком Чернава жадно раскрывалась под щекочущей властной лаской, поцелуй прорастал в неё глубже, достигая огненными корешками самого сердца и её туго налитого влагой нутра.       — Голубка... Ты моя? Моя? — прорывалось наружу дыхание, когда уста на миг размыкались.       — Твоя, — тихим стоном-шелестом отвечала Чернава.       — Смотри... Не погуби моего сердца, колдунья моя огненная, девочка моя ясная, сладкая моя... Околдовала, с ума свела — так не предавай теперь, не размыкай чар своих щелчком пальчиков, — хрипловатой страстью дышали скользящие по шее девушки губы княжны. — Поймала — так забирай теперь меня целиком...       Руки-вьюнки снова жадно оплетали, впитывая в себя жар жизни, щекоча нежностью белых цветов, доверчиво раскрытых и беззащитных. Так легко порвать эти хрупкие стебельки неосторожным грубым движением! Стон и рык рвался из груди от их нежности и уязвимости, и княжна покрывала их поцелуями. И слёзы мерцали на глазах Чернавы в обрамлении пушистых ресниц, и улыбка проблесками рвалась наружу из приоткрывающихся губ, дышащих то рыданием, то счастливым смехом. Огненными маками жадных поцелуев одевала её княжна, плела на её коже узор из дышащих цветов, а та исступлённо вжималась в неё всем телом, всей душой. То не хмель кружил голову — плыла она от нежных слов, сбивчиво, безоглядно и бессчётно срывавшихся с губ.       Небо рассекла ветвистая молния, но они не дрогнули от оглушительного удара грома, не боялись, что гневная небесная стихия поразит дуб. Золотой узор от обручья Чернавы поднялся над деревом-домом огромным защитным куполом, а свет её сердца наполнял его завитки сияющей силой. Раскрытые и давно готовые ножны приняли в себя кинжал — телесный трепет, лёгкий вскрик, дрожь ресниц... Раскаты грома бесновались небесными барабанами, мечи молний секли и хлестали один за другим, кинжал же входил в ножны нежно, сильно и страстно, снова и снова. Заключительный крик Чернавы утонул в раскате грома, и они надолго замерли в неразрывном слиянии губ. Потом княжна поймала тоненькую ручку Чернавы и направила её в себя.       Гроза уходила, но дождь ещё лил, трава отяжелела от влаги и припала к земле.       — Назад дороги нет, колдунья... Ты моя.       — Твоя, — дрогнули ресницы Чернавы, отяжелевшие от сладких слёз, как трава под дождём.       Её рука с обручьем приподнялась, чтобы сотворить нечто, доселе ещё не испробованное ею, но нашёптываемое любовным наитием огненного цветка её сердца. Тонкие ясновидящие пальцы дрогнули, как крылья бабочки, и с них слетел золотой узор, который свивался в светящийся жгут. Этим жгутом она соединила себя с княжной, и он мгновенно пророс в обе стороны. У Всеславы вырвался смеющийся и сладострастный вскрик.       — Вот ты как ещё умеешь, чародейка моя сладкая! А ну-ка...       Сияющий жгут волшбы повиновался малейшему движению не только тела, но и мысли, исполняя все желания и даже предугадывая их. Княжна, пойманная обхватом ног Чернавы, орудовала им, как собственным живым продолжением, легко и с восторгом освоившись с этим удивительным посредником между нею и Чернавой. Вот это был сияющий «кинжал» — всем клинкам клинок! Живой и чувствительный, как нерв, он передавал им друг от друга потоки чувственной сладости, прорастал в них сияющими ветвями-жилками, как сотканное из света дерево. Получившееся у Чернавы в любовном вдохновении чудо служило для их взаимного наслаждения самым восхитительным образом.       Взлетев на сияющую высоту, они тающими искрами падали на землю, и нежность перетекала между ними только через сплетение пальцев, через глаза, через влажно сливающиеся губы. Сияющий колдовской нерв по-прежнему соединял их, они оставались друг в друге, просто им требовалась передышка.       — Ты сама — чудо, сладкая моя горлинка, — прошептала Всеслава. — Слаще тебя нет на свете... Не могу тобой насытиться, напиться, надышаться... Моё сердце бьётся внутри тебя... Я — в тебе, а ты — во мне...       Глаза Чернавы, хмельные от слияния, отвечали мерцающей приглушённой нежностью, пальцы ласкали губы княжны, а та покрывала их поцелуями. Не следовало трезвому уху слышать хмельной шёпот влюблённых уст, он мог показаться ему бредом и глупостью, но для самих опьянённых этим могучим напитком он становился единственной живой действительностью, их дыханием, их кровью. Они жили в нём, потому что за его пределами была другая действительность — пустая и холодная, трезвая до отвращения.       Когда сладость от нежных слов Всеславы достигала для Чернавы своей вершины, за которой её сердце могло переполниться и остановиться, она заглушала их своими губами. Ненасытные, неугомонные уста княжны с готовностью отвечали, и в то время как щекочущая влажная бесконечность поцелуя отнимала у них дар речи, ниже пояса по сияющему нерву перетекало наслаждение — не оглушительное и ослепительное, как на вершине слияния, а умеренно будоражащее, ровное, мягкое.       — Не хочу от тебя отрываться... Не могу, не могу без тебя, — снова хмельными губами шептала Всеслава, а её затуманенный тем же сладким хмелем взор проникал в душу Чернавы.       И снова расцветало сияющее древо, соединяющее их в одно переполненное наслаждением целое. Молодая страсть — неутомимая и ненасытная; сквозь рваные тучи уже давно проглядывала небесная лазурь, гром ворчал где-то далеко, за краем земли, а они всё сливались в объятиях и вонзались друг в друга до сладостного самозабвения.       — У тебя ушко зажило, — наконец с удивлением заметила княжна.       Чернава пощупала — и впрямь мочка срослась. Она почему-то не удивилась, в ней сияющим узором волшбы мерцало знание: так и должно быть. То, что творилось сейчас между ними, не могло не обладать великой целительной силой. А княжна защекотала ухо поцелуями, и Чернава заёрзала, захихикала. Не хотелось протрезвляться от тёплого любовного хмеля, выныривать из него в зябкую действительность... А жёсткая явь была такова: отряд Любомира захватил шайку разбойников и теперь гнал их в город, связанных между собой верёвками. Лиходеи понуро брели, обречённо сутулясь; одна половина отряда княжьих людей ехала впереди, возглавляемая Любомиром, а вторая, под командованием Яровида, замыкала шествие. Им не видны были две фигурки на зелёном пригорке под огромным дубом, а вот те, находясь на высоте, прекрасно видели небольшую колонну всадников и пеших. Княжна нахмурилась и сурово сжала губы, а Чернава поёжилась. Сияющий колдовской нерв между ними угас и растаял, Всеслава поднялась и стала одеваться.       Покров одежды скрыл от Чернавы её тело, княжна затянула кушак и опоясалась кинжалом. Вот она, зябкая и неуютная действительность, дышащая ветром, который после грозы всё ещё никак не мог полностью улечься — ерошил кроны деревьев и гнал облака с огромной скоростью.       — Одевайся, милая, надо ехать, — сказала княжна, протягивая руку Чернаве, чтобы помочь подняться.       — Что с ними теперь будет? — поёжилась девушка, расправляя скомканную и отброшенную в пылу страсти рубашку.       Княжна жёстко, по-волчьи дрогнула верхней губой.       — Полагаю, они сначала сознаются во всех своих злодеяниях, а потом их казнят.       Холодом повеяло от этих слов, Чернава сникла, сжалась, её взгляд угас. Ещё один неприятный слой действительности пролёг между ними, сбивая тепло любовного единения, и Чернава озябла. А может, просто после грозы воздух стал свежим и прохладным.       — Тебе холодно, голубка? — спросила княжна, заметив, как девушка нахохлилась.       — Да, что-то свежо стало, — пробормотала та.       Всеслава привлекла её к себе, закутала в свои объятия.       — Так теплее?       Чернава прильнула к ней, обвила вьюнками рук шею и плечи, а душа раскрывалась, ножнами принимая пристальный, ненасытный клинок взгляда. Сейчас только глазами княжна ею овладевала, но теперь Чернава знала, каково настоящее слияние, когда властный и нежный сияющий кинжал вливает ослепительные потоки сладости в её раскрытое, влажное нутро. Она понятия не имела, как у неё получилась эта волшба, соединившая их и позволившая испытать ни с чем не сравнимую усладу; обнаруживать всё новые и новые свои колдовские возможности было и восхитительно, и жутковато до восторженных мурашек. На что ещё она была способна? Время покажет...       Взор княжны стал суров и серьёзен, но в его глубине ещё тлели искорки нежности, а тихое, хрипловатое «голубка», слетевшее с её губ, сжало сердце Чернавы щемяще-сладко. Три лёгких поцелуя в щеки и кончик носа — и Всеслава сказала:       — Надо ехать, солнышко моё.       Оказалось, конь Чернавы не убежал, а прибился к привязанному коню княжны. Так смышлёные животные и переждали грозу: вдвоём — не так страшно. Всеслава помогла девушке забраться в седло, одобрительно похлопала коня по шее:       — Умница.       Самой ей помощь стремянного не требовалась: княжна натянула расшитые бисером перчатки для верховой езды и птицей взлетела в седло. Внутри у Чернавы сладостно ёкало от величавой осанки Всеславы, от её безупречной и горделивой посадки в седле, от красоты её стройных ног, которых мужской наряд не только не прятал, но и подчёркивал. Лихой и искусной наездницей она была, а её дерзкие и бесстрашные глаза были глазами воина.       Уезжая, Чернава с тоской оборачивалась на приютивший их дуб. Как хорошо им было под защитой его могучей кроны, и как не хотелось возвращаться в город, в неуютную и тревожную действительность... Когда они сливались в соитии и пьянели от струящегося по жилам любовного зелья, весь мир замер и перестал существовать для них, само время остановилось.       Сладкая сказка закончилась, мир снова принимал их в свои неласковые объятия.       Руки княжны в вышитых перчатках приняли соскользнувшую с седла Чернаву и поставили наземь у крыльца княжеского дворца. Подбежавшие слуги увели коней, княжна стремительно взлетела по ступенькам, а Чернава долго и одышливо карабкалась: из ног куда-то девалась сила и резвость. Уже во дворце Всеслава, обернувшись на девушку и приметив её состояние, отдала слугам распоряжение приготовить для Чернавы горячий травяной отвар с мёдом и малиной. Сладко у Чернавы становилось на сердце от этой заботы, хотелось прильнуть к княжне, но на глазах у всех она не смела этого сделать.       — Ну что, накатались, голубушки мои? — встретила их княгиня Здерада. И с обеспокоенным блеском во взоре добавила: — Слышала, вы на разбойников в лесу наткнулись...       — Было дело, матушка, но ты не бойся, — чмокнув её в щёку, молвила княжна. — Всё обошлось благополучно, Чернавушка их всех поймала в ловушку из невидимой волшбы, а Любомир с отрядом воинов накрыл всю шайку. Кончились их злодейства, больше уж не гулять им по нашей земле, людей добрых не грабить.       Упоминать нападение ускользнувшего разбойника, из-за которого Чернава вернулась во дворец без одной серёжки, Всеслава не стала, чтоб ещё больше не пугать и без того встревоженную такими новостями матушку.       — Ох, не доведут до добра катания твои, Всеславушка, — качала головой Здерада. — Сколько раз я просила тебя далеко от дома не отъезжать!       — Я больше не буду, родная, — пообещала княжна.       Чернаве подали её горячий напиток в большой глиняной кружке. Пока она цедила его маленькими глоточками, грея озябшие ладони о бока кружки, переодевшаяся в домашний женский наряд княжна устроилась у её ног на подушечках. В мужском облачении она каталась верхом и упражнялась с оружием; её интерес к ратному искусству поддерживали дома не все, но князь-батюшка относился к этому с благосклонным снисхождением. «Пусть упражняется девка, коли охота ей. Зато за себя постоять сможет, если что», — сказал он. Княжеское слово — закон, и Всеславе не препятствовали в её совсем не девичьих увлечениях. Оружием владеть её даже обучали наставники по отцовскому приказу. Государственными делами она тоже интересовалась и вникала в них наравне с братом, это тоже не возбранялось: ведь случалось и так, что женщина могла стать правительницей после гибели мужа при малолетнем наследнике престола. Конечно, правила она не одна, а с мужчинами-советниками и соратниками её покойного супруга, но даже при советниках ей не мешало и самой разбираться в управлении государством, иметь свою голову на плечах.       Кроме Любомира и Всеславы были у княжеской четы и другие дети: две дочки пяти и шести лет, а также трёхлетний сынишка. Но старшие княжич с княжной были главной гордостью и отцовского сердца, и матушка не могла нарадоваться на первенцев своих: умных, красивых, способных.       — Ну как, согрелась? — спросила Всеслава, ласково накрывая руки Чернавы своими.       Та кивнула и улыбнулась. Она не стала допивать последние несколько глотков напитка: больше не лезло в неё, слишком велика оказалась кружка. Княжна влила остатки в себя и отдала кружку служанке. Рыбалку, о которой они уговорились накануне, пришлось отменить: княжич был занят разбирательством дела пойманной разбойничьей шайки.       В отсутствие князя Любомир оставался дома за старшего и ведал всеми делами. Ему предстояло и суд над разбойниками вершить. Допрос лиходеев затянулся на три дня: велик оказался их «послужной список», много злодейств они натворили. Слово «казнить», произнесённое княжной с жестким и холодным блеском в посуровевших глазах, повисло на сердце Чернавы гнетущим грузом. Когда вечером Любомир заглянул к девушкам, Чернава решилась спросить:       — А их обязательно надо казнить?       Княжич бросил на неё серьёзный взгляд из-под сдвинутых бровей.       — Если бы они только чужое имущество отнимали, но при этом ничьей крови не лили — может, и можно было бы им жизнь сохранить. Но они убийцы, Чернавушка. Не только грабили, но и много жизней загубили. С такими злодеями и обходиться надо без пощады.       Они снова сидели в беседке и ели вишню, но Чернаве кусок в горло не лез, да и брат с сестрой хмурились и молчали. Не состоялась весёлая рыбалка, вместо этого пришлось с разбойниками разбираться. А что поделать — обеспечение порядка и покоя в своих землях были прямой обязанностью князя и дружины. И, следует сказать, обязанностью нелёгкой, отнимающей много времени и сил, а порой и опасной для жизни.       На третий, последний день допроса разбойников Любомир к вечеру снова навестил Чернаву.       — Вижу, Чернавушка, тебя гнетёт необходимость сурового приговора этим злодеям. Чтоб на сердце у тебя камень не висел, скажу тебе: на их руках есть и кровь твоего батюшки. Сознались они, что Евтихия ограбили и убили. Вот так-то, голубка.       Чернава окаменела. Не изгладилось совсем из её души горе от гибели отца, просто притихла боль на самом донышке, а сейчас воскресла и поднялась с новой силой. Помертвел её остановившийся взгляд, сжались зубы, а княжич молвил:       — Теперь ты не сомневаешься в необходимости смертного приговора для них?       Чернава застыла на лавке, уронив руки на колени, а глаза княжича были суровыми и вопросительными. Наконец он присел перед нею и взял её похолодевшие руки в свои.       — Не хочешь ли сама избрать вид казни для убийц своего батюшки? Ты имеешь на это право. Как ты скажешь, так и сделаем.       С дрогнувших ресниц Чернавы упали две скупых слезинки.       — Не надо их жестоко мучить. Пусть их просто обезглавят, и всё, — глухо проронила она.       — Хорошо, — коротко, сурово кивнул Любомир, напоследок крепко сжав её руки.       Он ушёл, а Чернава ещё долго сидела недвижимой статуей, олицетворяющей собой воскресшую боль из прошлого. Когда её безжизненных рук коснулись тёплые ладони Всеславы, лёд оцепенения начал таять и потёк по её бледным щекам. Всеслава сгребла её в объятия, от нежной силы которых Чернаве хоть и с трудом, но так солоновато-сладко дышалось, что с её губ сорвалось тихое:       — Всеславушка...       — Я с тобой, голубка моя родная.       Казнь состоялась следующим утром на городской площади. Огромная толпа народу собралась поглазеть на это зрелище, но среди зевак не было Чернавы. Она целый день не выходила из своей опочивальни, и во дворце обеспокоились, не захворала ли она. А к вечеру вернулся из своей поездки к строящимся пограничным крепостям князь-батюшка. Ему доложили о состоянии дел дома, князь Владила похвалил сына за хорошую работу, а особо его заинтересовала история с поимкой разбойников. С вынесенным им смертным приговором он без колебаний согласился.       — А что за девчонка-кудесница у нас появилась? — спросил князь. — За такую работу её наградить бы следовало. Пусть придёт, поглядеть на неё хочу.       Чернаву позвали предстать пред светлы очи самого властителя земли Черноозёрской. Как ни тяжко было у неё на душе, но не прийти по зову хозяина этого гостеприимного дома она не могла. Пришлось ей своё затворничество в опочивальне прервать, одеться в свою лучшую рубашку — подарок князя Ворона — и явиться в наполненную многочисленными гостями трапезную палату, где владыка устраивал обеды и торжественные приёмы.       Князя Владилу она знала в лицо: тот бывал в родительском доме. Это был рослый, русокудрый мужчина величавого вида, широкоплечий и могутный, с пристальным, требовательным и строгим взором светло-голубых глаз. Вот в кого княжна Всеслава очами уродилась — в батюшку. Отцовские у неё были глаза — такие же твёрдые.       Чернава остановилась перед уставленным яствами столом, за которым восседал князь, и отвесила поклон по всем правилам. Любомир, сидевший по правую руку от отца, поднялся со своего места.       — Батюшка, это и есть Чернава Евтихиевна!       Изучающие глаза хозяина дворца воззрились на юную кудесницу.       — Хм, значит, эта девонька сама и поймала убийц своего славного батюшки? — неторопливо проговорил он. И, одобрительно кивая головой, протянул: — Да-а, маленькая, да удаленькая. Бывал я в хлебосольном доме покойного Евтихия, помню дочку его ещё девчушкой... Выросла, похорошела! — И из уст князя в очередной раз прозвучал столь нелёгкий для Чернавы вопрос: — Чернава Евтихиевна, так где ты пропадала-то? Мои люди с ног сбились тебя искать!       Чернава вскинула умоляющий взгляд на княгиню Здераду, которая также присутствовала за столом. Она всё без слов поняла и сказала:       — Дозволь мне, князь-батюшка, слово молвить...       Тот вскинул глаза на жену.       — Что ж, молви, княгинюшка.       Поднявшись на ноги, Здерада с почтением проговорила:       — Государь мой и супруг, Чернавушка в беду попала: зверь дикий, хозяин лесной, что мёд любит, на неё напал. А жива она осталась благодаря отцу земли Воронецкой. — И княгиня кивнула Чернаве: — Покажи князю-батюшке пёрышко, дитя моё.       Чернава достала из-за пазухи перо, с которым не расставалась, и с поклоном положила в протянутую руку князя. Тот задумчиво насупился:       — Где-то я уже видел такое же перо...       — У меня и видел, государь, — сказала Здерада. — В ларчике моём хранится перо предка моего, князя Ворона, в наследство мне от матушки доставшееся. Только моё перо старое, а Чернавушка новое нашла.       — Хм-м, — промычал князь, озадаченно оглаживая русую бороду. — Вон оно что! Что же это значит? Выходит, всё ещё жив владыка Ворон?       — Выходит, жив, государь, — кивнула Здерада.       — Хм, однако, и чудесные же дела творятся! — промолвил Владила. И, испытующе прищурившись, обратился к Чернаве: — А ну-ка, Чернава Евтихиевна, голубушка моя, покажи какое-нибудь чудо! Я уж наслышан, но хотелось бы и своими глазами поглядеть.       С лёгким вздохом Чернава мысленно обратилась к обручью на своём запястье: «Владыка Ворон! Пособи мне, не дай перед князем сплоховать!» И тотчас же ощутила ответ: украшение начало разогреваться. Волнение и восторг охватили Чернаву до холодящих мурашек, но она постаралась не подать виду, что собирается творить волшбу наугад. Она напустила на себя спокойную уверенность и даже некое подобие величавости, как будто волхвовала и творила чудеса по сто раз на дню уже невесть сколько лет — так, словно это для неё пустяки и дело обыденное. Её рука с обручьем поднялась, и туша запечённого кабана на исполинском блюде взлетела над столом. Гости ахнули, а Чернава невозмутимо продолжала свой «трах-тибидох»: по мановению её руки в воздух взлетел нож и отхватил от туши кабана увесистый кусок, после чего мясо улеглось на чистое блюдо. Новое мановение колдовских пальцев — и к мясу добавился пучок зелени, а также добрый половник пшённой каши. Всё это сытное и прекрасное угощение плавно проплыло мимо ошеломлённых гостей и опустилось перед князем. Хозяин дворца даже крякнул.       — Экое ловкое чародейство! Да, Чернава Евтихиевна, сильна ты!       Чернава ответила на похвалу чинным поклоном.       — Благодарствую на добром слове, Владила Немирович! Я ещё не чародейка, я только учусь, первые шаги делаю.       — Кхе, кхем! — озадаченно откашлялся князь, всё ещё пребывавший под впечатлением от увиденного. — Полно тебе скромничать, любезная Чернава Евтихиевна! Если то, что ты уже изволила сотворить, «первые шаги», то представить себе боюсь, что будет, когда ты войдёшь в полную силу!       По трапезной палате жужжали и гудели потрясённые голоса. А князь тем временем обвёл стол глазами, его суровый взгляд остановился на Яровиде.       — А ещё слыхал я, что некоторые из моих людей посмели неуважительно разговаривать со столь могущественной кудесницей, — сказал он вдруг. — Яровид Путилич, что ты можешь на сей счёт ответить?       Яровид тоже откашлялся и встал со своего места. Вид у него был смущённый.       — Я ж, князь-батюшка, тогда не ведал, что передо мной кудесница могущественная, — хрипло начал оправдываться он. — Вот и нагрубил ей по незнанию.       Любомир вставил:       — Батюшка, дозволь молвить!       Князь перевёл на него взгляд, спросил, понимающе кивая в сторону Яровида:       — Что — врёт, как сивый мерин?       — Так точно, батюшка, — кивнул княжич, сверля усача недобрым взором. — Яровид грубил Чернаве Евтихиевне не единожды. Даже когда она уже проявила своё колдовское могущество, он продолжал своё... Кхм, свои неуважительные разговоры!       Князь издал носом недовольное сопение и воззрился на Яровида взыскательно и сурово.       — Ну что, голубчик, делать станешь?       С лица Яровида сбежал румянец, он стал белее покойника. Несколько мгновений он трепетал ноздрями и кусал себя за усы, а потом вышел из-за стола, остановился перед Чернавой, сорвал с себя шапку и бросил на пол.       — Прости меня, Чернава Евтихиевна! Прости грубияна.       Чернава молчала. Князь спросил:       — Прощаешь? Коли не простила, сам разберусь с этим молодцем.       — Простила, государь, — быстро сказала Чернава, чьё доброе сердце всё-таки не желало усачу погибели или иной тяжкой беды.       — Ну, тогда поцелуйте друг друга в знак примирения! — распорядился Владила.       Несколько мгновений Чернава с Яровидом стояли, не глядя друг на друга, а потом дружинник-щёголь нагнулся и легонько коснулся губами её щеки. И только она услышала его тихий шёпот:       — А «запазуха» у тебя всё равно так себе. Даже если в комара меня превратишь, кусать не стану — нечего там кусать.       И выпрямился с невинным видом, будто и не говорил ничего, после чего отвесил поклон князю и направился на своё место. Чернава с каменным лицом проводила его взглядом, лишь пальцем незаметно двинула. Не успел Яровид сесть, как тут же вскочил: на его месте оказалась разлита коричневая мясная подливка, которая, оказавшись не на блюде, а под задницей усача, невольно напоминала не еду, а кое-что другое. Яровид, шипя сквозь зубы невнятные ругательства, принялся вытираться платком, а Чернава помахала около своего лица рукой и подчёркнуто зажала себе нос, намекая на вонь.       — С кем не бывает, — хмыкнул князь. — Сходи-ка ты в баню, Яровид.       Бывает-то оно бывает, однако не на княжеском приёме ведь! Яровид, красный до корней волос, стрелой вылетел из трапезной под шушуканья и шепотки гостей.       В конце приёма, когда гости начали расходиться, княгиня Здерада сказала супругу:       — Чернавушку к нам в гости Любомир позвал. Ты ведь не против, государь, чтобы она у нас пожила?       Знала она, когда с самыми важными просьбами обращаться: после пира князь был сыт, весел, добр и всем доволен, а потому ответил благосклонно.       — Что ж, пусть живёт, — кивнул он. — Таким гостям мы только рады.