Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Потекла жизнь Чернавы в княжеском дворце. Шелестели дни летними дождями, кружили ягодными хороводами и солнечными блёстками на воде, и вот уж золото осени первыми яркими пятнами украсило кроны деревьев... Но только с каждым из этих дней Чернава всё больше осознавала, что Любомир ей дорог скорее как брат и друг, а любит она — всем сердцем, душой и телом — Всеславу. Если в самом начале она ещё колебалась, качая на пальце вишенки-близняшки и не зная, какая из них лучше, то сейчас её сердце сделало выбор.       В стенах дворца между ними была невинная девичья дружба, но стоило им выехать на природу без Любомира, как их тут же швыряло в объятия друг к другу. Дуб на пригорке стал их излюбленным местом для страстных встреч: его могучая крона стала им надёжным приютом в самый первый раз, когда «кинжал» вошёл в «ножны» не в переносном, а в самом прямом и телесном смысле — самый первый, самый незабвенный и сладкий раз.       Это не означало, что все их последующие поцелуи и слияния были менее сладкими; снова и снова их губы соединялись во взаимной ласке с неизменным наслаждением, а сияющий живой жгут волшбы делал их единым целым, прорастая у них внутри сотканным из света древом. Кинжал входил в ножны с неизменной ненасытностью — и на уровне глаз, и ниже пояса, и пресыщения не наставало.       Каждый раз это было по-разному и по-новому, каждый раз — прекрасно. Но невозможно было повторить тот незабвенный день, когда Чернаву пощекотало морозным дыханием смерти, и вместе с обострившейся жаждой жизни в ней бурным ключом впервые прорвалось её чувственное женское начало. Нет, неповторимость этого дня не вызывала сожаления и горечи, она воспринималось как данность, как естественный ход жизни, ведь каждый из дней по-своему неповторим, и нет двух одинаковых поцелуев, и объятия всякий раз играют новыми оттенками. Но всякий раз, когда они оказывались под этим дубом, самые первые объятия воскресали в памяти и оживало самое первое слияние, надрывно-острое, исступлённое.       Но чем дальше это заходило, тем мучительнее становилось для Чернавы смотреть Любомиру в глаза. С братом Всеславы у неё так ничего и не было, кроме взглядов, пожатия рук и целомудренных поцелуев в щёку. Ей было больно и совестно мучить влюблённого княжича и держать его на расстоянии, объясняя это тем, что без узаконивания отношений она следующий шаг сделать не может.       Любомир, по-видимому, не подозревал, что у Чернавы с его сестрой не просто дружба. Его простодушному мужскому взгляду оставались недоступны тончайшие оттенки намёков, понятная только двоим девушкам незаметная игра жестов, голосов и глаз, а также прочие мельчайшие признаки, которые способен уловить чуткий и проницательный женский взор. При нём они вели себя сдержанно, как обычные подруги, не допуская никаких двусмысленностей, и он, святая простота, верил, что девушки просто дружат. У Чернавы не хватало духу открыть ему правду. Язык у неё не поворачивался заявить: «Любомирушка, ты мне как брат, а люблю я Всеславу». Это могло разбить ему сердце и вбить клин вражды между братом и сестрой, которые были с детства дружны и любили друг друга. Чернава не могла не замечать с горечью, что некоторый намёк на разлад между ними уже обозначался, хотя и пока только со стороны Всеславы. Княжне не нравилось, когда брат при ней проявлял знаки нежного внимания к Чернаве — называл ласковыми словами, брал за руку, пожирал «особенным» взглядом. «Чего это он тебя голубкой называет?» — уже в самый первый день знакомства приревновала Всеслава, хотя у неё тогда не было никаких оснований для ревности, да и вообще прав на Чернаву. Теперь, когда Чернава стала её возлюбленной, эти права появились, вот только открыто их отстаивать — всё равно что во всеуслышание объявить о своих отношениях. У девушек случались даже размолвки, когда Всеслава требовала, чтобы Чернава не позволяла Любомиру даже те целомудренные крохи нежностей, которые он пытался проявлять. Чернава не знала, как ей быть. Она и так проявляла к княжичу только сестринскую ласку, самую невинную и чистую, а его робкие поползновения на нечто большее оставляла без внимания и ответа.       — Мой братец — мужчина, а мужчины намёков не понимают, им надо прямо говорить, без околичностей, — объясняла Всеслава. — Ты говоришь, что просто не отвечаешь на его нежности... Но ты и не пресекаешь их, и он думает, что тебе они приятны и угодны. А значит, будет продолжать в том же духе, пока ты не скажешь ему всё словами через рот, а не этим твоим уклончивым молчанием, скромными улыбочками да опущенными глазками!       Но, о боги, как?! Как сказать «словами через рот»? «Не называй меня голубкой, мне это не любо»? Отнять у него руку, когда он снова нежно сожмёт ей пальцы? Но тогда он может начать допытываться о причинах её холодности и отдаления, и клубочек начнёт разматываться.       Узел этот затягивался всё туже, а потом дело осложнилось ещё и тем, что в него встрял Яровид.       На первый взгляд казалось, что между Чернавой и обладателем лихих усов и хриплого (или, как он сам считал, мужественного) голоса с первых мгновений возникла стойкая взаимная неприязнь. А вот поди ж ты — влекло дружинника-щёголя к этой дерзкой девчонке. Он ей грубил, не стесняясь в выражениях, она в ответ столь же жёстко подкалывала его и позорила при всех — какая тут могла быть любовь? Яровид и сам этого сперва не осознавал, но именно дерзостью своей она его и зацепила. Привыкший к лёгким победам над женщинами, пресыщенный их покорностью и покладистостью, в лице Чернавы он встретил неприступную крепость... Вот только стоила ли та крепость усилий по её взятию? Мало того что язвочка и зараза языкастая, так ещё и наружность не в его вкусе — тощая, ни груди, ни задницы... А Яровид любил женщин сочных да пышных, чтобы было на чём рукам разгуляться. Только и было в Чернаве красивого, что глазищи эти непостижимые, огнедышащие. И жгла она ими ох как беспощадно!..       Вот и Яровида опалил их огонь, хотя он сперва не опознавал среди своих чувств к этой глазастой заразе чего-нибудь, хотя бы отдалённо похожего на влюблённость. Она его бесила, выводила из себя, раздражала, ему хотелось её размазать — и всё в таком же неприязненном духе. Но при этом он не мог перестать думать об этой дряни, засела она у него в мыслях, и не выкинешь её из головы, как ни старайся... А глазищи эти её огненные так и стояли у него перед мысленным взглядом, стоило ему смежить веки для ночного сна. И всё — сон отлетал от него, и до утра не мог усач глаз сомкнуть. Ел он обычно с удовольствием, а тут — кусок в горло перестал лезть. Ещё не хватало — потерять сон и вкус к еде из-за этой гадины!       Неужто приворожила чародейка? Хотя, казалось бы, зачем он ей? У неё ж вроде с Любомиром «сюси-пуси», очарованный княжич с неё глаз не сводит, слюни до колен. А кто их, ведьм, знает... Может, просто поиграть хотела, приручить, власть свою над мужчиной показать. Мол, у неё все мужики на коротком поводке, по щелчку пальцев к ней бегут... И княжичем вертит, как хочет, и его самого под себя подмять вздумала. Он и бесился, и не мог забыть её. Короче, заболел он этой девчонкой, крепко заболел, а больным ему ох как не нравилось себя ощущать! Ему больше по душе была здоровая страсть, а не вот такое мучительное, выматывающее страдание. И по кому? По этой заразе без сисек и задницы, но зато с глазищами. Честное слово, уж лучше бы у неё глаз не было, а жопа была.       К его досаде, даже товарищи по дружине начали замечать произошедшие с ним изменения.       — Что с тобой, Яровид? Уж не захворал ли ты? — то и дело спрашивали его. — А может, втрескался в какую-нибудь милашку, а она тебя отшила?       Яровид только зубами скрежетал. Значит, по нему уже было видно, что он втрескался... Да не любил он её, не любил! Ведьмочка просто ручкой своей его за сердце держала, кишки его на кулак наматывала, запустила пальчики доброму молодцу в душу, покой забрала, в мыслях поселилась. Да, беда с ним приключилась нешуточная, засела девчонка, как заноза — не выковырять.       Как излечиться от этой хвори? Правильно, как можно скорее и любой ценой сделать такую ненавистную и такую желанную девчонку своей. Жениться? Ещё чего, станет он на ней жениться... Подстилкой своей сделать, утолить свой любовный недуг — а там и пройдёт наваждение. Обычно у него так и бывало: добился девки или бабы — и всё, не нужна она ему больше. Яровид надеялся, что и в случае с этой глазастой зазнобой-занозой всё получится, как всегда.       Да вот только не вышло... Не выплясалось, не срослось.       Яровид долго думал, как подкатить к девчонке с предложением разделить с ним ложе. В лоб говорить, пожалуй, не следовало: такая коза дерзкая и ершистая ещё и по морде съездить может, с неё станется. Сии думы тяжкие звали его на рыбалку, причём в одиночестве. А точнее, с бочонком пива.       Клёв на озере был плохой, зато пиво хорошее, и бочонок пустел быстро. Пиво попросилось наружу, и Яровид пошёл в кусты, чтобы опорожнить мочевой пузырь. Потом ему захотелось размяться и прогуляться, и он пошёл вдоль берега, забыв об удочке.       Долго ли, коротко ли он шёл — сие есть тайна, покрытая озёрным вечерним сумраком. Услышав за кустами два голоса, он с любопытством прислушался.       — Всеславушка, люблю я тебя, люблю всем сердцем, всей душой, ты же знаешь, — плакала девушка. — И не играю я твоим сердцем, только ты одна живёшь в моей душе... Не знаю я, как Любомиру сказать, чтобы перестал ласковым быть... И чтобы не ждал от меня ничего. Коли я сама с ним неласковой стану, обидится он и расстроится, а он ведь мне ничего дурного не сделал, не заслужил он, чтобы обижать его...       Её собеседница отвечала с упрёком:       — Вот как? Он не заслужил, а я, выходит, заслуживаю, чтобы иметь «удовольствие» наблюдать за тем, как он к тебе клинья подбивает? Все эти его «голубки», все эти заглядыванья в глазки у меня уже в печёнках сидят! Ох, колдунья... Околдовала ты меня своими чарами, сожгла мне сердце дотла... Не могу, не хочу тебя ни с кем делить! Ты же клялась, что будешь моя, только моя!       — Твоя, Всеславушка, целиком твоя, — всхлипывала первая девушка. — Только ты мне желанна, ты одна, ладушка моя, родненькая моя...       Дальше были слышны только рыдания, горькие и надрывные. Вторая девушка проговорила устало, огорчённо:       — Радость моя... Чернавушка... Хоть и измучила ты меня, но не могу видеть, как ты плачешь. Умирает во мне сердце от слёз твоих, свет белый не мил, ничто не радует. Не хочу, чтобы глазки твои чудесные лили слёзы... Иди ко мне, горлинка моя, цветочек мой нежный, пташка моя любимая... Драгоценная моя, счастье ты моё... Не плачь... Люблю тебя, ненаглядная моя...       Далее последовало нежное примирение с всхлипами и влажными звуками, которые Яровид ни с чем не спутал бы — то были страстные поцелуи.       Он отошёл, присел на песчаный берег и поскрёб в затылке, накрутил свой ус на палец. Вот так дела творятся в княжеском дворце! Он аж протрезвел от услышанного!.. Это что ж выходит? У княжны Всеславы с этой девчонкой — это самое? Трали-вали? А этот лопух Любомир ни сном, ни духом не ведает про то, что сестрёнка-то зазнобу его сердечную — того-этого! Словом, топчет курочку сластолюбивая княжна, а братец... Вот лопух, и не видит, поди, что у него под боком творится! Вот так княжна, вот так... Он даже слово не мог подобрать, ведь Всеслава — вроде девица... О себе он не без гордости мог сказать, что он — ходок, бабник и тот ещё котяра озабоченный, но к девушке все эти названия были неприменимы. Ну и ловко же... Любомирушка-то — неудачник... Обхаживал девку, обхаживал, и так с нею, и эдак, боялся её за сиську взять... Пока он свои сани запрягал, девчонка уже в другие сани прыгнула. А он, как телёнок несмышлёный, глазами хлопает... Вот и прохлопал девку. А сестрица-то времени не теряла! Она девчонку, похоже, уж давненько — того-этого. Прямо под боком у братца-недотёпы и наяривает её.       О противоестественных наклонностях княжны он, поморщившись, решил не размышлять. Думал Яровид о том, какую выгоду можно извлечь из того, что он только что узнал. Да уж, тайна-то — того, горяченькая.       Глаза его суетливо забегали, он облизнул губы и заулыбался. Стукнула ему в гудевшую от пива голову прекрасная мысль: а ведь можно эдак девчонку-то и приструнить, склонить к постели. Пригрозить, что князь-батюшка о её делишках с княжной узнает... Подмётное письмо ему подкинуть, к примеру... Князь узнает и что сделает? Правильно, гостью из дома своего выставит. И дочку за косу оттаскает, к порядку призовёт. Может, и замуж спихнёт, а то засиделась княжна без мужика-то... Вот и ополоумела — сама на девок начала прыгать.       Яровиду всё больше нравилась его задумка. А ведь здорово могло получиться! Испугается девчонка, никуда не денется, согласится его бабой стать. Не отвертеться ей! Такую тайну горяченькую никому не захочется из своего кармана на всеобщее обозрение выронить.       Донельзя довольный своим замыслом, Яровид вернулся к своей удочке и бочонку с пивом. Как не клевало, так и продолжало не клевать, но ему теперь стало всё равно — к попыткам выудить хоть одну рыбку он охладел, загоревшись воплощением совсем другой, гораздо более увлекательной затеи. Ну её, эту рыбу, пусть покамест плавает... А вот выпить за хорошую мысль следовало, и Яровид нацедил себе из бочонка полную кружку. Подняв её, он сказал:       — Ну, рыбка, тебе повезло — живи пока. За мою находчивость!       И осушил кружку единым духом, роняя на грудь пенные струйки и двигая кадыком.       Наутро, протрезвев, он отправился в княжеский сад, где виновница его любовного наваждения по утрам частенько гуляла. От мысли своей, ещё раз обдумав её на трезвую голову, он не отказался, находя её по-прежнему отменной. Только бы застать девчонку в одиночестве!       Бледная и грустная Чернава дышала в саду утренним воздухом. Она сильно наплакалась вчера, с княжной у них опять был непростой разговор всё о том же — как исключить из их отношений Любомира, чтоб тот не говорил Чернаве ласковых слов и вообще ни на что не рассчитывал. Эти разговоры и размолвки выматывали Чернаве душу и омрачали их с Всеславой яркую, страстную любовь. Княжич по-прежнему ни о чём не догадывался и только огорчался оттого, что сестрица в последнее время стала с ним как-то не совсем дружна. Точно чёрная кошка меж ними пробежала — сестрица на него как будто дулась или обижалась за что-то. Но никакой вины за собой Любомир найти не мог, а потому недоумевал. Он даже у Чернавы пытался спросить:       — Чернавушка, что-то сестрица меня в последнее время не жалует... Дуется на меня, что ли? Я уж всю голову сломал, не могу понять, чем её обидел. Может, ты с нею по-вашему, по-женски поговоришь? Уж расспроси её, что за обида у неё на меня... А то вечно у вас, у девушек, так — надуетесь и молчите. Догадайся, мол, сам. А я уж не знаю, что и думать! Всё в голове перебрал, всё переворошил — хоть убей, не припоминаю, чем я мог ей насолить.       Чернава пообещала попробовать, но с горечью понимала, что ни к чему это не приведёт. В том, что её любовь к Всеславе полностью взаимна, она не сомневалась: влюблена была княжна по уши, но и ревновала Чернаву столь же пылко. А из-за того, что когда-то дружные брат и сестра теперь отдалились друг от друга, Чернава не могла не огорчаться до слёз. Она винила себя за то, что стала этой самой «чёрной кошкой», но не находила в себе сил стать с Любомиром полностью холодной и отстранённой, сухой, неласковой, да и откровенно поговорить с ним язык не поворачивался. Всеслава была, пожалуй, права: обходя молчанием нежности княжича, но не пресекая их, Чернава, получается, косвенно поощряла его на продолжение такого обхождения. Если не возражала, значит, это было ей приятно — так Любомир мог подумать.       Но как, как с ним поговорить об этом?       — Кхе-кхем! — откашлялся кто-то за кустами.       Чернава вздрогнула: по садовой дорожке к ней шагал Яровид, и взгляд его сверкал решительно и мрачно. Нутро сразу зазвенело, напряглось тревожной стрункой: что усачу здесь понадобилось? А Яровид, остановившись перед Чернавой, снял шапку, прищёлкнул каблуками и сказал:       — Здравия желаю, Чернава Евтихиевна... Не буду вокруг да около... Человек я военный, разговоры городить да околичности плести не обучен, поэтому уж не обессудь за прямоту. Я к тебе испытываю... Кхем! — Яровид опять откашлялся в сторону, в кулак. — Словом, запала ты мне в сердце, печёнки и селезёнки. Покой потерял, не ем, не сплю, о тебе думу думаю, прекрасная Чернава Евтихиевна.       У Чернавы даже рот приоткрылся. Что это — усач признавался ей в любви? Но они же терпеть друг друга не могли! То он её норовил грубо подколоть, то она его кусала в ответ, а то и волшбой могла проучить, прилюдно в позор вогнать. А Яровид всё с тем же мрачным и суровым блеском во взгляде продолжал:       — Так вот, любезная Чернава Евтихиевна, ввиду сложившихся у меня к тебе ощущений... Не соблаговолила бы ты стать моей ба... э-э, кхем-кхем! Моей возлюбленной?       Чернава, ошеломлённая столь нахальным предложением, даже слов не могла найти. Она всего от усача ждала, но не этого. Чернава замерла посреди садовой дорожки, а дружинник-щёголь расхаживал около неё кругами, заложив руки за спину.       — Предвидя твой отказ, — продолжал Яровид, для пущей важности пытаясь говорить по-грамотному, по-книжному, что у него не совсем получалось, — имею тебе сообщить следующие сведения. — Совершив полный круг, он развернулся и пошёл в другую сторону. — Мне стало известно, уважаемая Чернава Евтихиевна, что у тебя с княжной Всеславой... того-этого. Дела любовного свойства. Так вот... Дабы эта тайна не стала достоянием... Как его? Ну, короче, чтобы князь-батюшка не узнал, что вы там промеж собой творите, предлагаю тебе не отвечать отказом на моё предложение. А отвечать, соответственно, согласием. Тогда я буду помалкивать в тряпочку. Могу дать тебе время подумать.       У Чернавы яростно сверкали глаза, зубы и кулаки стискивались, верхняя губа подрагивала, как у Мшаны.       — А не обнаглел ли ты, уважаемый Яровид Путилич? — прошипела она. — Чем ты сможешь доказать свои домыслы относительно... меня и княжны Всеславы? Кто тебе поверит?       — Верить и не обязательно, — поблёскивал холодной усмешкой в угрюмых глазах усач. — Довольно будет и слухов, чтобы князь-батюшка тебя выставил из своего дворца. Могут выйти очень большие неприятности, Чернава Евтихиевна! Хочешь ли ты, чтобы ваши с княжной имена оказались впутаны в очень, очень некрасивую и дурную сплетню? Полагаю, тебе этого совсем не хочется. Подумай, подумай.       — Ты на что вообще рассчитываешь, наглец? — Гневно трепеща ноздрями, Чернава подняла руку с обручьем, сжатую в кулак. — Когда ты шёл ко мне со своим непотребным предложением, ты разве забыл, что я — кудесница и могу тебя не только в комара превратить, но и вообще в порошок стереть?       Тот усмехнулся, осторожно дотронулся до кулака девушки, раскрыл его, соединяя её мягонькую ладошку со своей шершавой от оружия ладонью. Её хрупкая ручка похолодела, и он обогрел её дыханием и губами, сжал. Вкрадчиво, почти нежно он проговорил:       — Сдаётся мне, любезная Чернава Евтихиевна, что это ты просто для красного словца говоришь. Не умеешь ты никого ни в комаров превращать, ни в порошок растирать. Сама ж давеча говорила, что ты ученица, а не готовая кудесница. Ты, конечно, кое-что можешь, спорить не стану — сам видел. Но, думаю, на этом твои умения и заканчиваются. — И, сверкнув оскалом, с вкрадчивого и убийственно-ласкового тона Яровид перешёл на звериный, страстный рык: — Истомился я, думы ночные о тебе меня вымотали, досуха выжали, болен я тобой, девчонка! Мне уж перед товарищами стыдно... Чтобы какая-то девица мужчину до таких степеней исступления доводила, чтоб он через неё, стерву треклятую, ночей не спал и хлеба не ел, мёда не пил, всё страдал да хворал?! Не бывать этому! В общем, таков мой тебе сказ, распрекрасная Чернава Евтихиевна: или ты моя, или князь всё узнает.       Руку Чернавы, которую Яровид в начале своей речи держал мягко и обольстительно, он теперь до боли стискивал. Девушка вскрикнула и дёрнулась:       — Пусти, гад! Ненавижу тебя!       — Больно нужна мне твоя любовь, — оскалился он. — Мне только надо, чтоб покорной была, чтоб моей была, вот и всё.       — Дур-рак! — прорычала Чернава, занося руку для пощёчины. — И любовь у тебя дурацкая! Когда мужчина любит девицу, он не распускает о ней сплетен и не желает причинять ей боль!       Пощёчина не состоялась: её запястье было перехвачено сильной рукой Яровида.       — А я и не говорил, что люблю! — по-волчьи пророкотал он. — Я только сказал, что болен. И хочу исцелиться наконец от тебя, чародейка треклятая!       — Головой ты болен, — устало сказала Чернава, вырвала свою руку, развернулась и пошла прочь.       Её трясло, ноги подгибались и не слушались, Чернава с трудом поднялась по ступенькам... И столкнулась с Всеславой, которая как раз собиралась кататься верхом. Она ещё не знала, что произошло, а потому встретила Чернаву беззаботной улыбкой, поймала на ходу в шаловливый полуобхват за талию, привлекла к себе.       — А я тебя ищу, милая... Прокатимся? Погодка сегодня славная.       Чернава лишь подняла на неё застывший взгляд и молчала. Улыбка сбежала с лица княжны, она нахмурилась:       — Что случилось? На тебе лица нет...       — Лучше выйдем на воздух, мне душно что-то, — пробормотала Чернава.       Шли самые первые дни осени, стояло солнечное, погожее и тёплое бабье лето. Днём пригревало совсем по-летнему, и только прохладные ночи напоминали о том, что это всё-таки осенняя пора. Чернаву потряхивало, точно от озноба, руки совсем заледенели, а на запястье, которое стискивал Яровид, остались красные пятна от его немилосердной хватки. Княжна хотела успокоительно взять Чернаву за руку — и увидела их. Её глаза подёрнулись стальным блеском, губы сжались.       — Что это?       Чернава набрала воздуха в грудь, прикрыла на миг глаза, собираясь с духом, а потом медленно, тихо, с дрожью в голосе и запинками рассказала о своём разговоре с Яровидом.       — Негодяй, — процедила княжна. — Я ему этого так не оставлю.       Её глаза уже не хрусталём были, а твёрдыми синими льдинками. Холодея, Чернава проводила её взглядом: та стремительно вернулась во дворец, а вскоре вышла на крыльцо, опоясанная не только кинжалом, но и мечом. Слуга уже подвёл ей коня, и она вскочила в седло.       — Всеслава, куда ты? — только и смогла пробормотать Чернава, у которой нутро мертвело и каменело с каждым мгновением.       Княжна недобро сверкнула глазами.       — Поговорить надо кое-с-кем.       Яровид уже успел вернуться в гридню — большую постройку недалеко от княжеского дворца, в которой жили воины. Он как старший дружинник имел свой дом поблизости от княжеской усадьбы, где и ночевал, но каждое утро являлся на службу. Гридня вмещала около четырёх сотен воинов, которые составляли основную защиту дворца. В городской крепости размещались ещё шесть сотен — в мирное время. В случае необходимости князь мог собрать войско численностью до двенадцати тысяч.       Дружинники занимались во дворе ратными упражнениями. Яровид и сам был не прочь размяться, а потому скинул плащ и встал в пару с Бакулой — дюжим воином, который владел мечом отменно. Но не успел он как следует мышцы в учебном поединке разогреть, как его окликнули:       — Эй, Яровид! Разговор есть.       Голос был звонкий, высокий, то ли девичий, а то ли мальчишечий. Яровид узнал его: он принадлежал вчерашней собеседнице Чернавы на озере, в прибрежных кустах. Сделав Бакуле знак подождать, Яровид неторопливо обернулся. Так и есть: Всеслава в мужском наряде восседала верхом на коне, вооружённая мечом и кинжалом. Издали её можно было принять за молодого стройного дружинника.       — Что за разговор, княжна? — Яровид спокойно убрал меч в ножны, но не спешил приближаться.       — Садись на коня, отъедем, — ответила Всеслава. — Разговор не для чужих ушей.       — Мне некогда с тобой разъезжать, княжна, — хмыкнул Яровид. — Служба, знаешь ли! Здесь говори.       Нутром он чуял, что лучше оставаться с дружиной, поездка была чревата последствиями: уж очень грозно сверкали голубые ледышки глаз княжны. Ответив отказом на приглашение, он выжидал: что княжна предпримет, как будет действовать, как выкрутится?       Всеслава соскочила с коня, и один из воинов услужливо отвёл его к коновязи. Княжна спокойной, решительной поступью приблизилась к Яровиду и остановилась перед ним — прямая, величавая, а глаза — стальные, бесстрашные. Однако к их оружейному блеску примешивалось и презрение.       — То, что ты сказал Чернаве Евтихиевне, подлец, не может и не должно сойти тебе с рук, — сказала она холодно. — Оскорблять её я никому не позволю.       — Помилуй, Всеслава Владилична, что ж такого оскорбительного я мог сказать? — вскинул брови в притворном удивлении Яровид.       — Не прикидывайся невинной овечкой, клыки волчьи не спрячешь. — Княжна смотрела пронзительно, не мигая, с ледяной враждебностью.       Хороша она была, как ясный день — рослая, стройная, с тонкими чертами молодого и свежего лица, а глаза — отцовские, непреклонно-твёрдые. Если забыть, кто она такая, то ни дать ни взять — брат-близнец Любомира. Стояла она, расставив ноги на ширину плеч и положив ладонь на рукоять меча — решительная, если не сказать угрожающая поза.       — Не понимаю, о чём ты, Всеслава Владилична, — вскинул бровь Яровид.       При всех княжна, конечно, не могла говорить откровенно и подробно, но он на то и рассчитывал, нарочно вынуждая её делать это в людном месте. Всеслава это прекрасно видела.       — Я так понимаю, разговора не получится, — сказала она. — Как оскорблять честь девушки — так ты первый в очереди, а как отвечать за это — так сразу память отшибло. Хотела бы я с тобой с глазу на глаз поговорить, да ты, похоже, струсил, голубчик. — И княжна, возвысив голос, чтобы её слышало как можно больше народу, воскликнула: — Я во всеуслышание заявляю: Яровид — трус и подлец! Он нанёс оскорбление Чернаве Евтихиевне, повторять коего я не стану — это отвратительно. И теперь он всё трусливо отрицает, боится отойти со мной в тихое место, чтобы поговорить без свидетелей... Наверно, опасается, что я его убью!       Дружинники уже начали собираться вокруг них, привлечённые происходящим. Похоже, посреди однообразной и скучноватой службы назревали увлекательные события, на которые можно поглазеть. Взгляд Яровида тоже замерцал холодной сталью.       — Ну, раз мы перешли на оскорбления, Всеслава Владилична, то и я не стану стесняться в выражениях. Ты, я так понимаю, задумала решить дело по-мужски... Вот только одёжа твоя не делает из тебя мужчину, с которым я стал бы говорить на равных. Твоё место — в светёлке, за рукоделием! Вот и ступай туда, не отвлекай людей от службы. А что касается чести Чернавы Евтихиевны... Так у неё чести девичьей-то уж давно и нету, там и оскорблять уже нечего. Девица-то она бедовая: то по седмице где-то шляется, пока её люди ищут — между прочим, занятые люди, как будто у них другой службы нет! — то всякими непотребными делишками занимается... И всё это — под боком у князя-батюшки! До чего ж долготерпеливое у него гостеприимство! На его месте я б давно вышвырнул эту девку из дворца! — И, также возвысив голос, Яровид прорычал: — Я тоже во всеуслышание заявляю: Чернава Евтихиевна — та ещё б**дь! И она заслуживает, чтоб к ней так и относились.       Настала гробовая тишина, в которой слышалось, как жужжит муха, назойливо кружась над вспотевшим лбом одного из воинов.       — А ты — подонок, недостойный дышать с Чернавой Евтихиевной одним воздухом, — прозвенела ледяной сталью в голосе Всеслава. — Не хочешь говорить со мною на равных? Ну, тогда с тобой будет говорить мой меч, ему тебе придётся ответить!       Лязг выхваченного из ножен клинка — и Яровиду поневоле пришлось отражать натиск. А удар у княжны был хороший — даром, что девичья рука его наносила, и Яровид вынужден был прилагать всё своё умение, чтобы противостоять противнице. Недурно Всеславу наставники сражаться обучили — что правда, то правда.       Пыль клубилась у них под ногами — так яростно они передвигались в поединке. Удар звенел за ударом, мечи сверкали на солнце, и схватка походила на какую-то дикую и опасную пляску. Успех был переменный: то Всеслава наступала, а Яровид отбивался, то роли менялись, но уже было видно, что это — схватка достойных противников и прекрасных бойцов.       Дружинники не решались вмешиваться, переговаривались:       — Насчёт рукоделия Яровид неправ: славно сражается Всеслава Владилична... Могла бы запросто в дружине служить.       — Думаешь, потянула бы службу?       — А чего нет? Боец она хороший — вон как Яровида теснит, он с трудом отбивается!       — Так ведь одно дело — разок-другой мечом помахать, и совсем иное — службу нести со всеми её тяготами. Походы, битвы, кровь, грязь... Нет, девице вряд ли под силу ратную жизнь вести.       — И то верно...       Тем временем Яровид начал наступать, пытаясь навязать Всеславе более быстрый ход схватки. Он хотел яростным натиском её измотать, чтобы от стремительной и напряжённой борьбы она быстрее выдохлась. Он-то — опытный и бывалый воин, выносливость свою он поддерживал постоянными ратными упражнениями, а она — всё-таки девушка, которую хоть и научили неплохо владеть мечом, но постоянно жизнь ратника она не вела. Удары посыпались с бешеной скоростью, и Всеславе пришлось сражаться на пределе её сил.       — Как бы беды не вышло, — беспокоились дружинники, наблюдавшие за поединком. — Может, разнять их? Ежели Яровид княжну ранит или, не приведи боги, зарубит — князь его самолично к деревьям привяжет и пополам раздерёт.       — Да ладно, не совсем же Яровид безголовый! Не посмеет, поди, до смертоубийства дело доводить... Должен же он понимать, что ему несдобровать, коли княжескую дочку погубит!       — Ой, не знаю, не знаю... Что-то меня сомнения берут насчёт его головы. Он и на княжича Любомира с мечом наскакивал, и если б тогда не спотыкнулся на ровном месте и в лужу не шлёпнулся — кто знает, была бы его головушка до сих пор на плечах?       — Что верно, то верно... Вроде бы и добрый воин, а с придурью слегка. Кто ж в своём уме на княжеских детей покушаться станет!       — Да вряд ли он это взаправду... Княжича он подначивает, чтоб тот не расслаблялся, а Всеславу посечь не посмеет, иначе усов своих щегольских лишится... вместе с головой. Должен же он это понимать!       — Ох, не знаю, понимает ли... Порой кажется, что ему вообще плевать, что с ним будет. Ему лишь бы удаль свою показать, силу... В том лихачестве и берегов не видит, мозги набекрень у него свихиваются.       Впрочем, опасались дружинники за Всеславу зря: княжна давала Яровиду достойный отпор, справлялась с возросшей скоростью схватки. Её прекрасное стройное тело показывало отменную выносливость и силу, а быстрота её движений превосходила все самые смелые ожидания. Яровид был отличным воином, но и она над собой работала усердно, и успех этой работы все сейчас своими глазами наблюдали.       — Во девка даёт! — восхищались дружинники-зрители. — Похоже, она Яровида и за пояс заткнуть сможет. Он её измотать хотел, а ты погляди — она сама его уж вымотала!       Поединок достиг своей высшей и решающей точки. Кто одержит победу, а кто дрогнет? Дружинники напряжённо наблюдали, и их восхищение ратными умениями княжны только возрастало. Многие желали Яровиду оказаться посрамлённым: далеко не всем понравилось, как он грубо обозвал Чернаву. Чтоб девушку такими словами ругать, надо или иметь доказательства, или быть совсем уж негодяем.       Но ничьей крови не суждено было пролиться: князю доложили о поединке, и он сам устремился на двор гридни.       — Это ещё что такое?! — раздался его громовой голос. — Яровид! Всеслава! А ну, прекратили немедля!       Противники в пылу схватки не сразу исполнили его приказ, и ему пришлось встать между ними.       — Батюшка! Он оскорбил Чернаву Евтихиевну! — тяжело дыша и сверкая гневными глазами, воскликнула Всеслава. — Сначала в разговоре с нею наедине, а потом прямо здесь, при свидетелях повторил своё оскорбление! Я не могла ему этого спустить с рук!       — Доченька, надо было не драку с ним затевать, а доложить мне, — сказал князь. — Я бы во всём разобрался.       Дружинники подтвердили, что они все слышали бранные слова, которые говорил Яровид о кудеснице Чернаве Евтихиевне, и князь сказал:       — Ну всё, Яровид, ты долго моё терпение испытывал, но настал предел. За свой грязный язык ты должен понести справедливое наказание.       Владила распорядился прижечь Яровиду язык раскалённым железом, а также обязал его выплатить денежное возмещение за нанесённое оскорбление. Кузнец незамедлительно привёл приговор в исполнение, и княжеский двор огласил громкий вопль Яровида, чей язык задымился от раскалённой стали. На уплату виры князь дал ему месяц: размер денежного наказания был серьёзный, сразу всех денег не соберёшь.       Пострадавший язык заживал долго, Яровид претерпевал тяжкие мучения, так как почти не мог есть. Целебные мази помогали, но всё равно выздоровление его затянулось. Своим задиристым поведением он сам себя подставил, и ему стало покамест не до осуществления своего замысла насчёт Чернавы. Он вообще крепко засомневался, стоило ли повторять попытку: последствия оказались крайне неприятными для него самого, а не для Чернавы.       Думать о проклятой девчонке он не перестал, только теперь к любовному наваждению примешивалась ненависть и жажда мести за перенесённые страдания. Возможно, ему следовало свою месть хорошо выдержать, как ставленный мёд, который созревает в закопанной в землю бочке годами.