Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Закончилось бабье лето, зарядили холодные осенние дожди. Уже не могли Чернава с Всеславой уединяться под дубом: зябко, сыро. Одним словом, осень... Но они нашли выход — перенесли свои нежные встречи в заброшенный охотничий домик в лесу, в котором когда-то останавливались во время звериной травли князь и его приближённые. Позже князь велел построить для отдыха на охоте дом побольше и получше, а этим не пользовался. И княжна с Чернавой нашли ему применение, ведь он был ещё вполне крепок и пригоден для использования, просто разонравился князю. Стоял он на небольшой полянке, окружённый старыми деревьями, и в нём было всё для приятного и уютного времяпрепровождения: стойло для лошадей, печь с запасом дров и широкое ложе, застеленное звериными шкурами.       В окна скрёбся холодный дождь, в печи весело трещал огонь, озаряя комнату янтарными отблесками, а на ложе из шкур сплелись в объятиях Всеслава с Чернавой, соединённые сияющим древом любви. После первого раза, когда Чернава создала эту волшбу, ей уже не требовалось творить её заново: внутри княжны осталось семечко, из которого та могла по своему желанию разворачивать сияющие орудие наслаждения.       Кинжал снова входил в горячие влажные ножны, а губы не размыкались, слитые в поцелуе. Тёмные волосы Чернавы разметались по ложу, и Всеслава осыпала их лепестками позднеосенних цветов. Свою косу она не распускала, когда была сверху, и только когда Чернава, оседлав светящийся «кинжал», двигала на нём бёдрами, княжна отпускала волосы на волю. Чернава играла золотыми прядями, а ладони Всеславы ласкали её грудь и живот, гладили бёдра.       — Не останавливайся... Люблю тебя, моя ненаглядная чародейка, — трепеща ресницами, прошептала княжна.       Чернава замедлила движение только для того, чтобы нагнуться к ней для поцелуя. С тихим влажным звуком их уста соединились, княжна зажмурилась от наслаждения, ловя вёрткий язычок Чернавы и лаская его. Сияющее древо мерцало горячими ветвями внутри них, а самая яркая и сильная сладость сосредоточилась в месте соединения их тел. Даже когда Чернава не двигала бёдрами, волшебная перемычка между ними работала — мерцала, выбрасывая в обе стороны пучки сладостных искр. Чернава застонала, ощущая, как нежно расширяется в ней «клинок», стремясь заполнить её до отказа, но её стон заглушили губы княжны, которая пригнула её голову к себе, моля не прерывать поцелуй. С ягодной мягкостью рот Чернавы подарил ей эту ласку, и Всеслава нырнула в него с наслаждением, впиваясь в губы возлюбленной глубже и крепче. Светящиеся росточки от древа любви дотянулись и до их ртов, чтобы сплестись там в мерцающий сладостью узор.       Его тонкие сияющие завитки прорастали везде и всюду, даже в волосы, которые Чернава перебирала пальцами, заставляя княжну постанывать. С каждым движением перемычка вспыхивала, наполняя нутро обеих горячим счастьем, от которого у Чернавы скатились по щекам две мерцающие слезинки. Княжна поймала их пальцами и слизнула. У них был цветочно-медовый, а не солёный вкус.       Весь домик озарила вспышка — это они достигли вершины, после которой не разъединились, а отдыхали со сплетёнными ногами. Отголоски сладости ещё мерцали в их полуприкрытых затуманенных глазах.       — Не могу без тебя, моя бесценная... Моя голубка... Счастье моё любимое. — Всеслава дотронулась до губ Чернавы пальцами, её глаза в улыбчивом прищуре затрепетали ресницами. — Самый чудесный ротик на свете... Жаль, вишни больше нет, чтоб накормить его...       Свежей вишни не было, но осталась вишня в меду, горшочек которой нашёлся в погребе домика. Ещё там была солёная рыба и хмельной мёд, кувшин которого княжна нацедила из бочки. Холодный и душистый, он мягко проливался в нутро, которое вскоре наполнялось теплом. Княжна кормила Чернаву вишнёвым лакомством, а сама пила мёд.       Огонь в печи догорал. Сидя на лавке около топки и зябко обхватив себя руками, Чернава смотрела на пламя, и оно плясало в её глазах янтарными отблесками.       — Твои глаза и огонь — одна и та же стихия, — задумчиво-нежно молвила княжна, касаясь тыльной стороной пальцев розового пятнышка на скуле возлюбленной.       Чернава дрогнула ресницами, они грустно поникли. Тихий вздох приподнял её грудь, и Всеслава спросила:       — Что, милая? Что тебе взгрустнулось?       Чернава страдальчески наморщила лоб.       — Ох, Всеславушка... Даже не знаю, как тебе сказать, чтоб ты не рассердилась...       Княжна нахмурилась:       — Что? Говори уж, как есть.       Чернава помялась, потом проронила тихо, устало:       — Любомир меня замуж позвал. Я ему всё говорила, что не могу с ним... Не могу ему уступить, если я ему не невеста или не жена. И вот — он захотел, чтобы я ею стала...       На скулах княжны заиграли желваки, глаза стали грозными льдинками.       — И что ты ему ответила?       Чернава вскинула на неё полный слёз, измученный взгляд:       — Да что я ему могу ответить? Сказать правду, выдать нас с тобой я боюсь... Ничего пока не сказала.       Княжна встала, прошлась по комнате и остановилась у окна, скрестив на груди руки. Её рот был жёстко сжат, глаза мрачно поблёскивали.       — Ох, голубка... Ты совсем глупая, что ли? — проговорила она, проводя ладонью по лицу. — Ты не на свадьбу должна была ему намекать, а прямо и сказать, что лишь как брата его любишь. А так получается — ты ему надежду подала! Вот он и решил дело дальше продвигать.       Чернава залилась усталыми, отчаянными слезами. Снова назревала размолвка, она по глазам княжны это видела: те стали колючими, как вьюга. Это было невыносимо — видеть в любимых глазах не нежность, не влюблённое восхищение и обожание, а эти острые льдинки, которые до крови царапали сердце, и оно плакало алыми слезами.       Только тихое потрескивание догорающего пламени да всхлипы Чернавы слышались некоторое время. Княжна, оторвавшись от окна, за которым всё так же моросил надоедливый и унылый дождь, присела перед нею, завладев её руками.       — Невыносимо, когда ты плачешь, — вздохнула она. — Ты душу мне из груди вынимаешь... Я даже рассердиться на тебя толком не могу.       Лишь тень горьковатой усмешки тронула её губы. Её лоб и брови омрачала тяжкая дума.       — Как же нам быть? — всхлипнула Чернава.       Всеслава вздохнула, задумчиво опустив взор, потом вскинула его.       — Одна надежда, что отец не даст добро на вашу свадьбу, — сказала она. — Ты дочь богатого купца, известного в городе человека, но для княжеского сына — неподходящая пара, ему надлежит выбирать невест своего круга — особ княжеских кровей. У других князей дочки есть — вот из них и выбирать придётся. Всего скорее, отец так Любомиру и скажет. Так что не будем заранее горевать. Выше носик, голубка. — И Всеслава с короткой и грустноватой улыбкой нежно ущипнула Чернаву за нос.       — Ты на меня не сердишься? — обвивая её шею кольцом объятий, спросила Чернава.       — На тебя невозможно сердиться, — вздохнула княжна.       Чернава пискнула и стиснула объятия изо всех сил, вжалась в неё всем телом. Та, окутав её ответными крепкими объятиями, шептала:       — Горлинка моя... Моя, только моя...       — Всеславушка, родная, ладушка моя единственная, — прижималась щекой к её щеке Чернава. — Тебя одну люблю, не нужен мне никто, кроме тебя... Как увидела тебя — так и поняло моё сердечко, что твоим ему быть суждено...       Всеслава со страстным рыком подхватила её на руки и закружила. Она была рослой и сильной, поднять лёгонькую и маленькую Чернаву ей не составляло труда.       Уже вечерело, а дождь всё не переставал.       — Стемнеет скоро, домой надо ехать, — сказала княжна.       Чернава сиротливо съёжилась. До сердечной боли не хотелось возвращаться, покидать этот уютный кров, на время холодной погоды приютивший их с княжной вместо дуба.       — Не будем же мы тут ночевать, — вздохнула Всеслава. — И мне домой не хочется, горлинка моя... Хочется остаться тут, с тобой, но матушка беспокоиться станет, коли мы не вернёмся. Она после того случая с разбойниками меня на каждую прогулку провожает, как на войну... Не будем её огорчать.       Чернава вздохнула. Заставлять Здераду Мирославовну волноваться и впрямь не хотелось, поэтому пришлось ехать под дождём, надев плащи с наголовьями. Во дворец они вернулись уже в густых сумерках, но темноту им в дороге рассеивала зажжённая Чернавой волшба в виде факела. Всё новые и новые способности она открывала в себе и уже начала приносить пользу людям: к примеру, отыскивала потерянные вещи и пропавших людей, могла исцелять раны и ускорять выздоровление от недугов, а однажды во время сильной грозы даже предотвратила попадание молнии в княжеский дворец, создав над ним защитный купол. Молния ударила, но купол её принял и препроводил в землю. Когда во время уборки хлебов зарядили было дожди, которые могли всё испортить, Чернава остановила их, и жито было убрано по сухой солнечной погоде. Она придумала вкладывать волшбу в пряжу и нитки, чтобы одежда приобретала защитные свойства. Для своей любимой Всеславы она первым делом и вышила рубашку, чтоб та хранила её от бед.       Не обходилось и без забавных случаев. Княгиня Здерада попросила сделать такую волшбу, чтобы её заготовки из ягод в меду не портились никогда, и Чернава сделала... Вот только ягодные лакомства стали солёными. Пришлось срочно создавать волшбу для устранения солёного вкуса, но после этого всё забродило, да так мощно, что от одной ложки этой браги даже самый могучий и крепкий мужчина пьянел, как от кувшина хмельного мёда. Князь, попробовав капельку этого валящего с ног зелья, сказал:       «Думаю, Чернава Евтихиевна, на этом можно остановиться, оставить как есть. Всё и так прекрасно».       Здераду Мирославовну, правда, не совсем устраивало, что из её сладких заготовок вышла мощнейшая брага, зато мужчин всё устраивало более чем полностью.       «Есть, есть от тебя польза, Чернава Евтихиевна, — посмеиваясь, молвил князь. — Отличная вещь получилась, а главное — выгодная. Всего ложка — а как будто кувшин выпил».       Около дворца обе девушки спешились, слуги увели коней. Едва они переступили порог, сбросив с себя порядком отсыревшие плащи, как обеих сразу позвали к князю. Нутро Чернавы ёкнуло пророческим холодком: не к добру, ох, не к добру такой вызов... И предчувствия её не обманули.       Князь велел им явиться не в престольную палату, где проходили торжественные приёмы и важные государственные собрания, а в один из малых совещательных покоев. Этот покой также отличался богатым убранством, разве что не так просторен был. Вдоль стен тянулись лавки, сейчас пустовавшие, а у восточной стены на престоле девушек ждал Владила. Золотая отделка стен мерцала в свете многочисленных масляных ламп, пламя которых подрагивало и коптило, рассеивая осенний вечерний мрак.       Также здесь присутствовали княжич Любомир и княгиня Здерада. Любомир стоял сокрушённый, с потемневшим от печали взглядом, а по сдержанному лицу княгини ничего нельзя было понять.       — Что-то вы припозднились нынче, — молвил Владила девушкам, которые остановились перед ним и поклонились. — Осень, темнеет теперь рано, а вы всё катаетесь... Ну да ладно, перейдём к делу. — И князь бросил взгляд на сына, который стоял на некотором отдалении от престола, скрестив на груди руки, хмурясь и покусывая губы. — Любомир ко мне обратился за благословением жениться на тебе, Чернава Евтихиевна. Мол, люба ты ему очень, жить без тебя не может... Любовь, конечно, дело хорошее, да и ты, любезная наша кудесница, всеми нами уважаема и ценима, да только уж не обессудь и не обижайся: купеческого ты сословия, а сыну моему только княжеской крови невеста приличествует. Так я ему и ответил, а тебя позвал, дабы заверить в полном нашем к тебе уважении. Чародейства твои весьма полезны для нас, оттого и ценим тебя. И просим: не обижайся на такое наше решение, уважаемая Чернава Евтихиевна. Вынужден я был объявить Любомиру, что не может состояться сия свадьба, но не потому что избранница его сама по себе плоха, а потому что не велит обычай сыновьям княжеского рода брать жён из иных сословий.       Чернава изо всех сил старалась скрыть облегчение, которое она испытала от таких новостей: Любомир сверлил её напряжённым и угрюмым, горьким взором. Он, в отличие от неё, был совсем не рад такому отцовскому решению.       — Нет надобности извиняться, государь, — поклонилась Чернава. — Я не обижена и по-прежнему рада приносить тебе пользу, насколько это в моих силах.       — Хорошо, коли так, — кивнул князь. — И, тем не менее, я весьма сожалею. Ты, сынок, тоже не обессудь, но обычай есть обычай.       — Как прикажешь, батюшка, — процедил Любомир сквозь стиснутые челюсти.       Горько ему было подчиняться такой отцовской воле, и князь, видя это, вздохнул, покачал головой: ему было искренне жаль огорчать сына. Но он считал, что это не такое уж великое горе: чай, на одной девице свет клином не сошёлся, найдутся и другие, из которых вполне можно выбрать хорошую невесту. Юношеская любовь хоть и пылкая, но зачастую недолговечная, истинное счастье порой гораздо позже приходит, в более осознанном возрасте. Владила и сам до свадьбы со Здерадой в девиц влюблялся, однако это не помешало ему именно с нею своё семейное счастье построить. Жили князь с княгиней в крепком браке, друг друга уважали и любили. Почему же у Любомира должно было сложиться иначе? И он своё счастье найдёт, никуда оно от него не денется. Но так отец с высоты своего жизненного опыта судил, а у молодого сына, которому опыта только предстояло набираться, ох как горько на сердце было... Он вполне искренне думал, что его жизнь без драгоценной Чернавушки кончена.       — А тебя, дочь моя Всеслава, я вот зачем позвал, — после некоторого молчания сказал Владила. — Среднему сыну великого князя Воронецкого невесту ищут, так что на будущей седмице сватать тебя приедут из самого Зимграда. Потому будь готова.       Чернава, помертвев, вскинула взгляд на побледневшую Всеславу. Вот уж воистину — пришла беда, откуда не ждали. Не успела она обрадоваться, что свадьба с Любомиром не состоится, как обрушился новый удар, угрожая их с княжной счастью. Счастью тайному, скрываемому ими, но оттого ещё более драгоценному.       — Батюшка, — осипшим голосом проронила Всеслава. — Прошу, если это возможно, отложить моё замужество, поскольку я душой и сердцем к этому не готова.       — Кхем, — кашлянул князь. — Опять отложить? Ты, милая, уже четыре года про свою неготовность твердишь... Я до сих пор шёл тебе навстречу, но дальше с этим тянуть нельзя, уж прости. Тебе сколько годочков-то? Девятнадцатый идёт. Считай, последний годок тебе в невестах быть остался, после двадцати тебя и звать перестанут замуж-то. Потому как ежели невеста к этому возрасту всё ещё в девках сидит, значит, что-то неладно с нею. Это, дитя моё, не я так думаю, это люди о тебе так подумают. И станут тебя женихи стороной обходить, брачных предложений будет поступать, мягко говоря, совсем негусто... Потому что в первую очередь все эти предложения достанутся тем, кто помоложе тебя, а тебя и рассматривать никто не будет. Разве только те женихи, кому совсем с невестой не повезло, на такой залежалый товар внимание обратят. И поверь, доченька, это будут совсем не завидные женихи. Выбирать там будет уж не из кого, хоть такой завалящий женишок посватается — и то удача. Гляди, упустишь своё счастье!       Всеслава молчала, сжав рот и сдвинув брови, и смотрела перед собой застывшим взором. Княгиня Здерада подошла к ней, взяла ласково под локоть, заговорила мягко:       — Всеславушка, ну что ты упёрлась? Батюшка прав, и впрямь нельзя дальше тянуть с замужеством. Мы тебя не торопили, все эти годы ждали — может, тебе кто по сердцу придётся... Но слишком уж затянулось ожидание, все сроки выходят. В твоём возрасте уж не привередничают, а соглашаются на то, что предложили, потому что других предложений может уже и не быть. Ты не горюй, дитя моё, может, и понравится тебе княжич.       У княжны затрепетали ноздри, в потемневших глазах расплескалась морозная ночь — горькая, беспросветная, стылая. Чернава стояла ни жива ни мертва, сердце в груди повисло тяжёлым камнем, а в душе гуляло холодным ветром горе.       — Всё, дети мои, ступайте, — молвил князь, отпуская всех движением руки. — И ты, Чернава Евтихиевна, ступай. Время уж позднее, доброй всем ночи.       Увы, недоброй была эта ночь. Дождь всё лил и лил, и Чернава, лёжа в постели, мочила слезами подушку. Горькие, безысходные думы бродили в голове по кругу, и оплакивала она их с княжной недолгое счастье, которому, похоже, приходил конец. Как ни сильна, как ни тверда Всеслава, но отцовская и княжеская воля — вещь, с которой трудновато спорить, особенно если отец и князь — один и тот же человек. Это своего дорогого и приснопамятного батюшку Чернава не очень-то и боялась, даже с собственных смотрин сбежала, хоть и вызвала тем его недовольство... А князь Владила — не мягкий Евтихий, он хоть дочку и любит, но неповиновения не потерпит.       Дверь скрипнула, и Чернава вздрогнула телом и душой: кто-то проскользнул к ней в опочивальню.       — Чернавушка, это я, не бойся, — послышался шёпот. — Это я, моя голубка сладкая.       Под одеяло забралась Всеслава, и у Чернавы хлынули потоком слёзы. Княжна сгребла её в объятия, крепко сжала, и её губы, щекоча Чернаве ухо и щёку, горячо зашептали:       — Хотят нас с тобой разлучить, ягодка моя... Я отца и правда долго просила замужество моё отложить, но настал его терпению конец. Голубка моя светлокрылая, солнышко ясное... Не знаю я, как быть нам с тобой... Коли отдадут меня замуж, уехать к мужу придётся, и не увидеть мне тогда больше очей твоих огненных, не целовать губ твоих сладких... Только твои губки и сладки для меня, больше ничьих целовать не желаю...       Губы Чернавы раскрылись, впуская натиск неистового поцелуя. Горькое осознание близости разлуки обостряло желание вжиматься друг в друга, сливаться, ненасытно дышать друг другом... Оттого такими жадными были губы княжны, оттого так яростно впивались и почти душили Чернаву. Это был поцелуй-мучение, поцелуй-укус, Всеслава словно пыталась насытиться им впрок, на годы вперёд... Как в последний раз терзала она Чернаву исступлёнными, почти злыми, отчаянными губами, ныряла в податливую, горячую глубину, почти не давая той вздохнуть. Но Чернаве и не хотелось дышать без неё — уж лучше задохнуться сейчас, чем жить в разлуке... Рука Всеславы властно рванула вверх подол её сорочки, и Чернава, помогая ей с отчаянной готовностью и ответным желанием, совсем стянула её с себя. Её колени раскрылись, а внутри всё было уже готово — изнывающее, истекающее соками и горячо ёкающее. Вспыхнувший светом «кинжал» вонзился, и невыносимая сладость хлынула внутрь неистовыми толчками. Сияющее древо любви развернулось, оплело их узором ветвей.       — Сильнее... Крепче, — умоляла Чернава.       Ей даже хотелось грубости — чтобы Всеслава вонзалась в неё жёстче, яростнее. Чтобы кинжал был лютым, безумным, чтобы пронизывал её плоть бешено и безжалостно. А чтобы крик не рвался наружу, она закусывала угол подушки.       Любомиру тоже не спалось этой ночью. Отцовский отказ, словно беспощадный удар топора, обрубил возможность счастья, и княжича словно жизненная сила покинула, внутри всё погасло: способность радоваться, дышать полной грудью, смотреть в будущее. Невеста княжеских кровей... Он заранее ненавидел этих девиц, которые были пресными, обычными. Ничто не могло сравниться с янтарным огнём очей той, по кому истомилось его сердце... И не только сердце.       Любомир накинул плащ и вышел в сад. Дождь ещё крапал, ветер тревожно качал ветки деревьев, срывая с них листву. Подняв наголовье, княжич побрёл по тёмным тропинкам, то и дело поскальзываясь. Он выбрался на вымощенную булыжником дорожку, и идти стало проще — так хотя бы ноги не скользили. Темень кромешная...       Нет, не мог остудить холодный дождь огня его сердца. Ничем это пламя не потушить, ничем не сбить. Утолить его могла только лесная кудесница, только ласковый янтарь её глаз мог исцелить эту тоску. Она уже так долго жила у него под боком, что он почти свыкся с мыслью о неизбежности их соединения. Терпеливо ждал Любомир, пытаясь разжечь в её сердце ответный огонь, и она ласково улыбалась, но никогда не отвечала на пожатие: её рука оставалась безвольной и только принимала его страстный обхват. Но и не отвергала, и он жил надеждой, что однажды эти руки поднимутся и лягут объятиями на его плечи и шею.       Бубенцы её голоса были способны среди осеннего холода воскресить золотую круговерть солнечных зайчиков, а её смех щекотал сердце тёплым летним ветерком. И вот — отцовское «нет» всё обрубило, и стало нечем дышать. И незачем.       Любомир вдруг заметил какой-то свет в одном из окон дворца, погружённого в сонный мрак. И это окно принадлежало опочивальне Чернавы! Княжич нахмурился, вглядываясь... Может, кудеснице не спалось, и она зажгла светоч? Нет, для масляного светильника свет был слишком ярким и мощным, необычным, с цветными переливами. Волшба? Да, похоже... Над чем же чародейке вздумалось колдовать-волхвовать среди ночи?       — Нет, не моего ума дело, — сперва осадил себя Любомир.       Но свет манил, чаровал разноцветными сполохами. Он словно дышал, то вспыхивая ярче, то тускнея, и его отблеск озарял поднятое к окну лицо княжича, отражаясь в глазах переливчатыми искорками. Любомира необъяснимо тянуло к нему точно какой-то колдовской силой... Ну, оно и верно — волшба ведь. Зачарованный им, княжич не смог удержать своих ног, которые направились во дворец.       Тихо ступая, он подкрался к двери опочивальни. Где-то в глубине души виновато ёкало: нехорошо ведь подсматривать! Но свет манил неудержимо, пробиваясь в щель под дверью, играя красками, перетекающими одна в другую — то малиновый оттенок, то жёлтый, то голубоватый, то алый. Рука Любомира взялась за дверную ручку и очень осторожно приоткрыла...       Его потрясённому взгляду предстала постель, на которой сплелась в объятиях пара обнажённых девушек — темноволосая и светловолосая. Он даже не сразу понял, кто это: их кожу оплетали колдовские узоры, которые и излучали этот свет, преображая лица и делая их удивительными и чужими, неузнаваемыми. Темноволосая была снизу, обхватывая раздвинутыми ногами бёдра верхней девушки, светловолосой, а та двигалась недвусмысленным образом — как мужчина, овладевающий женщиной. Но... чем? Чем она орудовала в нижней девушке, что вонзала в неё так страстно и решительно? Не мог же у неё быть... Нет, их соединяло нечто сияющее, погружённое в тела обеих — от него-то и исходили, расползаясь по коже, эти узоры. Верхней девушке завитки оплетали живот, поясницу, грудь и плечи, заползали даже на горло, а нижняя сияла вся целиком.       Светловолосая девушка замедлила свои движения и жадно приникла к губам темноволосой. Та обнимала её, гладила спину, и на одном из её тонких запястий Любомир узнал украшение Чернавы. Увиденное не складывалось в его сознании в единую картину, он просто ошарашенно смотрел на их взаимные ласки, и до его ушей долетали влажные звуки поцелуев и страстное дыхание. Снова бёдра верхней девушки начали свои напористые движения, а нижняя закусывала угол подушки, чтобы не кричать. Взгляд Любомира был прикован к её лицу, он не мог поверить, что это... кудесница. Свет изменил её черты, но обручье принадлежало ей.       — Всеславушка... Ещё... Сильнее, крепче, — простонала она.       Нет, это не голос Чернавы, нет. Он не хотел в это верить, а имя сестры, сорвавшееся с губ девушки так томно и нежно, так призывно и любовно, точно обухом по голове его оглушило. Вот уже всё у него было для единой картины: колдовской свет, обручье на руке, имя сестры — а он, оглушённый, всё никак не мог уместить это целиком в своём сознании.       — Горлинка моя, голубка моя ненаглядная, — хрипловато прорычала светловолосая девушка. — Не могу насытиться тобою... Чернавушка моя...       Это имя наконец вонзилось в него последним ударом, и он, спотыкаясь и не видя дороги, вслепую поплёлся прочь.       В себя его привели холодные капли дождя, которые намочили его волосы и лоб, и он провёл руками по лицу, почти не чувствуя прикосновения своих ладоней: кожа будто онемела. Здесь, вдали от колдовского света, его голова понемногу начинала соображать, а там, у двери, он просто ошалело стоял и ничего не понимал. Может, эта сияющая волшба оказывала на него такое воздействие — сковывала по рукам и ногам и даже самой способности мыслить его лишала? Всё у него было: оба имени, свет, украшение на руке — а он стоял с разинутым ртом и не мог сложить два и два. Это было жуткое ощущение — так, наверное, и сходят с ума: глаза видят, уши слышат, а голова увиденное и услышанное осознать не может, и оно просто громоздится в кучу, в которой ничего не разберёшь.       Там, снизу была она, лесная колдунья... А Всеслава её... Но чем, чем?! В соединении двух тел не разглядеть было, чем именно сестра орудовала, на что насаживала кудесницу, но оно явно доставляло Чернаве удовольствие. «Всеславушка...» Так сладко не могла стонать женщина, которой не нравится то, что с ней делают. И женщина, которой не по нраву творимое с нею, не станет просить «ещё, сильнее, крепче».       Капли дождя набрякли на ресницах, и Любомир их сморгнул, зажмурился. Перед мысленным взором стояла эта картинка, и ничем отогнать её от себя было невозможно. Она затмевала собой восхитительный, нежный и очаровательный образ, который он так любил, которым так восторгался... Кудесница уже не была загадочной, неземной и удивительной, она стала обычной — такой же, как все женщины. Как любая другая женщина, она раздвигала ноги и позволяла в себе орудовать... И стонала сладостно, как самая обычная женщина, которой крепко вставили.       Конечно, если бы свадьба состоялась, Любомир сделал бы то же самое и познал бы её как женщину, но между «делать самому» и «видеть, как делает другой» была огромная пропасть разницы. Просто чудовищная разница — владеть женщиной и стать свидетелем того, как её насаживают на неведомое сияющее орудие! И ей это нравится, она отдаётся и стонет, гладит спину и раскрывает уста навстречу поцелуям.       Что-то умерло в нём, ушло юношеское восхищение, восторженное отношение. Лесная кудесница, колдунья с огненно-янтарными глазами и солнечными бубенцами голоса оказалась... просто женщиной.       Нет, он не разлюбил её. При всей пошлости того, что происходило, он не мог сказать, что она стала ему не нужна и нежеланна. Он не мог жестокой рукой скомкать её образ и вырвать из сердца, заставить его разлюбить её было не под силу ничему и никому. Он любил её недосягаемой чародейкой — продолжал любить и обычной женщиной из плоти и крови, с человеческими телесными желаниями. Вот только она его, похоже, не любила. А обскакала его в этом сестрица Всеслава: пока он вздыхал да восторгался, не смея зайти дальше пожатия руки, она зашла дальше некуда... А он-то думал, гадал, почему сестрица отдалилась, почему стала чужой!.. А оно — вон оно что, оказывается...       Любомир пробрался в погреб, где хранилось могучее хмельное зелье, одна ложка которого валила с ног. Ему срочно требовалось забыться, заглушить эту боль хотя бы на время.       А Чернава с княжной так и заснули вместе в одной постели — нагие, сплетённые в объятиях. Первой, ещё задолго до рассвета, проснулась Всеслава; приподнявшись на локте, она в утренних сумерках любовалась спящей возлюбленной, а её палец невесомыми движениями нежно повторял в воздухе очертания милого лица. Но не касался, чтоб не разбудить.       Княжна выскользнула из постели и надела сорочку, но замерла, заметив небольшую щель приоткрытой двери. Она точно помнила, что плотно закрывала её за собой, когда пришла ночью к Чернаве. Может, сквозняком приоткрыло? Озадаченно нахмурившись, Всеслава напоследок обернулась на спящую Чернаву и бесшумно покинула опочивальню.       Обычно они не предавались любви в стенах дворца, но в этот раз отчаяние владело ими. Им недолго осталось наслаждаться друг другом, дорог был каждый миг, а их летние неторопливые и беззаботные свидания теперь казались роскошью. Седмица... Всего семь дней им осталось, а дальше — неизвестно, что будет.       Когда Всеслава, одевшись и убрав волосы, пришла поздороваться с матушкой, та выглядела обеспокоенной и огорчённой. Оказалось, братца Любомира с утра пораньше обнаружили в погребе мертвецки пьяным: он налакался того сногсшибательного зелья, которое получилось у Чернавы из медово-ягодного лакомства, заготовленного матушкой на зиму. Матушка тогда расстроилась из-за испорченных заготовок, а вот отец сказал смущённой кудеснице: «Ничего больше не трогай, ничего не меняй! Оставь так, всё прекрасно!» Да уж, сила хмеля в том напитке вышла такая, что одной ложкой могла богатыря уложить.       — Это он из-за отказа отца расстроился, — вздохнула княгиня Здерада. — По правде сказать, я бы его на свадьбу с Чернавушкой благословила: она мне самой как дочка стала, полюбилась мне... Но — обычай, будь он неладен! Мне-то всё равно, из какого она сословия, и на неравный брак я бы закрыла глаза — ради Любомирушкиного счастья. Но отец рассудил иначе... Что ж, он князь, ему виднее.       Всеславу так и подмывало рассказать матушке всю правду — всё как на духу! Ведь Чернава доверилась ей, поведала откровенно о произошедшем с ней в лесу. Её родная родительница этой правде не поверила и выгнала Чернаву из дома, а матушка Здерада и выслушала, и поняла, и приютила утратившую доступ в родной дом девушку. Матушка Здерада — добрая, любящая, сердечная, мудрая, неужели она не поймёт?! Ведь поняла же и полюбила совсем не родную ей Чернаву — неужели её сердце закроется от кровной дочери Всеславы, отвергнет и отвернётся?       — Что ты так смотришь, дитятко? — спросила матушка. — Про сватовство думаешь? Ежели по правде сказать, не хотелось бы тебя принуждать, ох, не хотелось бы! Но ты нас с отцом тоже пойми: разве хорошо будет, ежели ты так старой девой и останешься? Это ты-то — умница и красавица! Чтобы такая девушка — и никому не досталась? Разве это справедливо, разве правильно?       Всеслава упала на колени, сжала руки родительницы.       — А разве правильно и справедливо отдавать меня за нелюбимого, за постылого?! Разве справедливо делать меня несчастной?       Матушкина рука легла ей на голову, погладила.       — Дитятко, не горюй... Говорят, княжич этот хорош. Авось, полюбитесь вы друг другу.       — Матушка! — вскричала Всеслава. — Да никто мне не полюбится... И не может полюбиться!       — Почему же, дитятко? — удивлённо вскинула брови матушка.       — Потому что я... уже люблю. — И Всеслава, уронив голову на колени родительницы, безмолвно зарыдала — только плечи вздрагивали да лопатки ходуном ходили.       Родительница подняла её, заглянула в лицо, взяв за подбородок:       — Что ж ты раньше-то молчала, дитятко! Любишь? Да неужто? И кого же?       Мокрые ресницы Всеславы дрогнули, две слезинки скатились по щекам.       — Матушка... Пообещай, что никому не скажешь.       — Всеславушка... Неужто женат он?! — ахнула матушка.       Княжна испустила долгий, усталый выдох.       — Нет, матушка, дело не в этом...       — А коли не женат, то за чем же дело встало? — недоумевала родительница. — Честным пирком — да за свадебку!       Княжна покачала головой.       — Не может тут быть свадебки, матушка...       — Что, тоже не того сословия? — попыталась угадать княгиня. И покачала головой: — Ох, угораздило же вас с Любомиром...       Всеслава набрала воздуха в грудь, выдохнула.       — Матушка... Я люблю Чернаву.       Та заморгала, не сразу поняв.       — Ка... какую Чернаву? — даже заикнулась она.       — Чернаву Евтихиевну, кудесницу. Вот ты и знаешь правду. — Всеслава закрыла глаза, вжалась лбом в матушкину руку.       У той всё ещё не укладывалось в голове:       — Как это ты её любишь? Как такое может быть? А, должно быть, ты её как подругу любишь?       У Всеславы вырвался рык.       — Не как подругу! Как женщину я её люблю... И у нас с нею уже всё было!       — Что было? — еле слышно пробормотала матушка, прижимая руку к колотящемуся сердцу.       — Всё, — устало сказала Всеслава. — Что бывает между мужем и женой на супружеском ложе, то и у нас с ней было.       Матушка, обомлев, сидела с прижатыми к губам пальцами и смотрела на Всеславу потрясённо. Потом её взгляд опустился и застыл, а руки упали на колени.       — Матушка, молю тебя, только никому не рассказывай, — обнимая её колени, шептала княжна. — И не отворачивайся от меня, не отталкивай! Вот такая она, правда... Тяжело бывает её понять и принять, но Чернавушкину правду ты ведь приняла... Неужели мою отвергнешь?!       Похолодевшая рука княгини легла на лоб дочери и надавила, отстраняя.       — Ступай... Ступай, дитятко. Съезди на прогулку, а мне подумать надобно.       Всеслава, со слезами глядя на неё, поднялась.       — Хорошо... Только не губи... Не выдавай нас с Чернавушкой. И не отталкивай... Только ты и можешь понять, больше некому!       — Ступай, — снова проронила Здерада.       Её брови сдвинулись, а в застывшем взоре проступила горечь. Всеслава, пятясь, отступила от неё, а потом стремительным шагом вышла. А княгине подумалось вдруг, что у сына и дочери поступь одинаковая — можно за двух братьев принять.       А Всеслава быстро шагала по дворцу. Зайти к Чернаве, сказать, что матушка всё теперь знает? Да, надо бы предупредить... Нехорошо вышло, даже не посоветовалась с ней об этом — просто взяла и выложила всё матушке в отчаянном порыве. Княжна направила свои шаги к опочивальне девушки, приоткрыла дверь — та всё ещё крепко спала. Всеслава не стала её будить, тихонько закрыла дверь и пошла к себе — переодеваться для верховой прогулки.       Любомир проснулся поздно — у себя в опочивальне. Последнее, что он помнил — погреб, откупоренный кувшин с хмельным зельем, выпитая единым духом чарка... И темнота.       Чувствовал он себя на удивление неплохо: ни похмелья, ни пересохшего рта, даже голова не болела. А что, отличное зелье. Хоть и с ног валит, да зато последствий неприятных не оставляет.       Сев на постели, он позвал слугу и попросил дать ему умыться. Голода он не чувствовал, поэтому выпил только кваса. Хотелось проветриться, и он велел седлать коня. Дождя сегодня не было, хотя солнце и пряталось за облаками.       Вскочив в седло, Любомир поскакал куда глаза глядят. Езда верхом его взбодрила, а о ночном зрелище не хотелось думать. Картинка уже несколько поблёкла, стала не такой подробной, хотя сердце ещё ныло болью: Чернава... Чернавушка, кудесница лесная. Где же очи твои огненные, где смех бубенчатый? Неужто ушло всё за серую пелену этих осенних туч?       Нет, ничего не ушло: вот она, светловолосая девушка, которая его кудесницу насаживала на сияющее орудие... Волосы её уже были убраны в узел, голову покрывала шапка, и скакала она на своём коне с вольным ветром наперегонки. Любомир свистнул, и она обернулась, но не замедлилась — продолжала скакать вперёд. Он пустил коня за ней, уже почти нагнал, но сестра всё равно вырвалась и обогнала его.       У реки Всеслава остановила коня и спешилась. Встав у кромки воды, она глядела вдаль, на подёрнутый туманной дымкой осенний лес.       — И как долго у вас это с Чернавой? — Любомир соскочил с седла и тоже подошёл к воде.       Всеслава сдвинула брови.       — Что — это?       Брат хмыкнул.       — А то ты не знаешь...       Она повернулась к нему, подошла почти вплотную.       — Ну, допустим, знаю. А вот откуда знаешь ты?       Любомир подобрал камушек, бросил блинчиком. Тот отскочил пару раз и булькнул в воду.       — Гулял в саду, увидел свет в окне Чернавы. Дверь приоткрыл, заглянул... А там — вы с нею.       — Ты посмел подглядывать?! — гневно сверкнула Всеслава глазами. — Какого лешего ты вообще полез к ней в опочивальню? Зачем?       — Говорю же — свет увидел.       Они помолчали, глядя в туманную даль. Всеслава жевала сорванную травинку, Любомир бросал камушки.       — Так что же — давно? — повторил он наконец свой вопрос.       — Всё это время, — ответила она, щурясь вдаль. — С самого начала, как только она появилась.       Любомир засопел, заскрежетал зубами.       — Зачем? Зачем она тебе понадобилась? Я её люблю, а тебе — только позабавиться... Замуж вон выйдешь — и поминай тебя как звали!       Ледяным огнём сверкнули глаза Всеславы. Вцепившись рукой в его кафтан на груди, она крепко дёрнула брата.       — Рот закрой! — рявкнула она. — И не смей рассуждать о том, чего не знаешь... Ты мне в душу заглядывал? В сердце смотрел? Нет. Вот и помалкивай.       Любомир рывком высвободился, отбросив руку сестры.       — Ты её... топчешь, а я должен помалкивать?       — Я. Её. Люблю, — раздельно проговаривая слова, отчеканила Всеслава. — И она любит меня. И замуж я не собираюсь.       — Любит она, — покривил губы в усмешке Любомир. — Вам всё равно с нею вместе не быть — жениться ведь на ней ты не сможешь. А замуж пойдёшь как миленькая — у батюшки не забалуешь. А не пойдёшь — вековушей вековать станешь, кому старая дева нужна?       — Тебе на ней тоже не судьба жениться, — двинула бровью Всеслава. И добавила: — У батюшки ведь не забалуешь, да?       — Отец ещё может передумать, — не сдавался Любомир. — А вот тебе с ней свадьбы не сыграть, потому как нет такого закона, чтоб девка на девке женилась.       — Всё равно она моя, — твёрдо сказала Всеслава. — А тебе ничего не светит, братец. Не любит она тебя.       — Так чего ж она тогда мне голову морочила, коли не любит? — Любомир сердито швырнул камень, но блинчика не получилось — тот булькнул в воду сразу.       — Боялась тебя обидеть, огорчить, — вздохнула Всеслава. — Ты ей всё-таки дорог — как брат.       — Брат! — с горечью воскликнул Любомир. — Но я-то совсем о другом думал, когда она на меня глазами своими огненными смотрела, говорила со мной, улыбалась мне! Что ж у вас, у баб, всё так запутано-то? Говорите одно, думаете другое, чувствуете — вообще третье! Не понять мне вас!       — Я говорила ей, что следует тебе правду сказать, а не обнадёживать. — Всеслава подобрала камушек и запустила блинчик — он отскочил три раза и утонул. — Не раз говорила. Но она боялась тебя огорчить.       Любомир сел на жухлую осеннюю траву, отцепил от пояса баклажку с разбавленным хмельным зельем: одна ложка на флягу воды. Сделав глоток, протянул баклажку сестре.       — Будешь? Это Чернавино зелье, я его водой развёл. А то в чистом виде его пить небезопасно — можно вмиг перебрать.       Всеслава присела рядом, взяла флягу, отпила, усмехнулась.       — Да, начудила Чернавушка с матушкиными ягодами в меду...       — Но вещь-то отличная вышла! Можно пить без похмелья, и голова наутро болеть не будет. — Любомир сделал ещё глоток, причмокнул. — Водой, конечно, разбавлять надо... А то оно смерть какое забористое! Его только понюхаешь — и уже пьян!       — Испробовал на себе? — усмехнулась Всеслава.       — Да, было дело...       Всего от нескольких глотков холодное осеннее утро стало почти по-летнему тёплым, даже небо перестало казаться серым и угрюмым. В этих местах они втроём летом рыбачили, и Чернава варила свою походную уху с крупой и овощами — простую, вкусную, согревающую сердце.       Когда в каждом из них сидело по половине фляжки, Любомир слегка заплетающимся языком выговорил:       — Слушай, сестрёнка... Вот вспоминаю я нашу прежнюю жизнь, и так становится... горько на душе! Жили мы с тобой, с детства дружили, не тужили, души друг в друге не чаяли, пока эта чародейка не появилась... И между нами — будто чёрная кошка пробежала... Слушай... сестрица! Неужто мы с тобой... из-за бабы поссоримся, а?       Всеслава, веки которой тоже отяжелели от хмеля, устремила указательный палец ему в лицо:       — Не называй её бабой, брат. Она не баба, а самая прекрасная на свете девушка.       Любомир с рычанием встряхнул головой, вцепился в волосы руками. Закрыв глаза и подрагивая веками, он с болью проговорил:       — Самая прекрасная... И не выбросишь из сердца, не забудешь! Как же ты меня, сестрица, обставила... Увела её у меня...       Всеслава опустила руку на его плечо.       — Братишка... Во-первых, она твоей и не была, поэтому никто её У ТЕБЯ не уводил. Это раз. — Она глубоко вдохнула через нос, выдохнула и продолжила: — А во-вторых, сердцу не прикажешь. Увидела её — и сразу полюбила. И ничего с собой поделать не могла. Это — два.       — Будет и три? — с хмельным прищуром посмотрел на неё княжич.       Всеслава кивнула.       — Будет. Три — её сердцу тоже нельзя приказать. Нельзя заставить её любить того, кого её сердце не выбирало. И если она полюбила меня — значит, так было суждено. Это был выбор её сердца. Вот так-то.       — Она меня ещё... ик! полюбит! — пьяно взревел Любомир, покачнулся и упал на траву.       — Это вряд ли, братец, — усмехнулась Всеслава. — Пойми, я не хочу с тобой враждовать и ссориться. Но Чернавушка — моя и точка. Люблю её. И никому не отдам, даже тебе.       Любомир что-то невнятно прорычал, фыркнул по-лошадиному губами и впал в хмельное забытье. Всеслава перевернула фляжку, но оттуда упала только одна капля.       — Надо было побольше зелье водой разводить, а то назюзюкался опять, — хмыкнула она и похлопала бесчувственного брата по ноге.       Тот не ответил даже мычанием. Он был бесчувственный, как камень.       А Чернава, проснувшись, увидела над собой склонившуюся княгиню Здераду и натянула одеяло до подбородка: после любовного слияния с Всеславой она так и уснула нагишом.       — Надо поговорить, Чернавушка. Можешь не вставать. — Княгиня присела на постель и устремила на Чернаву серьёзный, невесёлый взор.       Девушку пробрал мороз по коже: ещё никогда добрая княгиня Здерада не смотрела на неё так пронзительно, с печалью, горечью и укором.       — Всеслава мне всё рассказала о вас, — проговорила та. — Не буду вас ругать и отчитывать. Князю тоже ничего не расскажу. Но эти ваши... дела должны прекратиться. Пойми, я не запрещаю вам быть подругами и сёстрами, но... всё остальное, — княгиня выделила эти слова особым нажимом, — вы больше не должны продолжать. На будущей седмице приедут сваты. Авось, сложится всё удачно, и Всеслава выйдет-таки замуж, а то засиделась в девках совсем, неловко уж перед людьми.       Нутро Чернавы то морозом обдавало, то жаром, пальцы заледенели и тряслись мелкой дрожью. В глазах поплыла солёная пелена.       — Не думала я, когда тебя у нас приютила, что такое выйдет, — покачала головой княгиня. — Не заставляй меня жалеть о том, что оставила тебя у нас жить. Я к тебе с добром отнеслась, сердцем прикипела, как к дочери родной, а ты... А вы с Всеславой такое вытворяете. Стыдно!       Чернава закрыла лицо руками и давилась горькими всхлипами. Она чувствовала себя неблагодарным чудовищем.       — Мне некуда идти, госпожа, — простонала она.       — Я тебя и не гоню, дитя моё, — уже мягче молвила княгиня. — Просто уважай приютивший тебя дом и веди себя достойно.       С этими словами Здерада покинула комнату, а Чернава упала на постель, уткнулась в подушку и зарыдала в голос.       Когда слёз не осталось, а голос совсем охрип, она поднялась и стала одеваться. Служанки больше не бегали за ней кто с рубашкой, кто с полотенцем: Чернаве неловко было принимать такое обслуживание, и она выпросила себе больше самостоятельности. От завтрака она отказалась, только кваса выпила. Около часа она занималась изготовлением колдовской пряжи, потом принимала больных: люди уже знали, что в княжеском дворце обитает могущественная кудесница, которая помогает при хворях. Когда у неё наконец настал перерыв во врачевательских делах, она наведалась на конюшню: лошадей она тоже лечила. К счастью, все животные были здоровы, но зато она узнала, что Всеслава ещё рано утром уехала на прогулку, но до сих пор не возвращалась, а время уже близилось к обеду. Любомир тоже куда-то уехал — и пропал.       Чернава попросила оседлать ей коня: у неё было тревожное предчувствие. Бросив перед собой клубочек колдовских ниток, она попросила:       — Клубочек, клубочек! Приведи меня к Всеславушке моей.       Клубок шустро покатился, подпрыгивая на кочках, а Чернава ехала за ним. Он привёл её на берег реки — в те места, где они летом рыбачили с княжной и княжичем. По берегу бродили два коня, Любомир лежал на траве, а Всеслава сидела неподалёку от него, согнув одну ногу в колене и опираясь на неё рукой.       — Всеславушка! — воскликнула Чернава тревожно, соскакивая с седла. — Что случилось? А Любомир почему на земле лежит? Он... захворал?       — Ничего, голубка моя, не пугайся, — ответила княжна. — Всё с ним прекрасно, здоров, как бык.       Разговаривала она как-то странно, с трудом ворочая языком — никогда Чернава не слышала от неё подобной речи, да и глаза у неё были какие-то осоловелые, мутные. Чернава осторожно потрясла княжича за плечо, но тот не ответил, только промычал что-то. На земле валялась пустая баклажка, от которой пахло хмельным зельем.       — Да вы пьяны оба в дымину! — выпрямившись и сердито подбоченившись, воскликнула Чернава. — Я там беспокоюсь, а они тут бражничают!       — Лапушка... Ягодка моя, — проговорила Всеслава, покаянно прижимая руку к груди. — Прости... Братец твоё зелье сногсшибательное водой развёл... Да всё равно крепковато вышло. Перебрали мы малость, да...       — Да вы не малость перебрали, а основательно набрались, — покачала головой Чернава.       — Боюсь... Боюсь, что ты права, ягодка.       Всеслава попыталась подняться на ноги, но ей не сразу это удалось, поэтому она сперва встала на четвереньки, а потом, уцепившись за руку Чернавы, выпрямилась. Её качнуло, и она обняла девушку за плечи.       — Ох, милая... Ну и коварное зелье ты сварганила, — с тихим смешком сказала она. — Оно вроде поначалу так легко пьётся... Будто ты и не хмелеешь сам, а просто мир вокруг тебя меняется... Добреет, теплеет, светлеет. А сам ты — трезвёхонек... А потом — хлоп! А земля-то под ногами качается... И ты понимаешь, что ты — вдрызг... И валишься наземь, как камушек неживой.       — Ох, — вздохнула Чернава. — Перемудрила я тогда с волшбой, да, каюсь. Не совсем удачно получилось...       — Да ты что, лапушка! — вытаращила глаза Всеслава. — Какая же это неудача? Это прекраснейшее произведение твоего... колдовского искусства. Я тебя уверяю: всем... очень понравилось.       — Надо будет как-нибудь сделать протрезвляющее зелье, — проворчала Чернава. — А то вы до сих пор такие... хорошие, что неизвестно, когда домой попадёте. Этот голубчик, — она кивнула на Любомира, — пожалуй, до вечера тут храпеть будет.       — Да нет, что ты, раньше глаза продерёт, — заверила Всеслава. — Оно уже потихоньку проходит... Хмель-то. Я ж почти как он была... А сейчас вот — даже стоять могу. Не совсем крепко, но могу.       Чернава вздохнула.       — Всеславушка... Твоя матушка мне сказала, что всё про нас знает. Она велела нам прекратить это...       Княжна помрачнела, уткнулась лбом в лоб Чернавы.       — Да, милая... Не могла я больше от неё таиться... Она же тебя выслушала, правду твою приняла... Кто же ещё поймёт, как не матушка! Вот я ей и открылась... Сваты эти... будь они неладны! Седмица... седмица осталась, а я не знаю, как быть...       — Я со своих смотрин в лес на весь день сбежала, — рассказала Чернава. — Гости и уехали, пока меня дома не было.       — Боюсь, мне этот способ не подходит, — вздохнула Всеслава. И, что-то вспомнив, болезненно поморщилась. — Голубка... Этот засранец... — Она устремила на брата осуждающий неприязненный взгляд. — Этот мерзавец нас видел. И он теперь тоже всё знает.       — Когда? — ахнула Чернава, зажав рот ладонью.       — Да минувшей ночью... Свет он в твоём окне увидел, вот и припёрся... в щёлочку посмотреть. — И Всеслава сердито сплюнула.       Чернава уткнулась в неё, устало закрыв глаза.       — Я чувствую себя зверем затравленным, — с горечью проговорила она. — Со всех сторон нас обложили...       Княжна сгребла её в крепкие объятия, прижалась щекой к щеке.       — Горлинка ты моя, рыбка ненаглядная... И хотела бы я тебя утешить, но не знаю, как. Самой тошно.       — Надо что-нибудь придумать, — сказала Чернава, хотя в голове и душе была полная пустота — ни единой мысли.       — Надо. Только пока не знаю, что. — Всеслава вжалась губами в щёку Чернавы. — А прекращать, как матушка велела, я ничего не буду. Как любила тебя, так и буду любить.       — Она нам только на ложе соединяться запретила, — вздохнула Чернава. — А подругами быть разрешила.       — Вот ещё, — хмыкнула Всеслава. — Я от тебя ни за что не откажусь, моя сладкая. Какие могут быть «подруги» после того, что у нас было?!       — Пристыдила меня княгиня, до сих пор душа горит, — призналась Чернава. — Она же меня приютила, я живу у вас, как дома... Совестно мне теперь...       Всеслава взяла её лицо в свои ладони, сверкнула яростными искорками в глазах.       — За что совестно?! За любовь? Как будто любить — это преступление какое-то! Не думай об этом, голубка. И матушку не слушай. Как любили друг друга, так и будем любить, сколько бы у нас времени ни оставалось.       — Бррр... эмм-брррр, — раздалось с земли.       — Чего ты там мычишь? — бросила Всеслава насмешливый взгляд на брата.       — Ффффэ... Умммм, — последовал ответ.       — Я не понимаю язык камней, — усмехнулась княжна. — Когда по-человечески сможешь разговаривать, тогда и побеседуем. — И покачала головой: — Ох и зелье... Ну ты и чародейка, рыбка моя!       — Да я не хотела, оно нечаянно получилось, — смущённо засмеялась Чернава.       — Всё самое прекрасное получается нечаянно, — проговорила Всеслава, нежно скользя пальцами по очертаниям её лица. — Например, влюбиться в тебя... Я ведь тоже не думала, не гадала, что со мною это случится. А вот — случилось...       Чернава обняла её, положила голову на плечо. Гладя княжну по спине, она вздохнула:       — И я тебя тоже нежданно-негаданно полюбила. Сперва мне Любомир понравился, а потом тебя увидела — и всё, сердечко моё пропало. И не только ведь сердце отозвалось, но и... тело. — И Чернава, смущённо засопев, уткнулась в плечо Всеславы. — А к брату твоему у меня такого чувства не было.       — Вот так по-настоящему и любят — душой, сердцем и телом. — Всеслава приподняла лицо девушки за подбородок и накрыла её губы своими.       Во время их поцелуя снова раздалось пьяное протестующее «бррр... фффэ, мммэээ...», но они даже бровью не повели, слившиеся во взаимной ласке уст и крепких, нежных объятиях. Возможно, Любомир и слышал их разговор сквозь свой хмель, да язык ему зелье могучее узлом завязало.