Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Истекала седмица, а Всеслава с Чернавой так ничего пока и не могли придумать — как с надвигающейся бедой быть, как несчастью противостоять. Любомир был мрачен и задумчив, а потом и вовсе отдалился, рьяно занявшись помощью отцу в делах государственных. Шла постройка крепостей приграничных, нужно было руководить доставкой дерева, камня и прочими связанными с возведением защитных твердынь делами. Вот княжич и окунулся в работу, дабы отвлечься от невесёлых дум и попытаться преодолеть свою любовь безответную, исцелиться от своего недуга сердечного. Праздность способствует нехорошим помыслам и на неразумные поступки толкает, потому он и старался себя загрузить трудами, столь важными для защиты княжества от врагов. И государству польза, и ему страдать некогда.       А тем временем стало известно, что сваты прибывают в пятницу вечером. Утром этого злосчастного дня, несмотря на моросящий дождик и неприятный холодный ветер, Всеслава отправилась на прогулку верхом, а Чернава осталась страждущих хворями принимать. Не могла она отказать людям, которых мучили недуги. Лечила она просто касанием руки с обручьем — и сразу больному становилось легче, а вскоре он поправлялся совсем. Сегодня было особенно много хворых детишек, которым Чернава уж тем более не могла отказать в помощи.       Когда поток больных на время иссяк, Чернава отправилась на поиски уехавшей Всеславы. Слугам она велела отвечать новым страждущим, если те придут, что целительница примет их вечером.       Конь был готов, и Чернава села в седло. Верхом она ездила в женском наряде, только под длинную рубашку портки с сапожками надевала. Поверх рубашки ввиду холодной погоды она надела меховую безрукавку, затянулась кожаным поясом, а на плечи себе накинула плотный шерстяной плащ с наголовьем. Бросив перед собой клубочек, она попросила:       — Веди меня к Всеславушке моей...       Клубок привёл её к охотничьему домику, где они с княжной сливались в любовных объятиях. Заводя коня в стойло, Чернава увидела в соседнем стойле и коня княжны. Значит, она здесь... Но почему одна уехала, почему с собой не позвала? Ведь время их истекало, дорого было каждое мгновение, проведённое вместе.       В домике топилась печь, а княжна сидела за столом, поставив перед собой посеребрённое медное зеркало. Её брови были сдвинуты, рот сурово сжат, а напряжённый взгляд устремлён на собственное отражение. Чернава тихо вошла и остановилась, с недоумением глядя на Всеславу. Зачем ей зеркало? Не приехала же она сюда, в самом деле, чтобы просто сидеть и смотреться в него?       — Всеславушка, — позвала она негромко.       Княжна вышла из своей задумчивости. Коса её падала ей на плечо, волосник с жемчужинками лежал на столе. Теребя свои волосы, она вздохнула, и Чернаве стало не по себе от её взгляда, омрачённого невесёлыми думами.       — Уехала сюда, чтоб никто не помешал, — проговорила она.       Нутро Чернавы сжалось, виновато ёкнуло.       — Прости, коли помешала, — печально, еле слышно проронила она.       Княжна поднялась на ноги, подошла, взяла Чернаву за плечи.       — Нет, голубка. Даже хорошо, что ты здесь. Поможешь мне.       Её глаза мерцали отчаянной решимостью, от которой у Чернавы сердце сжалось и заледенело.       — Я рада помочь, Всеславушка, но в чём? — пробормотала она.       Руки княжны соскользнули с её плеч, снова принялись теребить косу. Она подошла к столу, развернула льняной свёрток, лежавший около зеркала. На ткани тускло заблестели ножницы и бритва, рядом с ними лежала костяная расчёска. Пальцы Всеславы коснулись кольчатой рукоятки ножниц, тронули ручку бритвы, пробежали по зубьям расчёски, а потом снова уцепились за кончик косы — золотую, пышную, изогнутую красивым завитком кисточку.       — Что ты задумала, Всеславушка? — холодея, пролепетала Чернава.       — Думала я, думала, как нам быть, как сватов прогнать, чтоб свадьба не состоялась, — проговорила княжна задумчиво, поглаживая свою косу. — И надумала... Ничего больше в голову не приходит, как только вот это... — Она взяла ножницы, просунула пальцы в кольца, пощёлкала. — Нужно, чтобы я им не понравилась. Придётся мне, солнышко моё, с волосами расстаться.       — Нет! — горестно вырвалось у Чернавы. Она прижала дрожащие пальцы к губам и стояла ни жива ни мертва.       Княжна держала одной рукой косу, второй — ножницы, и глаза её сверкали сурово, решительно и непреклонно.       — Ради тебя, голубка, ради любви нашей я на всё пойду, — сказала она глухо. — Что за девица-красавица без косы? Конечно, я им покажусь уродиной. А не уродиной — так не в своём уме, что меня тоже вполне устроит. В любом случае, они от такой невесты нос отвернут. И никакое сватовство не состоится... Будем мы с тобой и дальше вместе, горлинка моя любимая... Ты же меня не разлюбишь без косы?       — Всеславушка, что же ты такое задумала?! — заплакала Чернава. — Как же ты косу свою... отрежешь...       — Это — ради нас с тобой, — твёрдо, ласково повторила княжна. — Не плачь, милая. Я какую угодно цену готова заплатить, лишь бы с тобой быть, ненаглядная моя! Разве ты не сделала бы для меня того же самого?       — Я всё бы сделала, — обливаясь тёплыми солёными ручейками по щекам и вздрагивая от горестных всхлипов, пробормотала Чернава. — Косу твою жалко... Всеславушка, а может, не надо? Что-нибудь другое придумаем...       — Времени нет другое выдумывать, — жёстко ответила княжна. — Сегодня вечером гости прибывают. У тебя есть мысли получше?       Чернава помотала головой, отчаянно кусая пальцы обеих рук.       — Значит, остаётся это. — Княжна с грустной нежностью взглянула на размокшую от слёз Чернаву, подошла, ласково взяла за плечи, спросила настойчиво: — Будешь же меня любить без косы?       Та обвила её шею неистовыми объятиями, разрыдалась:       — Буду... Какую угодно тебя любить буду, лишь бы живая-здоровая была... Лишь бы со мной...       Всеслава крепко прижала её к себе.       — Вот и не плачь, горлинка, успокойся. Поцелуй меня, счастье моё.       Их губы слились исступлённо и жарко — словно на десять лет вперёд. Потрескивал в печке огонь, мерцая отражением в отполированном медном зеркале, Чернава всем телом вжималась в княжну, обнимала отчаянно и цепко, а её раскрытые губы принимали страстный натиск уст Всеславы и отвечали столь же горячо. Лишь на миг они оторвались друг от друга — чтоб воздуху глотнуть. Чернава выдохнула:       — Люблю тебя, Всеславушка... Ладушка, единственная...       И снова они нырнули в поцелуй. Опять, как в ту ночь, терзала Всеслава губы Чернавы своими, и это длилось, наверное... миг. А может, и вечность. Вынырнув из этого слияния, они тяжело, взволнованно дышали; Всеслава гладила разгорячёнными ладонями лицо Чернавы, стирала мокрые ручейки с её щёк.       — Не плачь, горлинка... Соберись с духом. Я сама хотела это сделать, но если ты мне поможешь, будет лучше. Хорошо, что ты пришла сюда... Значит, так должно быть, это правильно.       — Сердце меня привело, — всхлипнула Чернава.       Всеслава приложила ладонь к её груди.       — Самое любимое на свете сердечко, — сказала она нежно.       Но долго не могла Чернава унять дрожь и слёзы, чтобы взяться за ножницы. Она касалась их и отдёргивала руку, как от раскалённого железа, а Всеслава обнимала её сзади и щекотала шею дыханием и губами.       — Давай, милая... Надо это сделать, чтобы мы могли быть вместе.       Она села на лавку и вложила ножницы в руку Чернавы, протянула расчёску.       — Я... Я не умею, — растерянно всхлипнула та.       — Подцепляй волосы расчёской как можно ближе к голове. Даже прижимай её к коже. И все волосы, которые над зубьями выступают, отрезай ножницами, — объяснила Всеслава.       — Откуда ты это знаешь? — Чернава шмыгнула носом, неловко вытерла рукавом (платок она забыла).       — Видела, как Любомира стригли в детстве, когда на коня в первый раз сажали, — улыбнулась княжна. — Вот именно так — под расчёску.       — Может, не надо так коротко? — неуверенно спросила Чернава.       — Наоборот, чем короче, тем лучше, — твёрдо ответила княжна. — Чтобы я уж наверняка показалась сватам некрасивой.       — А бритва зачем? — спросила Чернава, с опаской покосившись на лезвие.       — Для висков и затылка, — сказала Всеслава. — Всю голову — под расчёску, а виски с затылком — начисто обрить. Говорю же — чтоб наверняка. Если уж стричься, то так, чтоб точно добиться своего.       — Ой, — горестно вздохнула Чернава. — Ладно, я попробую... Но я никогда этого не делала... Может косо-криво получиться...       — Неважно, — чуть поморщилась Всеслава. — Я не прошу, чтоб ты меня красиво подстригла. Мне как раз и надо, чтобы было некрасиво. Что тут сложного? Расчёской подцепила — ножницами прядь обрезала. И всё.       Чернава колебалась. Тогда княжна распустила косу, взяла у неё ножницы и в несколько приёмов откромсала волосы — грубыми, но решительными и безжалостными движениями. Роскошные тяжёлые пряди, мерцая золотым шёлком, падали на пол при каждом щелчке ножниц, а Чернава тихо ахала и вздрагивала. Закончив, княжна улыбнулась:       — Так тебе полегче будет. Полдела я сделала, основную красоту срезала — дальше уже не так страшно.       Чернава, вытирая слёзы, сперва собрала с пола волосы — не могла по ним топтаться ногами. А потом опять расплакалась, и княжна усадила её к себе на колени.       — Ну, ну, голубка, — ласково успокаивала она. — Давай, ты сможешь! Должна смочь. Кто, кроме тебя? Ну, посмотри на меня, солнышко... Видишь? Я же не плачу. Мне и не жаль её совсем, косу эту... Будь она неладна. Ты мне гораздо нужнее, чем она. Без волос я проживу, а без тебя — нет.       Чернава, зажмурившись, дотронулась до волос Всеславы, неровно обрезанных примерно на уровне плеч — где-то короче, где-то длиннее. Она болезненно содрогнулась, и её рот защекотал поцелуй. С отчаянным всхлипом Чернава поймала его жадно раскрывшимися губами, и Всеслава, вздрагивая от наслаждения ресницами, запустила щекочущую ласку внутрь. Взаимная влажная нежность надолго соединила их вместе.       — Век бы от тебя не отрывалась, — шепнула княжна, заключительным кратким поцелуем приласкав губы Чернавы. — Но надо продолжать.       Она оказалась не так уж неправа: укороченные пряди срезать было не то чтобы совсем не жаль, но хотя бы уже не так болезненно для сердца. Своей рукой отрезав основную длину волос, Всеслава самое трудное взяла на себя, чем облегчила Чернаве задачу.       Чернава подцепила расчёской первую прядку над её лбом. Короткое, неуловимое движение ножницами — и прядь упала, тронув, тем не менее, сердце Чернавы уколом боли. Орудие для стрижки оказалось превосходно заточенным, отхватывало пряди с безжалостной лёгкостью. Всеслава, наблюдавшая за движениями Чернавы в зеркале, сказала:       — Умница, голубка моя. Только покороче надо. Прямо к коже головы расчёску прижимай.       Она взяла у Чернавы оба орудия и на уже срезанной прядке показала, насколько коротко нужно стричь. Чернава только горестно вздохнула. Она поняла, что хитростью оставить на голове возлюбленной хотя бы чуть-чуть побольше волос не получится: княжна следила за ней в зеркале и всё равно заставила бы дорезать не дорезанное.       Щёлк, щёлк, щёлк... Прядки падали, падали и слезинки Чернавы. Та, хмурясь и то и дело вытирая нос, трудилась, пока княжна не сказала с ласковым смешком:       — Опять ты платочек забыла, голубка. На.       Как в самую первую их встречу, она приложила платок к мокрой щеке Чернавы. Та улыбнулась и спряталась в нём лицом. Потом снова защёлкали ножницы, и постепенно из-под них выходил золотистый ёжик — как весенняя лужайка с ещё совсем коротенькой, едва пробивающейся навстречу солнцу травкой. «Некрасиво», — звучало требование княжны, но Чернава всё-таки старалась, чтобы волосы были острижены не клочковато, а более-менее ровно. Она сопела, пыхтела и делала работу со всем возможным усердием.       Когда была пройдена половина головы, она обессиленно опустилась на колени к Всеславе. Та обняла её, защекотала губами шею.       — Умница. Отдохни, моя родная.       Чернава, обнимая её за плечи одной рукой, второй поглаживала свежевыстриженный ёжик. Даже его она любила. Она любила Всеславу любой — всей душой, всем сердцем и телом.       А потом ей пришло в голову: может, волшба способна помочь и в этом деле? Снова вдохновенная рука с обручьем поднялась, и с кончиков пальцев начал струиться узор тонких сияющих нитей, накладываясь на полотна ножниц и зубья расчёски.       — Чародейка ты моя, — засмеялась Всеслава, догадываясь, что Чернава задумала.       — Что-то я сразу не додумалась, что можно и так попробовать, — сказала та. — Вся от слёз размокла, ничего не соображала...       — Горлинка ты моя, — с нежным состраданием вжалась в её щёку губами княжна. — Вижу, как нелегко тебе, радость моя... Но нужно это сделать. Не жалей моих волос, главное — нам вместе быть.       Чернава тем временем закончила оплетать орудия для стрижки плотным слоем сияющего узора — мелкого-мелкого, тонюсенького, филигранного. Лёгкий взмах руки — и они взлетели в воздух; расчёска уверенно двигалась по ещё нетронутому полю волос («некошеному» — такое сравнение приходило в голову), а ножницы щёлкали быстро-быстро, и их звук сливался в один сплошной стрекот. По сути, Чернава придумала волшебную машинку для стрижки, просто она не знала, что такие устройства когда-то и где-то будут существовать.       Таким волшебным способом со второй половиной головы Чернава справилась почти в мгновение ока. Колдовская «машинка» стригла не только очень быстро, но и гораздо ровнее, чем вручную. Заметив эту разницу, Чернава прошлась только что созданным ею волшебным орудием и по другой половине головы княжны, выравнивая ёжик.       — Ну, не могу я делать тяп-ляп, — пояснила она. — Уж такая я: коли вижу недоделку или небрежность какую, у меня внутри всё так и чешется, чтобы её исправить.       Когда она закончила, княжна снова привлекла её к себе на колени и поцеловала.       — Ну, как я тебе? — мерцая лукавым прищуром, спросила она. — Любишь меня без косы?       Ответом ей была улыбка Чернавы и ласковый огонь её глаз. Снова их губы слились и жадно пили нежность друг друга, а ладонь Чернавы поглаживала золотой ёжик на затылке княжны.       — Люблю тебя любую... Не могу без тебя...       — И я без тебя не могу, горлинка. Потому и сделала это.       Чернава стиснула её с исступлённой силой, вжалась всем телом, словно стараясь окутать собой, защитить от бед. Губы княжны щекотно шептали:       — Пташка моя маленькая... Лучик солнечный...       Далее по замыслу Всеславы требовалось выбрить виски и затылок. Чернава не видела в этом надобности: голова княжны и так должна была удивить и отпугнуть сватов.       — Не надо, Всеславушка, и так уже короче некуда, — умоляюще проговорила Чернава.       — Есть куда, — упрямо ответила княжна. — Давай, родная. Сделаем наверняка.       — Это уже перебор, а не наверняка, — упрямилась Чернава.       — Лучше перестараться, — настаивала Всеслава. — А то и смысла в этой затее не будет, коли она не сработает.       С тяжким вздохом Чернава взялась за бритву. И снова порыв колдовского творчества охватил её: она одела лезвие чехлом из сияющей волшбы. Покрыв виски и затылок Всеславы вспененным отваром мыльнянки, она опять взмахнула рукой — и бритва пошла слизывать волосы в одно касание. Сверху остался шапочкой ёжик, но переход выглядел слишком резким: ёжик — и сразу гладкая кожа. Чтобы сделать его более плавным и постепенным, Чернава пустила в дело ножницы, но уже без расчёски. Зубья служили своего рода ограничителем, меньше толщины которого волосы не срежешь, а без него ножницы действовали более гибко и тонко. Работали они безупречно ровно, своей рукой Чернава так стричь не смогла бы.       Пока Чернава плавно сводила ёжик на нет, Всеслава с улыбкой наблюдала за ней в зеркале. Слёзы кудесницы высохли, она трудилась увлечённо, творчески находя применение своей волшебной силе даже в таком деле. Эта сила наполняла её изнутри, а её ум и воля направляли колдовской поток света на какое-нибудь действие. Без самой Чернавы, без её воображения и изобретательской смекалки волшба оставалась бы просто бессмысленным и бесполезным сгустком силы, потому что не обладала своим умом, самостоятельным творческим сознанием. Силе нужен был человек-творец, и Чернава направляла её, как вдохновенный художник направляет кисть. Откуда берутся в голове художника образы, которые он создаёт? Наверно, это одна из величайших тайн. Может быть, тоже волшебная...       — Готово, — сказала Чернава наконец. — Мне кажется, так лучше... А то была... незавершённость какая-то.       Вряд ли сваты оценили бы завершённость или незавершённость стрижки княжны, но Чернава, наверно, заразилась от князя Ворона его стремлением к безупречности. Как он бесследно изгладил рубцы от её ран, так и она теперь незаметной глазу пляской волшебных ножниц придала очертаниям головы Всеславы более плавный и ровный, опрятный вид. Княжна внимательно рассмотрела своё отражение в зеркале, провела ладонью от лба к затылку, усмехнулась.       — Ты постаралась на славу, радость моя. Чтобы сватов спугнуть — в самый раз. — И, замерцав в глазах чувственными искорками, она дотронулась пальцами до щеки Чернавы и молвила: — Время до вечера у нас с тобой ещё есть. Хочу насладиться тобой, моя голубка...       Её руки расстегнули кожаный пояс, проскользнули под меховую безрукавку и помогли той упасть с плеч Чернавы на пол. Рубашка, портки для верховой езды и сапожки — всё оказалось сброшено, и нагое тело Чернавы снова изгибалось под ласкающими ладонями возлюбленной. Приникнув к её губам, Всеслава окутала их щекотной горячей лаской, а потом заскользила вниз и подарила не менее горячий поцелуй ниже пояса. Это помогало ей разбудить в себе посеянное Чернавой семечко сияющего древа: погружаясь языком в горячие влажные складочки и окутывая их нежностью, она ощущала в себе вспышку крошечной искорки, властные лучики которой выстрелили во все стороны, пронзив собой весь низ живота.       Острая, горячая сладость охватила Чернаву, когда она ощутила рот возлюбленной. Сердце переполнялось щекочущим, озорным счастьем и ускоряло свой стук, бархатистый стон рвался из груди, вытекал из неё медовой тягучей струйкой:       — М-м...       «Нижний поцелуй» был только затравкой, дразнил и разогревал, готовил её к самому главному. Рот Всеславы играл на чувствительных местечках, умело задевал их и заставлял ёкать горячий комочек внутри. Нутро набухало жаром и влагой, а по животу княжны уже начинали расползаться светящиеся узоры. Семечко древа любви выстрелило мощным ростком, и он теперь стремился наружу, чтобы прорасти в Чернаву. Она увидела этот росток — сначала его сияющий кончик, а потом толстый и крепкий стволик, сотканный из сияющих нитей. Хотелось потрогать, приласкать его рукой, и Чернава поймала его, обхватив ладонью, чем вызвала у Всеславы чувственное «ах». На ощупь росток был живой, словно бы из плоти, в нём как будто даже кровь струилась: Чернава ощущала её биение, которое постукивало в точном согласии с сердцем возлюбленной. Да, он был живым продолжением княжны, и к нему Чернава тоже испытывала огромную нежность. Она будто и забыла, что сама его создала, теперь он ей казался неотъемлемой частью Всеславы, которая всегда была. Конечно, рука — лишь временное пристанище, краткая остановка на пути к цели, росток стремился внутрь — там ему было самое место. Уже весьма разогретое, изнывающее и влажное место, надо сказать.       Чернава не стала далее томить на пороге рвущийся в неё росток. Он хотел к ней — и она с радостью его впустила, раскрыв колени навстречу этому сияющему чуду — такому сладкому, прекрасному и удивительному, никогда не перестающему изумлять новыми оттенками блаженства. Она чувствовала его восторг от проникновения, наполняясь переливчато-цветными отголосками: он был в ней, любил её, наслаждался ею, и она окутывала его собой, чтобы он мог пить её любовь, питаться ею и становиться всё больше, крепче и прекраснее.       И он был счастлив от её щедрого дара, впитывал его, и разветвлённая сеть древесных отростков наполняла Чернаву плотнее, чем сеть кровеносных жил. Такая же сеть прорастала внутри Всеславы, и её отблеск мерцал светом в её зрачках — золотыми звёздочками, тёплыми и таинственными.       Соединённые в одно живое, сияющее целое, проросшие друг в друга, они упивались счастьем вдвойне: вдобавок к собственному чувственному восторгу до каждой из них докатывалась ещё и волна наслаждения от возлюбленной. Распахнув наполненные мерцающей нежностью глаза навстречу Всеславе, Чернава чувствовала и знала, что ощущала та в каждый миг их единения. А княжна, влюблённо утопая в её глазах, впитывала чувства Чернавы, жила и дышала ими, как собственными.       Ресницы Чернавы затрепетали, но даже смежённые веки уже не могли спрятать внутри себя переливы света. Световой узор показался из приоткрытых губ Всеславы, как тоненький язычок, и Чернава с внутренним нежным смехом приняла его в себя — озорного, горячего, маленького и вёрткого. Она не голосом смеялась — звенела россыпями счастливых бубенцов её душа, а к световому язычку добавилась и ласка Всеславы. Этой объединённой лаской Чернава жадно наполнялась и пила её неутомимыми глотками. Плотно и крепко соединённые губы не размыкались, но тоненькие проблески света порой пробивались наружу, хотя главное таинство поцелуя происходило внутри. Оно прорастало к их сердцам, окутывало их горячей сетью, и они обменивались между собой потоками любви — от сердца к сердцу.       Ослепительный цветок раскинул тысячи лепестков между раскрытых колен Чернавы, и погружённый в его влажную серединку ствол древа любви обменивался с ним нежными и страстными толчками. Цветок туго обхватывал его в ответ на каждый толчок, упруго противодействовал жаркой силе, но не отталкивал её, вовсе нет. Он не стремился её изгнать из себя, просто играл с ней, отвечал ей столь же пылкой страстью. Эта взаимная игра набирала обороты, наращивала густоту и сладость световых лучей; соки в древе любви текли всё быстрее, и соединённые им девушки уже не вмещали в себя его мощь — узор раскинулся за пределы их тел, оплетая постель, пол и стены.       Цветок и ствол дерева, переполненные тугим, невыносимо сладким светом, уже не могли удержать его внутри себя: комната утонула в ослепительной вспышке. Сколько мгновений, а может, часов длился этот всепоглощающий взрыв сияния? Две души-искорки, растворённые в нём, не знали. Они знали только то, что не могли дышать друг без друга. Уже необратимо проросшие друг в друга, ставшие единым целым, только так они и могли существовать.       Комната понемногу возвращалась к обычному виду: сияющий узор уменьшался, отползал к своему источнику — сплетённой в объятиях паре на ложе из шкур. Они отдыхали, ещё соединённые перемычкой света, и узор мерцал только на их животах и бёдрах, да отголосками-искорками вспыхивал кое-где по телам.       — Ты восхитительна, любимая моя, — прошелестели губы Всеславы. — Слов «я люблю тебя» уже недостаточно, чтобы сказать, что я чувствую к тебе... Ты — моё дыхание, мой свет. Моя земля, моё небо. Моя кровь, мой воздух. Моё сердце бьётся в твоей груди...       — А моё — в твоей, — ответили ей губы Чернавы в тёплой близости от слияния.       Две слезинки просочились сквозь её сомкнувшиеся в поцелуе ресницы. Медленной, чуть утомлённой лаской обменивались их губы: на смену ослепительному пламени до небес пришла тихая нежность — баюкающая, тягучая, как мёд, и тёплая, как молоко.       Не хотелось размыкать рук и губ, не хотелось возвращаться в холодные объятия мрачного мира, но время истекло. И от осознания этого грудь Чернавы наполняло беззвучное рыдание. Как ещё недавно смеялась её душа перезвоном бубенцов, так сейчас и плакала — тихим мерцанием серебряных слезинок. Этим серебряным, ртутно-текучим, плачущим взглядом Чернава провожала с ложа Всеславу, которая встала и оделась в свой мужской наряд. Перед зеркалом она поправила на голове шапку, чуть сдвинув её набок и открывая выбритый висок. Выпрямившись, она усмехнулась:       — Вот так и явлюсь перед ними. Небось, ахнут и спросят у родителей: «Что это за добрый молодец? А где невеста-то? У нас купец, но где же ваш товар?» — И она издала негромкий, безжалостный смешок.       — Жестокая ты шутница, — улыбнулась Чернава. И вздохнула: — Батюшка с матушкой, должно быть, рассердятся сильно...       Княжна, глядя на своё отражение, дерзко вскинула подбородок.       — Не боюсь я их гнева. Что они со мной могут сделать? Какому жениху могут насильно меня всучить, коли жених меня сам брать не захочет? — Взгляд её потемнел, и она добавила тише: — Об одном только тревожусь: чтоб тебя, моя голубка, их недовольство не коснулось. Матушка, конечно, поймёт, что не повинуемся мы её повелению прекратить нашу любовь...       Чернава сникла, заслонила лицо ладонью.       — Как вспомню слова княгини — так душу будто морозом обдаёт. Боюсь, как бы не иссякло её терпение... Коли поймёт она, что я на её доброту и милость, которую она мне оказала, упрямством отвечаю и не желаю ей повиноваться — может и... выставить меня из дворца.       — Не выставит, милая, — блеснула глазами княжна. — А если и выставит, то мы что-нибудь придумаем.       — Домой мне ходу нет, это точно, — вздохнула Чернава.       — У тебя есть деньги, которые отец заставил Яровида выплатить тебе за оскорбление, — напомнила Всеслава. — На них можно домик построить. А пока он строится, на постоялом дворе пожить. Выход найдётся, не горюй, радость моя.       Три четверти виры князь забрал в свою казну, но и одной четверти, которая досталась оскорблённой стороне, было достаточно для осуществления этого замысла. Пришлось тогда усачу очень крупно раскошелиться...       — Даже если матушка не будет настаивать, чтобы ты покинула дворец, тебе и впрямь лучше поселиться отдельно, — сказала Всеслава. — Тогда ты будешь независимой, и уже ничья воля над тобой не будет довлеть. И никто не сможет тебя ни в чём упрекать и указывать тебе, как себя вести. Пока ты живёшь под нашим кровом, тебе и впрямь нужно принимать правила этого дома. А в своём доме ты сама будешь хозяйка. И никто тебе будет не указ. А я к тебе стану ездить, и уже никто не помешает нам с тобой любить друг друга.       Слушая рассуждения княжны, Чернава с печалью понимала, что так, возможно, и придётся поступить. Хорошо ей жилось в княжеском дворце, но всему приходит конец.       — Пора ехать, — сказала Всеслава, глянув в окно, к которому снаружи уже лип дождливый сумрак. — Гости, должно быть, уже прибыли. — И, глянув на сидевшую на постели Чернаву, мягко поторопила: — Одевайся, милая. Пора.       Той не оставалось ничего иного, как только встать и одеться. Перед тем как покинуть домик, Всеслава задержала девушку на пороге, завладев её руками и сжав их.       — Мы всё преодолеем, горлинка, — твёрдо сказала она.       Чернава, попытавшись приободриться, ответила на её пожатие улыбкой и протянутыми губами. Княжна накрыла их своими ласково и трепетно, и Чернава сладко приникла к ним. Когда они оторвались друг от друга, осенний ветер обдал холодом влагу поцелуя на их устах, и Чернаве стало зябко. Она зажгла волшбу, и та сгустком света поплыла за ними, разгоняя сумрак.       Всеслава первая села в седло, и Чернава снова невольно залюбовалась ею — её величавой осанкой, гордо поднятой головой, тонким станом, стройными ногами. Под шапкой у княжны уже не было тяжёлого золотого узла: волосы свои она бросила в печку. Гладкий висок, озарённый светом волшбы, отливал чуть приметной голубизной из-под пушистого околыша сдвинутой шапки.       — Едем, милая, — бросив на Чернаву взгляд с седла, поторопила Всеслава.       Та тоже села на коня, подняла наголовье плаща, и они отправились в обратный путь.       Когда они спешились у крыльца, слуги сразу сообщили, что Чернаву ждёт целая толпа хворых, почти половина из которых — детишки. Многие ждали с самого обеда, потому как пришли издалека и на обратный путь у них зачастую сил уже не хватало. А некоторых и принесли на носилках.       — Ступай, помогай страждущим, прекрасная целительница, — ласково шепнула княжна. — А я пойду пугать гостей.       И она подмигнула, тронув пальцами висок. Чернава судорожно стиснула её объятиями, хотя на них смотрело несколько пар глаз.       — Ну-ну, голубка, — прошептала княжна, поглаживая её по спине. — Ничего, одолеем беду.       Гости и впрямь уже прибыли, но вместе со сватами и сам будущий жених пожаловал. Свадебный отряд из Зимграда состоял из двенадцати знатных княжьих мужей, богато одетых, в высоких шапках и щегольских сапогах. Молодой княжич Боислав, средний из сыновей великого князя Воронецкого, и впрямь был хорош собой: рослый, стройный, с тёмно-русыми мягкими кудрями, голубыми глазами и прямым правильным носом. Его верхнюю губу и подбородок покрывал юношеский пушок, а на щеке красовалась родинка. Но Всеслава осталась равнодушна, а княжич поглядел на неё рассеянно — наверно, принял её за такого же княжеского сына, как он сам.       Гости сидели в престольной палате: таких важных посланников князь принимал со всем уважением и торжественностью. Яств пока не подавали: все ждали возвращения невесты с прогулки, и ожидание уже порядком затянулось. Князю даже пришлось извиняться перед гостями.       Да, встреча жениха и невесты не задалась с самого начала. Мало того что княжну пришлось долго ожидать, хотя отец и предупреждал её заранее, прося быть готовой, так она ещё и явилась в совершенно несообразном случаю виде. Гости тоже сперва не поняли, что это за юноша вошёл, а князь сверлил дочку недовольным взором. Матушка только головой качала, отведя взгляд в сторону. Всеслава же, сняв шапку, отвесила поклон сперва отцу, а потом гостям.       — Прошу прощения за опоздание! — звонко воскликнула она. — Я не забыла о твоём предупреждении, батюшка, просто не заметила, как время на прогулке быстро пролетело. Не успела глазом моргнуть — а уж вечер.       Гости недоуменно переглядывались: у них в мозгах явно возникла неувязка. Стройный, очень коротко остриженный юноша говорил о себе в женском роде, да ещё и озорным, жизнерадостно звенящим голосом. Княжич и вовсе вытаращил глаза. Когда Всеслава сняла шапку, княгиня Здерада тихо ахнула, отвернулась и заслонила глаза ладонью, а князь Владила даже с места привстал. А потом рухнул обратно. Слова у него не находились, он только провел рукой по лицу и забрал бороду в кулак.       — Прошу прощения, владыка, — приподнялся один из гостей. — Дозволь тебя спросить: а... кого мы видим перед собой?       Князь не сразу справился со своим ошеломлением, и его взгляд, вскинутый на говорившего, был несколько растерянным. Он посмотрел на жену, как бы спрашивая глазами: «Ты тоже это видишь? Мне не мерещится?» Но супруга сидела, заслонив глаза холёной рукой с перстнями, и вообще никуда не смотрела.       — Кхе... Кхем, — откашлялся Владила.       Его лицо окаменело и вытянулось, а княжна стояла под его взором с прямой спиной и приподнятым подбородком. В её дерзком взгляде не было и тени вины, только озорство, усмешка и вызов.       — Это, многоуважаемые гости, дочка моя... Всеслава, — глухо и мрачно проговорил князь.       Да, вот ЭТО вот — дочка... Другой невесты на выданье он гостям, увы, предложить не мог: младшие девочки были слишком малы. Владила стиснул челюсти, и его взгляд медленно занимался гневным пожаром, но он сдерживался, и это, судя по желвакам на скулах, давалось ему с трудом. Выйти из себя при гостях означало уронить княжеское достоинство.       — Э-э... государь, не изволишь ли ты... в некотором роде... шутить? — приподнялся другой гость. — Просто... э-э... То, что предстаёт перед нашими глазами... Э-э, не совсем то, что мы ожидали увидеть.       Рот Всеславы подрагивал, но она овладела собой и не рассмеялась над неподдельным недоумением говорившего. А князю, конечно, было не до веселья: положение, в которое его поставила дочь, даже неловким назвать было мало. Это был просто позор, просто провал. Сомнений даже не возникло: всё закончилось, едва начавшись. Всеслава такое учудила... Такое, что и слов-то не находилось, как это назвать!       — Нет, уважаемые гости, шутить я не изволю, — проговорил Владила. — Это и правда княжна Всеслава. Она... Она у нас — большая чудачка и шутница. Она нас с матерью не раз удивляла своими выходками, но сегодня она просто превзошла саму себя.       — Да, уважаемые гости, батюшка верно сказал, — опять прозвенел голос княжны. — Мне захотелось всех удивить и повеселить своей шуткой. И, судя по вашим лицам, шутка удалась.       Заговорив без дозволения отца, Всеслава намеренно нарушала приличия. В торжественной обстановке она должна была сперва обратиться к князю: «Государь-батюшка, дозволь слово молвить...» Впрочем, до приличий ли было сейчас всем? У княжича Боислава даже рот приоткрылся, но под насмешливым взглядом княжны он его захлопнул.       — Шутка... Хе-хе, — подал голос ещё один гость, но его смешок прозвучал сдавленно и неестественно, тогда как взгляд отнюдь не веселье выражал, а предельное недоумение.       — Боюсь, дочь моя сегодня пошутила... неуместно, — проговорил князь сквозь стиснутые сдерживаемым гневом зубы. — А посему, уважаемые гости, прошу прощения. Кхе, кхем! — И Владила, вспомнив об обязанностях гостеприимного хозяина, предложил: — Ну, быть может, перейдём в трапезную палату? Вы с дороги, должно быть, проголодались.       Гости охотно приняли приглашение: недоразумение слишком затянулось, требовалось его как-то переварить. Довольно острую приправу к яствам подбросила всем княжна своей выходкой!       Хозяин дворца разместился во главе стола, а княжича посадили рядом с княжной. Тот сидел прямо, точно аршин проглотил, и время от времени косился на странного вида соседку... или соседа? Хотя Боислав и слышал из уст князя Владилы заверение в том, что это — его дочь, его всё равно одолевали сомнения. «Оно» было наполовину остриженное, наполовину обритое, ростом и одеждой — вроде мужчина, а гладким лицом и звонким голосом — то ли девушка, то ли мальчик-подросток. Ничего подобного княжич не видел, вот и сидел в непонятках, думал-гадал, а напрямик спросить: «Ты вообще кто?» — не решался. Невежливо, да и небезопасно: если «оно» владело оружием, дело могло и поединком закончиться.       А у хозяина тоже было чем удивить гостей, хотя переплюнуть Всеславу ему уже вряд ли удалось бы. Он велел подать к столу диковинку — сногсшибательное зелье, созданное Чернавой. Этот козырь он приберегал напоследок, но всё уже пошло кувырком, так какая теперь разница, в каком порядке вести этот ужасный и провальный приём? К зелью подали обычный, не слишком крепкий мёд для разбавления, и князь предупредил гостей:       — Пьянящая сила сего напитка столь невообразимо велика, что никому не советую употреблять его в чистом виде! Это не простой напиток, он был создан искуснейшей колдовской силой моей придворной кудесницы, Чернавы Евтихиевны.       Слуги разлили напиток по кубкам: волшебное зелье они плескали на самое донышко, а потом доливали до краёв мёдом. Для отмеривания безопасного количества зелья слуги пользовались крошечными мерными ложечками, которые князь велел изготовить из золота нарочно для этого приёма. В каждую ложечку вмещалось капель тридцать, не более.       Когда кубок княжича Боислава тоже наполнили, он опять покосился на странного брито-стриженого соседа и всё-таки решился к нему обратиться:       — Послушай, братец... Я что-то не совсем понимаю... Князь сказал, что ты — княжна Всеслава, но меня что-то сомнения берут.       — У государя есть дети-близнецы, как две капли воды друг на друга похожие, — сказал сосед, мерцая насмешливыми голубыми льдинками глаз. — Любомир и Всеслава. Один из них в отъезде. А кто сейчас перед тобой — брат или сестра — ты изволь сам угадать.       — Любомир, что ли? — нахмурился Боислав.       — Как тебе будет угодно, — усмехнулся сосед.       И голова у него была странная — и не с волосами, но и не полностью лысая, и ответ под стать — ни да, ни нет... Вот же загадка природы!       — Вы все тут, похоже, шутники, — пробормотал княжич. — И ты, и батюшка твой... Зачем он тогда сказал, что ты — его дочь, раз ты — сын?       — Яблочко от яблони недалеко падает, — молвил сосед. — Пошутить мы любим, это правда.       — А когда можно будет Всеславу увидеть? — спросил Боислав. — Если она похожа на тебя, как две капли воды, то должна быть весьма хороша.       Сосед уколол его льдистым прищуром:       — Всеславу он захотел увидеть, ишь какой прыткий! Прежде чем её увидеть, ты должен со мной сразиться в поединке. Коли победишь меня — увидишь её. А нет — не обессудь.       — Семейка шутников-затейников, — хмыкнул Боислав.       Их разговора не слышали за застольной беседой. Князь, дабы отвлечь внимание гостей от выходки своей дочери, изо всех сил старался занять их приятным общением. Свадебные посланники, выпив по паре кубков, уже заметно повеселели и начали расслабляться, языки их развязались.       — А что за придворная кудесница, о которой ты изволил говорить, государь? — полюбопытствовал один из гостей. — Зелье сие, признаться, весьма удивительно и необыкновенно. И, не скрою, приятно для нутра.       — Да, хотелось бы увидеть искусницу, которая его изготовила, — поддержал другой гость.       — Ваше желание, любезные гости, закон для меня, — молвил князь. — Эй, позвать сюда Чернаву Евтихиевну!       — Батюшка, — опять неподобающим образом встряла в разговор княжна. — Чернава Евтихиевна сейчас занята, она исцеляет хворых.       — Ничего, хворые подождут, — отрезал князь. — У нас гости, ежели ты не заметила. Уважить гостей мы должны первым делом!       — Гости, в отличие от сих несчастных, сыты, довольны и прекрасно себя чувствуют, — возразила княжна, опять поражая всех дерзостью своих речей. — Они уж точно могли бы уступить очередь на встречу с Чернавой Евтихиевной тем, кто гораздо более в ней нуждается.       — Кхем! — грозно кашлянул князь, сердито сверкая глазами. — Молчать! Если я велел позвать кудесницу, значит, следует её позвать! Приказы государя не обсуждаются!       Вскоре появилась Чернава. Ей пришлось прервать приём больных; тех, кто остался ждать её помощи, она сердечно и ласково заверила, что обязательно к ним вернётся и сделает всё, что в её силах.       При её появлении за столом раздались развязные возгласы мужчин. Один гость, двинув бровью и игриво подкрутив ус, промычал: «Хмм!» Другой, уставившись на вошедшую девушку, протянул: «О-о!» Они явно ожидали увидеть женщину в годах, а то и дряхлую старуху, но перед их уже повеселевшими от выпитого взорами предстало юное и очаровательное создание. А самый нахальный гость даже воскликнул:       — Кто сия прелестная чаровница, государь? Ни за что не поверю, что это — могучая чародейка!       — Мала наша уважаемая Чернава Евтихиевна годами, да велика делами! Дела её уже сотворили ей славу добрую, — молвил Владила. И обратился к девушке: — Любезная кудесница! Ты уж прости, что пришлось оторвать тебя от трудов, несравнимо более важных, чем наше небольшое застолье!       В его голосе слышалась некоторая язвинка: то был камень в огород княжны. Саму дочь он не удостоил взглядом. Чернава с учтивым поклоном ответила на его слова:       — Всегда рада служить тебе, государь!       Князь благосклонно и любезно кивнул.       — Уважаемая Чернава Евтихиевна! — проговорил он. — Позволь, во-первых, сообщить тебе, что наши гости в чрезвычайном восторге от изготовленного тобою зелья!       Девушка снова поклонилась и сдержанно молвила:       — Я рада, государь, что мой скромный труд пришёлся по вкусу достопочтенному собранию сих высокородных мужей.       Гости многозначительно переглянулись: а кудесница не только молода и дивно хороша собой, но ещё и превосходно воспитана. Изысканно-учтивые речи у неё от зубов отскакивали, и держалась она не как простолюдинка, а с достоинством, как особа высокого сословия. Единственным кудесником княжеской крови был достопамятный владыка Ворон, прочие же волхвы благородной родословной похвастаться не могли.       — И меня сие радует чрезвычайно, — сказал князь. — Раз уж мы тебя позвали, любезная Чернава Евтихиевна, не соблаговолила бы ты оказать нам честь, потратив совсем малую толику твоего драгоценного времени, и показать несколько небольших чудес?       — Доставь нам такое удовольствие, прекрасная чародейка, — пробасил дородный бородач, сидевший с жареной бараньей ногой, величественно возлежавшей перед ним на блюде. Пышная, рыжая с проседью бородища спускалась ему на круглое чрево и почти касалась колен.       Ничто не дрогнуло в лице Чернавы. Её совсем не порадовал вызов на княжеское застолье, оторвавший её от помощи больным, но не повиноваться государю она не могла.       — Извольте, многоуважаемые господа, — поклонилась она.       По мановению её руки со стола рядом с бородачом взлетел топорик для мяса и ловкими, точными ударами нарубил баранью ногу на ломтики, удобные для поедания. Гость охнул от изумления. Князь, некогда уже видевший нечто подобное, сидел с довольной и многозначительной улыбкой.       Снова взмах руки — и столовые приборы пустились в пляс, позвякивая друг о друга, взлетели в сумасшедшем хороводе к потолку, облетели трапезную несколько раз и вернулись на свои места. Ошеломлённые гости только головами вертели, следя за ними взглядами.       В трапезной палате топилась большая печь, создавая уют и распространяя тепло. Чернава голой рукой взяла пригоршню пламени из топки (на самом деле её руку одевала незримая перчатка из огнеупорной волшбы), перекинула её несколько раз с ладони на ладонь, дунула — и огонь погас, а из её рук вылетела белая голубка. Все ахнули, а птица принялась порхать по трапезной. Один из гостей в порыве озорства попытался её поймать, но голубка не давалась в руки, а гость неловко упал. Слуги тотчас бросились его поднимать и проводили обратно за стол.       — Вот шельма пернатая, — ворчал он.       Голубка села на левую руку кудесницы, а в правой у неё опять вспыхнуло пламя. Гости по скудности своего воображения ожидали, что чародейка сейчас зажарит птицу, но та соединила голубку с огнём, а в следующий миг с её рук соскочил заяц.       — Хватай ушастого! — оживились хмельные гости.       Они повскакивали со своих мест и принялись со смехом гоняться за зверьком. Но слишком уж тот был вёртким, а гости отяжелели от хмеля. В итоге заяц прибежал к своей создательнице и исчез в рукаве её рубашки. Чернава невозмутимо закатала рукав, показывая, что никого там нет.       — Выпей, чародейка! Заслужила! — поднёс ей кубок с хмельным один из восхищённых гостей.       Чернава взяла кубок, но не выпила, а сделала над ним колдовское движение пальцами. Из кубка повалил белый дым, и Чернава взмахнула сосудом. Дымное облако растаяло, и посреди трапезной раскинулась зеркальная гладь воды, по которой поплыли белые лебеди.       — А вода-то — мокрая! — потрясённо воскликнул один из гостей, погрузив руку в колдовское озеро.       — Совершенно верно, достопочтенный господин, — поклонилась ему Чернава. — Благодарю тебя за мудрое наблюдение.       Хмельной гость не почувствовал тонкой насмешки в её словах, произнесённых с почтением и серьёзностью. А Чернава взмахнула рукой — и всё исчезло. Гости сидели с ошарашенным видом.       — Достаточно ли я потешила уважаемых господ? — осведомилась кудесница.       Раздались возгласы: «Ещё! Хотим ещё чудес!» Князь, донельзя довольный представлением, даже поднялся со своего места.       — Несравненная Чернава Евтихиевна! — проговорил он полным удовольствия, благосклонности и восхищения тоном, протянув к кудеснице руки в шутливой мольбе. — Мы понимаем, что тебе пора возвращаться к твоим трудам. Просим тебя лишь порадовать нас последними тремя чудесами, а дальше не смеем тебя задерживать.       — Как прикажешь, государь, — поклонилась Чернава.       Её глаза сверкнули янтарным пламенем, а лицо стало сосредоточенным и серьёзным. Взмах руки — и посреди трапезной очутился осёдланный конь. Ещё взмах — и один из гостей с изумлением обнаружил себя в седле, а на плечи ему упала сверху лисья шуба.       — Хорош, хорош! — захлопали ему товарищи. — Красавец!       Кудесница двинула бровью, щёлкнула пальцами — и конь превратился в другого гостя, который под тяжестью своего собрата по застолью с кряхтеньем осел на пол, а лисья шуба стала третьим гостем, восседавшим на шее первого. Вся ошеломлённая троица неуклюже повалилась на пол, а Чернава, поклонившись князю, объявила:       — Три чуда в одном, государь! Доволен ли ты?       Владила расхохотался, хлопая в ладоши.       — О, несравненнейшая из чародеек! — воскликнул он. — Это было превосходно!       Княжич Боислав во время представления не сводил глаз с кудесницы. Выпив первый кубок, он щёлкнул пальцами, и слуга тут же наполнил его снова. Боислав опять влил в себя напиток, а когда его рука поднялась, чтобы в третий раз приказать наполнить сосуд, на неё предостерегающе легла ладонь стриженого соседа.       — Полегче, дружище, — сказал он. — Зелье очень коварное.       Княжич отмахнулся — мол, не мешай мне наслаждаться напитком и зрелищем. Когда представление закончилось, Боислав поднялся из-за стола. Его качнуло, но он устоял на ногах.       — Неср... Несравненная Чернава... Евт... Евтихиевна! — спотыкаясь, выговорил он. — Пр... Прошу тебя стать моей женой!       В наставшей гробовой тишине бородач с бараньей ногой изумлённо проговорил:       — Боислав Своймирович! Мы же за Всеславой приехали!       Но тот восторженно тянул к кудеснице руки. Пьяно качнувшись, он выдал:       — Чер... Чернаву Евтихиевну хочу!       На его плечо тяжело опустилась рука, и под её нажимом он плюхнулся обратно на лавку. Обладателем столь увесистой длани оказался стриженый сосед, который с грозным льдистым блеском в глазах негромко, но отчётливо сказал:       — Полегче, Боислав. Всякий, кто посмеет даже косо посмотреть на Чернаву Евтихиевну, будет иметь дело со мной. А уж тянуть к ней лапы я и вовсе не позволю.       — Ты... Ты кто вообще такой? — трепыхнулся Боислав в хмельном гневе. — Как ты смеешь мне указывать?! Поединок! Немедля! Меч мне!       Но — куда уж там... Коварное зелье, влившись в него с обманчивой лёгкостью, внезапно обнаружило свою вероломную сущность: княжич икнул, пошатнулся и рухнул под стол. В следующий миг оттуда донёсся его храп.       — Всё, жених готов, — проговорила княжна с усмешкой.       — Это ты его напоила? — вознегодовал Владила.       — Помилуй, батюшка! Я его, напротив, пыталась удержать от злоупотребления зельем, — заверила Всеслава. — Но он меня не слушал — хлестал кубок за кубком.       Княжича унесли в отведённую для него гостевую опочивальню. Гости с поклонами стали благодарить князя и кудесницу за увлекательное и превосходное застолье, выражая желание также удалиться на отдых.       — Спокойной ночи, гости дорогие, сладко спать вам да почивать, — пожелал им хозяин дворца. И прибавил, недобро глядя на Всеславу: — А тебя, дитя моё, я попрошу остаться.       Гости разошлись, Чернаву отпустили заканчивать приём больных, а князь, обойдя Всеславу кругом, остановился и горестно воззрился на её голову.       — Это что такое, позволь тебя спросить?! — воздевая руки, воскликнул он. — Что ты с собой сотворила? В какое положение ты меня перед людьми поставила?       — Полно, батюшка, не сердись, — сказала княжна с невинной улыбкой. — Мне кажется, гостям всё очень даже понравилось.       — Старался, как мог, загладить твою выходку! — не унимался Владила. И, схватившись за голову (не Всеславы, а свою), сокрушённо простонал: — Ох, девка, что ты натворила! Кто ж тебя теперь такую возьмёт?!       — Какую «такую», батюшка? — прищурилась Всеслава.       Князь рычал и стонал, расхаживая из стороны в сторону и дёргая себя за волосы. Всеслава шутливо заметила:       — Полегче, батюшка, а то станешь похож на меня!       Тот только взревел и потряс над головой кулаками. Княгиня Здерада смотрела на дочь с болью и укоризной.       — Ох, доченька... Как же ты могла красу свою загубить?! Да ещё и вела себя неприлично весь приём... Это ты нам с батюшкой назло сделала? Ну что ж, тебе удалось нас огорчить.       Всеслава вздохнула.       — Матушка, я вас просила не принуждать меня к замужеству? Просила. Поверьте, я лучше красы своей лишусь, чем пойду против моей воли за нелюбимого! А этот княжич мало того что пьянчужка, так ещё и в Чернаву Евтихиевну втрескался. Не нужна я ему.       Чернава закончила лечение больных глубокой ночью. Чувствуя себя измотанной, она умылась и направилась к себе. В комнате она переоделась в ночную сорочку, ополоснула ноги в поданной ей служанками лохани с подогретой водой.       — Ступайте, девушки, — кивнула она прислужницам.       — Больше ничего не изволишь, госпожа?       — Нет, до утра мне ничего не нужно, ступайте спать.       Вместо масляной лампы она зажгла волшбу в глиняном кувшинчике с отверстием в боку. Такой светильник позволял не тратить масло и фитиль, при этом освещая комнату гораздо ярче. Яркость его можно было менять по желанию. В его свете шелковисто мерцали её прекрасные густые волосы, которые она перед сном расчёсывала гребешком; с грустью и болью в сердце она вспоминала брошенные в печь золотые волосы Всеславы... Княжна пожертвовала ими ради их любви, и от этого Чернаве рыдать хотелось. Что она и сделала, уткнувшись в подушку.       — Горлинка... Милая! — послышался тихий голос.       Чернава подняла лицо от подушки. Отблеск светильника мерцал в полных нежности и сострадания глазах Всеславы и золотил короткий ёжик на её голове.       — Всеславушка, — простонала Чернава, протягивая к ней руки.       Княжна сгребла её в объятия.       — Что ты плачешь, родная? Что такое? — спрашивала она. — Брось горевать, моё солнышко! Похоже, у нас всё получилось... Вот увидишь, эти сваты уедут ни с чем, знатно я их огорошила! А княжич вообще думает, что я — Любомир.       Чернава уткнулась в её плечо.       — Сильно на тебя князь разозлился?       — Да, досталось мне от него с матушкой, — усмехнулась Всеслава.       — Ругали тебя? — Чернава нежно потёрлась носом о её нос.       — Было дело. Но это пустяки, милая. Главное — этот княжич уберётся восвояси. — И Всеслава ласково чмокнула её в нос и обе щеки. Запустив руку в её пряди, она с нежностью и восхищением пропустила их между пальцами. — Давай, волосы тебе на ночь уберу, горлинка. Они у нас теперь одни на двоих.       Чернава всхлипнула. Княжна покрыла её лицо поцелуями, а потом принялась бережно расчёсывать ей волосы. Заплетя их в косу, она уложила Чернаву в постель и прилегла рядом, мурлыча колыбельную.       — Устала ты сегодня, моя ягодка, — приговаривала она. — Устала, кудесница моя прекрасная. Ещё бы — столько чудес сотворила! И гостей удивила, и хворых исцелила, труженица моя ненаглядная. Ну, всё, день закончен, спи теперь, отдыхай, душа моя, сердечко моё... Никому нас с тобой не разлучить.