Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Боислав проснулся ранним утром и удивился своему довольно недурному самочувствию. Выпил он вчера несколько кубков хмельного зелья; князь Владила про сей напиток говорил, что он особенный и с ним надо быть осторожным, а княжич увлёкся... Засмотрелся на прекрасную кудесницу, чьи огненно-янтарные очи поразили его в самое сердце.       Ни у кого Боислав не видел таких удивительных очей. Их внутренний свет мерцал и дышал, тлел тёплыми угольками, а когда кудесница творила чудеса, её глаза озарялись вспышками. Она устроила великолепное, зрелищное представление, которым потрясла всех.       Чудеса были отменными, но больше всего Боислава очаровала её пленительная краса: её шелковистая тёмная коса, перевитая нитью жемчуга и украшенная бирюзовым накосником, была толщиной в руку, стан — тоненький и точёный, ножки — маленькие, да и сама она вся — лёгонькая, воздушная, изящная. Росточка она была совсем небольшого, как юная девочка лет двенадцати, и от этой её хрупкости сердце щемило. А что за ресницы! Тёмные и пушистые, длинные, они обрамляли янтарь её взора, подчёркивали его тёплые чары, а чудесный ягодно-сочный ротик не улыбнулся ни разу. Но эта серьёзность только добавляла ей очарования.       Взмахивая своей крошечной ручкой с тонкими пальчиками для очередного чуда, она становилась могущественной, властной, уверенной. Уже не тоненькая юная девушка, а впрямь великая кудесница, с которой шутки плохи!       Боислав, умывшись и одевшись, пошёл прогуляться в осенний сад, окутанный туманной сыростью. Ещё не сбросили деревья своего яркого наряда, висели на ветвях поздние яблоки — их-то и собирала невысокая девушка в шерстяном плаще с наголовьем. Она срывала с низко склонённых под тяжестью урожая ветвей крупные, душистые плоды и складывала в корзинку, висевшую у неё на локте. Сердце княжича ёкнуло: хоть лица девушки он не видел, но узнал эти маленькие ручки и совсем детские ножки в чёрных, расшитых бисером сапожках.       — Чернава Евтихиевна! — окликнул Боислав девушку.       Та от неожиданности вздрогнула и обернулась, хмуря красивые тёмные брови. Она была смуглянкой, отличаясь от прочих девушек какой-то особой, тонкой, чужестранной красотой. Зимградские красавицы, коих Боислав видел немало — белокожие и круглолицые, щекастые, с яблочным румянцем и кругленькими вздёрнутыми носиками, а она — с бронзовым отливом нежной кожи, высокими скулами и безупречным, точёным носом.       — Я... Я вчера малость перебрал хмельного, — смущённо проговорил княжич. — Коли смутил или обидел тебя чем — за то прошу прощения, несравненная Чернава Евтихиевна.       Кудесница молчала — неулыбчивая, с пронзительными очами, от взгляда которых нутро княжича воспламенялось. Сорвав с ветки прекрасное яблоко, она с хрустом надкусила его румяный бок, вонзив в него красивые, беленькие зубки. Княжич приблизился и сорвал плод с той же ветки. Сок так и брызнул под его зубами, и Боислав принялся жевать, жадно пожирая кудесницу неотступным взором.       — Чернава Евтихиевна, — сказал он, проглотив. — Я приехал сюда поглядеть на Всеславу Владиличну, которую мне в невесты прочат, но как тебя увидел — так ты мне в душу и запала. Околдовала ты меня, прекрасная чародейка! Не хочу и смотреть на эту княжну... Ты мне люба, только ты! Нет тебя прекраснее! Краса твоя несравненная волнует нутро моё, сам я не свой стал, тебя одну желаю! Молю, уезжай со мной, а дома у меня сыграем свадьбу!       Говоря эти страстные речи, княжич отбросил в сторону яблоко и протянул к девушке руки, надвигаясь на неё. Так её тонкий стан манил его, что хотелось ему незамедлительно заключить его в кольцо нежных объятий, обвить руками, прижать пленительную кудесницу к себе... Его будто снова хмель какой-то охватил, голова плыла, а по жилам огонь струился.       — Не говори речей дерзких, гость уважаемый, — сказала девушка, пятясь от него. — Не пугай меня!       Она говорила о страхе, а у самой так сверкали очи, что звёзды казались тусклыми камнями по сравнению с ними. Она была похожа на быстроногую лесную козочку, готовую вот-вот пуститься вскачь — вся подобранная, напряжённая, как натянутая тетива. Её стройное, точёное тело было исполнено упругой молодой резвости, и чем больше она выказывала признаки готовности к бегству, тем жарче вспыхивала в Боиславе страсть погони. Она, озорница, влекла его каждым своим движением, напряжением каждой своей мышцы, трепетом ресниц и блеском пронзительных очей. Очи эти жгли невыносимо, и не существовало в мире другой такой пары манящих, околдовывающих и опасных, как острые клинки, глаз. За один их благосклонный взор можно было всё отдать. Это было похоже на какой-то страстный танец: Боислав надвигался поступью крадущегося охотника, а она отступала на своих прытких, пружинящих ногах, готовых сорваться в бег — восхитительная дичь, самая желанная и соблазнительная на свете.       — Не бойся, прекрасная Чернава Евтихиевна! — охрипшим от страсти и желания голосом проговорил княжич. — Не бойся, у меня и в мыслях нет обидеть тебя! Хочу лишь коснуться тебя, дивная моя, прекрасная моя... Голову потерял от тебя, и не стало мне покоя!       — Не надо меня трогать! Уходи, княжич, а то я кричать стану! — воскликнула Чернава, загораживаясь корзинкой.       — Не надо кричать, милая Чернава Евтихиевна, зла тебе сделать не желаю! — Боислав всё тянул к ней руки, надвигался. — Что в сердце моём, то и на языке у меня! Стань моей женой, дивная чародейка! Без тебя не уеду отсюда! А сама не поедешь — украду и увезу! Свет белый мне не мил без тебя!       Девушка ускользала от него, а он преследовал чаровницу, гонялся за этой прыткой козочкой среди плодовых деревьев, со смехом уклоняясь от швыряемых в него яблок. Накал страстей достиг высшей точки — княжича и туча стрел, выпущенных ему в грудь, сейчас не остановила бы.       — Чернава Евтихиевна! — звал он. — Да что ты, что ты, не сердись, не гневайся! Дай мне только укусить одно яблочко из рук твоих прекрасных!       Расшвыряв в него все плоды, кудесница и корзинкой в него кинула, а он рукой её отбил — и больше не стало у девушки метательных средств. У красавицы-смуглянки трепетали ноздри, а глаза пылали колдовскими янтарными вспышками — словом, дивно она была хороша в своём гневе, чем только больше распаляла Боислава. Чем сильнее она сердилась, тем прекраснее становилась, сводя его с ума.       — Не вынуждай меня, княжич, волшбу применять, — проговорила она угрожающе, вытягивая вперёд руку. — Ещё один шаг ко мне — и у тебя вырастет свиное рыло! И потом не проси меня всё назад вернуть! Так и останешься с хрюкалом! И ни одна невеста уж на тебя не посмотрит!       Боислав рассмеялся и бесстрашно шагнул к ней, желая поймать в объятия. И вдруг раздался гневный голос:       — А ну-ка, попридержи своих коней, Боислав! Тебя предупреждали, чтоб лапы свои к Чернаве Евтихиевне не тянул? Предупреждали. Что ж, пеняй на себя.       По дорожке к ним шагал вчерашний сосед княжича по застолью. Сегодня его нелепо остриженная голова была прикрыта шапкой, глаза с льдистым блеском смотрели дерзко и с вызовом.       — А ты не лезь не в своё дело, — сразу распетушился Боислав, оборачиваясь к нему, задиристо выпячивая грудь и стискивая кулаки. — Я хоть и пьян был вчера, однако ж твои речи наглые запомнил. Если б хмель меня вчера не сразил, мой меч сразил бы тебя!       — Вызов твой помню, — холодно кивнул сосед, останавливаясь перед ним в решительной и уверенной позе с устойчиво расставленными на ширину плеч ногами, прямой спиной и расправленными плечами — явно не робкого десятка добрый молодец. — Хочешь продолжить тот разговор? Изволь, мой меч с удовольствием ответит твоему.       — Прошу вас, не надо! — испуганно воскликнула кудесница.       — Встретимся вон там, у пруда, — не обратив внимания на этот возглас, непреклонно сказал сосед и указал направление, в котором находился садовый водоём. И, обращаясь к девушке, добавил уже мягче, но по-прежнему решительно: — А ты, Чернава Евтихиевна, ничего не бойся. Это не должно сойти ему с рук. Я никому не позволю так обходиться с тобой.       Охваченный боевым задором, Боислав тут же бросился к себе в опочивальню за оставленным там мечом. Он жаждал наказать этого не в меру наглого молодчика; если вчера он ещё сомневался и недоумевал, какого пола этот нахал, то сейчас сомнения развеялись. Ни одна девушка (и уж тем более, благовоспитанная княжна) так, по его мнению, себя вести не могла. Девушки в целом (и княжны в частности) — существа слабые, нежные, робкие, мягкие, иногда хитрые, иногда застенчивые... Тут же ничем подобным и не пахло. Не станет девушка разгуливать в мужском наряде, дерзко разговаривать, махать мечом и уж точно не расстанется с украшением всякой женщины — длинной косой. А вчера... Вчера было какое-то недоразумение, затянувшаяся дурацкая шутка, в которой почему-то участвовал и сам князь Владила, назвавший этого брито-стриженого негодяя своей дочерью.       Сопровождавшие княжича сваты в этот ранний час ещё спали, утомлённые вчерашним застольем, и это было к лучшему: никто Боислава не отговаривал, никто не помешал вооружиться и отправиться к садовому пруду. Княжич нёсся со всех ног, дабы достойным образом проучить этого наглеца, посмевшего препятствовать ему в ухаживании за прекрасной Чернавой Евтихиевной.       Тот уже ждал его — стоял на берегу, положив ладонь на рукоять меча. Да полно, какая же это могла быть княжна?! Разве нежная, мягкая и слабая девичья рука лежала бы на оружии такой уверенной и суровой хваткой, с таким знанием дела? Какая девушка могла держаться со спокойствием опытного витязя, с такой отменной ратной выправкой? Да и вообще, у какой девушки могли быть такие глаза — твёрдые, бесстрашные и бросающие вызов каждой льдистой искоркой?       — Ну, держись, наглец! — вскричал Боислав, обнажая свой меч и бросаясь на противника.       Чернава, сидя на ступеньках крыльца и нервно грызя яблоко, изнывала от тревоги за Всеславу. Та её ласково успокоила и уговорила не вмешиваться, взяла меч и отправилась на пруд, а вскоре мимо девушки промчался Боислав, также вооружённый мечом. Только теперь запоздало вспомнила она о незримой стене, которой могла бы легко остановить назойливого преследователя, но в тот миг, наверно, у неё с перепугу мозги отказали — вот и забыла. Но свиное рыло она бы княжичу с удовольствием сделала! Гости между тем ещё не вставали, княжеская чета тоже отдыхала, только слуги были на ногах. Ну, и охрана, конечно. Может, позвать на помощь кого-то из воинов?       В это время к крыльцу подъехал Любомир с несколькими княжьими мужами. Он помогал отцу в руководстве строительством крепостей и был некоторое время в отъезде.       — Любомир! — вскричала Чернава, вскакивая на ноги. — Пойдём скорее! Помоги! Беда может случиться!       — Что такое, какая беда, с кем? — Княжич соскочил с коня, бросил поводья слуге.       — Приезжий княжич Боислав с Всеславой у пруда рубится! — воскликнула Чернава.       — Что ещё за Боислав? — нахмурился Любомир.       — Да жених Всеславы! — простонала Чернава. — Сваты вчера приехали, а он с ними. Пойдём скорее, помоги их разнять!       — Стой, стой, обожди, — всё ещё не понимал княжич. — Это как так? Коли он свататься приехал, чего ж он с невестой своей рубиться вздумал?       — Да пошли уже, хватит вопросов! Пока я тут объясняю, он Всеславу зарубит! — чуть не плача, тащила его за руку Чернава.       — Ладно. За мной, — кивнул Любомир своим спутникам.       Поединок у пруда был в самом разгаре. Клинки звенели, противники сшибались, Всеслава держалась прекрасно и вовсе не собиралась быть поверженной задиристым княжичем. Тот бился яростно, но княжна ему не уступала. Несколько мгновений Любомир наблюдал за схваткой, потом перевёл недоумевающий взгляд на Чернаву:       — И зачем ты меня позвала? По-моему, сестрица отлично справляется сама.       — Любомир, разними их! — умоляла со слезами Чернава.       — Да зачем? У сестрицы и так всё получается лучше некуда, — спокойно сказал Любомир. — Он — щегол против неё! Научился бы сперва мечом владеть... А туда же — жениться! Женилка не выросла!       Княжьи приближённые, стоявшие за его спиной, усмехнулись. Они, судя по всему, тоже не разделяли озабоченности Чернавы.       — Значит, ты ничего не собираешься делать? — в отчаянии воскликнула девушка, до глубины души возмущённая его равнодушием и бездействием.       — В этом нет надобности, — пожал плечами Любомир. И добавил мягче: — Чернава Евтихиевна, ты зря так перепугалась. Если уж Всеслава Яровида крепко прижала в поединке, то с этим-то слабаком она одной левой управится.       Он уже не называл её Чернавушкой, больше никаких ласковых слов не говорил. С одной стороны, это было и к лучшему, но его отдаление и холодность невольно огорчали Чернаву. Нет, она не хотела бы возвращения столь раздражавших Всеславу «телячьих нежностей», но была бы рада просто дружбе со стороны Любомира. Впрочем, трудно требовать дружбы от того, в чьём сердце ещё свежа рана, и Чернава, понимая это, просто затаила в своей душе печаль. Она чувствовала и свою вину: нужно было откровенно объясниться с Любомиром, ясно дать ему понять, что надеяться ему не на что... Хотя — кто его знает? Может, прямой отказ ещё больше раззадорил бы его. Иногда мужчины думают, что женское «нет» — это «да, но позже».       А Всеслава тем временем загнала Боислава на деревянный мостик через пруд. Одна доска оказалась трухлявой и подломилась, и нога княжича провалилась в пролом. Он уцепился за перила и в воду не упал, но это позволило Всеславе приставить остриё меча к его горлу.       — Лучше не дёргайся, — сказала она. — Ты проиграл, можешь не трепыхаться. Брось меч.       — Нет, — проскрежетал зубами Боислав. — Ни за что!       — А смысл? — усмехнулась княжна. — Он тебе уже не поможет. Одно резкое движение — и твоё горло будет вспорото.       — Если ты меня убьёшь, мой отец пойдёт войной на Черноозёрск! — выкрикнул княжич.       Он был не в том положении, чтобы угрожать: провалившаяся нога застряла в дыре, и без посторонней помощи он выбраться бы не смог.       — Я бы на твоём месте меч-то всё-таки бросил, — сказал Любомир. — И не прикрывался бы батюшкой. Проиграл — значит, проиграл, что уж тут ерепениться...       Он невозмутимо наблюдал за поединком до самого завершения, в отличие от Чернавы, которая изнывала от тревоги и грызла пальцы. Его спокойствие было вызвано вовсе не равнодушием и нежеланием помочь сестре, он просто видел, что та в помощи не нуждается. Они с Всеславой не раз сходились в учебных поединках, и Любомир прекрасно знал её уровень подготовки, а потому за неё не переживал. Она сражалась хладнокровно и уверенно, а её противник — с яростной горячностью, но далеко не так умело. Когда бой закончился, Любомир неторопливо, вразвалочку вышел на мост и остановился в паре шагов от противников.       — Отлично, сестрица, — кивнул он Всеславе. И с усмешкой добавил: — Чернава Евтихиевна — вся такая перепуганная, тащит меня, мол — спаси-помоги, Всеславу убивают! А тут и беспокоиться не о чем было. Эй, вояка! — снова обратился он к Боиславу. — Ты откуда такой взялся-то? Если там, откуда ты прибыл, все так сражаются, то войска твоего батюшки нам можно не бояться.       — Из Зимграда он, — пояснила Всеслава, убирая меч в ножны.       — Что, не могли кого-то получше прислать? — хмыкнул Любомир.       Боислав таращился на него округлившимися глазами. Сомневаться в том, что это — тоже мужчина, явно не приходилось... Тогда с кем же он сейчас сражался?! Он переводил ошеломлённый взгляд между похожими как две капли воды лицами и не мог поверить своим глазам. Его недавний противник смотрел на него сквозь насмешливый прищур, убрав своё оружие: похоже, он более не видел в застрявшем Боиславе для себя угрозы. Да и подмога подошла — его двойник и ещё несколько человек, стоявших на берегу.       — Что тут творится-то вообще? — пробормотал Боислав. И обратился к двойнику: — А ты ещё кто такой?       — Так Любомир я Владилич, — ответил тот. — А ты, значит, мою сестру сватать приехал? Что ж ты с невестой-то своей рубишься, жених? Ну, я понимаю — не понравились друг другу, бывает. Но драться-то зачем?       На обалдевшего Боислава невозможно было смотреть без смеха, и княжна, не удержавшись, расхохоталась.       — Невеста? — пробормотал княжич, ошарашенно моргая. — Какая... невеста?       — А вот такая! — хохотнула Всеслава, снимая шапку.       Теперь настала очередь Любомира вытаращить глаза.       — Э... Кхм... Это... Это что? — вырвалось у него.       — Подстриглась, не видишь? — усмехнулась Всеслава.       — Зачем?! — потрясённо пробормотал Любомир.       — А чтоб жениха проверить, — насмешливо сказала Всеслава и провела ладонью по голове. — За красоту-то любить легко! А ты попробуй, полюби без красоты! С косой всякий девицу полюбит, а ты попробуй, без косы полюби!       Любомир встряхнул головой, зажмурился, снова открыл глаза... Но картинка не поменялась. Любая другая девушка на месте Всеславы рыдала бы, а она смеялась, поблёскивая твёрдыми льдинками в глазах. Нет, он, конечно, знал, что сестрица — девица шальная, с непростым норовом, загогулинами да причудами, она и раньше озорничала-куролесила, но чтоб ТАКОЕ выкинуть?!       — Да ну вас всех... к лешему! — вскричал Боислав, дёргаясь и пытаясь выбраться из дыры. — Семейка шутников, едри вас в корень! Ещё и мосты... гнилые у вас!       От его резких движений ещё три соседние доски проломились, и Боислав рухнул в пруд вместе с мечом. Спустя пару мгновений он, конечно, выплыл, фыркая и отплёвываясь, но вот клинок его пошёл ко дну.       — Всеславушка!       Чернава подбежала к княжне, обняла и уткнулась в плечо, беззвучно всхлипывая. Та, ласково приобняв её, поглаживала по спине.       — Ну-ну... Нечего было бояться, я же говорила тебе.       Любомир смотрел на их объятия, хмурясь. Потом спросил сестру:       — Чего вы с ним рубиться-то вообще стали? Что не поделили?       — Не что, а кого, — усмехнулась Всеслава. — Этот... жених меня сватать приехал, а сам к Чернаве клинья подбивал.       — Чего-о-о?! — засверкал глазами Любомир. — Я ему щас покажу — Чернаву!       Боислав как раз выбрался на берег пруда и вытряхивал воду из ушей. Купание вышло зябким и неприятным: осенняя пора на дворе стояла, и тепленькой водицу назвать было уже нельзя. Любомир подскочил к приезжему княжичу, схватил за грудки, встряхнул, рявкнул:       — Ты, сучий потрох, на Чернаву Евтихиевну глаз положил?! А ну, выметайся отсюда! Катись, и чтоб на земле Черноозёрской духу твоего не было!       В порыве злости он снова швырнул Боислава в воду, зашёл туда сам и несколько раз окунул жениха, приговаривая:       — Вот тебе! Вот тебе, а не Чернава Евтихиевна! Медку на свадебке попить захотел? Водицы болотной хлебни!       К ним уже бежали сваты, размахивая руками и крича:       — Это что такое?!       — А ну, отпусти княжича Боислава!       Любомир, напоследок угостив княжича хорошим тычком под рёбра, вышел на берег, сам мокрый почти по пояс.       — Сворачивайте своё сватовство и домой проваливайте, — сказал он жёстко. — Нечего вам тут больше делать. Ваш княжич не на тот каравай решил рот разинуть, нам такие женихи не нужны.       Чернава, наблюдавшая с мостика за его вспышкой ревнивой ярости, стояла бледная и притихшая. Ещё бушевали в Любомире его чувства, хоть и пытался он их за стальным панцирем отчуждённости прятать — прорвались наружу. С Всеславой у него такой стычки не было: несмотря на «чёрную кошку раздора», они всё же оставались родными друг другу, Любомир сестру любил, хотя и вышла у них размолвка. А с чужим заезжим женихом он обошёлся сурово, не видя нужды с ним любезничать да вежливо раскланиваться.       Сваты кинулись заступаться за своего княжича, и между ними и сопровождавшими Любомира княжьими мужами чуть не вышла вооружённая схватка. Но появившийся с отрядом воинов князь Владила воскликнул:       — Это что тут такое происходит? А ну, успокоились все! А то и тем, и другим на орехи достанется!       — Государь, княжичу Боиславу обида нанесена! — заявили сваты. — Вот этот молодчик, — в сторону Любомира ткнулся ябеднический палец, — и есть обидчик! Он нашего княжича в воду окунал, удары наносил и словесно оскорблял!       — Да что это такое творится-то? — вскричал Владила. — Дети мои, вы что, сговорились?! Вчера Всеслава чудила, сегодня ты, Любомир, безобразничаешь! В могилу меня решили свести выходками своими?! Вы зачем меня позорите перед гостями почтенными?!       — Батюшка, — с поклоном сказал Любомир, — княжич Боислав для начала пусть сам ведёт себя достойно! Он на Чернаву Евтихиевну покушался, вот и получил по заслугам.       — Как это — покушался?! — Князь переводил сверкающий негодованием взгляд с сына на приезжего княжича и обратно.       — Батюшка, — вмешалась Всеслава. — Он к Чернаве Евтихиевне утром подошёл, застав её врасплох, когда она одна была, яблоки в саду рвала, и стал её осаждать речами обольстительными. А ей это было неприятно, и она просила его перестать смущать её. А княжич Боислав её просьбе не внял и продолжал вести свои речи дерзкие.       — Чернава Евтихиевна! — возвысив голос, обратился Владила к молодой кудеснице. — Это правда?       У Чернавы от пережитых волнений даже голос сел, и она не могла ответить достаточно громко, а потому нужно было подойти к князю поближе. Но стоило ей сделать шаг, как ещё одна доска крякнула под её ногой, и девушка вскрикнула. Всеслава, находившаяся к ней ближе всех, мгновенно подхватила её и на руках перенесла с мостика на сушу, ловко ступая по крепким доскам.       — Ещё и мост раздолбали поединками своими, — проворчал князь. И распорядился: — Чтоб к завтраму починили!       — Будет сделано, князь-батюшка! — отозвались приближённые. — Мостик ветхий, трухлявый, прогнил, по нему уж и правда ходить небезопасно.       Чернава, поставленная Всеславой на ноги перед князем, несколько мгновений переводила дух и пыталась совладать с севшим голосом. Владила, видя её чрезвычайное волнение, сказал мягче:       — Чернава Евтихиевна, ты не бойся, говори как есть. Коли этот добрый молодец тебя и правда речами неподобающими смущал, а тебе они были неприятны, то это меняет дело.       — Да, государь, утром я яблоки в саду собирала, — выговорила наконец девушка сипловато. — А княжич Боислав ко мне подошёл и стал говорить речи всякие, кои мне, девице, и повторять неловко. Хотел с собой забрать, говорил, что без меня не уедет... Смутилась я и испугалась от речей его, просила умолкнуть, хотела прочь уйти. Я — от него, а он — на меня надвигался. Уж какого я страху и смущения натерпелась — и словами не высказать.       — Княжич Чернаву Евтихиевну преследовал, по саду за нею гонялся, — добавила Всеслава. — Я это своими глазами видела.       У Любомира, который самого начала истории не видел и только что услышал от сестры эти возмутительные подробности, сверкнули глаза и вздрогнули ноздри.       — Мерзавец, — процедил он.       — Тихо, тихо, — осадил его князь. — Что ж, коли так, то уж не обессудьте, уважаемые гости — обиженной я считаю не вашу сторону, а нашу. И княжич Боислав вполне заслужил трёпки, которой его угостили. А теперь предлагаю заключить мир! Побуянили — и хватит. Жду вас к обеду, почтенные гости. А ты, Боислав, у Чернавы Евтихиевны должен прощения попросить за своё поведение недостойное. Да и по отношению к нам ты повёл себя некрасиво. К моей дочери свататься приехал, а сам за другой девицей бегаешь? Так дела свадебные не делаются.       У Боислава от одного из последних ударов Любомира пошла носом кровь, и он стоял, то и дело вытирая алые струйки. В носу у него хлюпало, и он гнусаво проговорил:       — Я, государь, прошу прощения, ежели кого обидел. Вот только я дочь твою ещё не видел и к ней пока не сватался.       — Как это — не видел? А это, по-твоему, кто? — И Владила показал рукой на стоявшую рядом с Чернавой княжну.       — Прости, государь, но я не верю, что это — княжна Всеслава Владилична, — упрямо сказал Боислав. — Вы, должно быть, нас решили разыграть, подшутить над нами, но я нахожу эту шутку вовсе не забавной. Ты изволил сказать, государь, что так дела свадебные не делаются, а сами-то вы — лучше, что ли?       Князь сердито засопел.       — В общем, так... Жду всех к обеду. А ты, Всеслава Владилична, — князь вскинул в сторону дочери указательный палец, — изволь в трапезную палату явиться в подобающем виде! Чтобы ни у кого не было сомнений, что ты — это ты! И чтоб нас не обвиняли, что мы, дескать, шутим!       — А я бы гнал взашей этих сватов вместе с женихом, а не обедами их потчевал, — угрюмо проговорил Любомир. — Я, конечно, понимаю, батюшка, что ты очень сильно стараешься Всеславу поскорее замуж отдать, но не за вот такое же недоразумение! Ты и впрямь хочешь его своей дочери в мужья, а себе — в зятья?       Боислав рванулся было, но сваты его удержали, не дали сцепиться с Любомиром.       — Цыц! — осадил сына Владила. — Твоего мнения забыл спросить! — И, уходя, бросил всем через плечо: — Встретимся за обедом!       Князь с воинами и приближёнными удалился, а за ним во дворец последовали сваты, уводя с собой Боислава и пресекая его попытки рвануться назад и начистить морду обидчику. У пруда остались только трое: брат с сестрой и кудесница.       — Да, сестрица, женишок-то гниловат, — проговорил Любомир. — У меня нет никакого желания с таким ничтожеством породниться. Неужели после всего того, что он тут накуролесил, отец всё ещё хочет продолжать это никому не нужное представление под названием «сватовство»?       Всеслава щурилась вдаль и о чём-то напряжённо думала.       — Я знаю этот взгляд, — усмехнулся княжич. — Опять что-то затеваешь?       — Есть у меня мыслишка, как это представление сделать ещё веселее, — ответила Всеслава.       — Да куда уж веселее-то? Ты и так шутку отмочила — будь здоров, — хмыкнул Любомир. И, шутливо проведя ладонью по ёжику сестры, спросил: — Ты зачем так обкорналась-то? Только не рассказывай сказки про то, что якобы женишка проверить на любовь настоящую.       — Чтоб сватам не понравиться, — честно призналась Всеслава. — Так согласен ты мне помочь? Отец велел мне явиться в таком виде, чтобы всем было понятно, кто есть кто. А мы сделаем так, чтобы стало ещё непонятнее! Веселиться так веселиться... Потешимся над ними как следует! И пусть оно всё горит огнём! — И с этими словами она подмигнула Чернаве.       — Ох, сестрица, — с усмешкой качая головой, промолвил Любомир. — Даже боюсь спрашивать, что ты задумала...       Всеслава сняла с брата шапку и взъерошила его светлую волнистую копну волос.       Обед князь устроил с большим размахом: столы ломились от яств, дудочники да гусельники услаждали слух многочисленного собрания. Тут были не только сваты с княжичем, но и множество княжеских приближённых, дружинников и прочих знатных гостей. Надеялся ли князь этим пиром спасти сватовство и задобрить зимградцев? Всё и так уже пошло вкривь да вкось, сыпалось и рушилось, что тут было спасать? Стоило ли так стараться? Но, тем не менее, пир был устроен, трапезная палата гудела от голосов гостей и звенела музыкой, князь восседал на своём месте, но не веселила его игра гусельников да дудочников, не радовали яства превосходные и напитки хмельные. Мрачен он был, хмурил брови и сжимал в кулаке кубок, стоявший на столе около него. Другой его кулак лежал на столе, и в нём хозяин застолья сжимал нож для мяса. Княгиня Здерада старалась казаться безмятежной, хотя читалась в её глазах тревога.       — Где дочь? — вполголоса спросил жену Владила. — Ты привела её в приличный вид?       Княгиня вздохнула.       — Она опять куда-то делась, государь и муж мой. Нигде её нет, а конь её в стойле — значит, не уезжала...       — Она могла и другого коня взять! — раздражённо заметил князь, мрачнея всё больше, хотя это и казалось уже невозможным. — Значит, приказ мой не выполнили...       — Я бы рада исполнить, князь-батюшка, — со страданием в голосе ответила Здерада. — Но для этого Всеславу поймать надо было, но она же как ветер... Разве ж сыщешь ветер в поле, разве поймаешь?       — Это ты мне говоришь? — грозно нахмурился князь. — Воспитывать её надо было, в ежовых рукавицах держать сызмальства! А не баловать... Выросла теперь девка, что хоть оторви да выбрось!       Княгиня только вздохнула. Не знал князь о своей дочери самого горького и неприглядного — о её любовных делах с Чернавой. Не стала Здерада ему этого открывать: страшно было и представить, как он это воспримет. Ей и самой-то эта новость тяжко легла на душу, но она дочь всё равно любила и жалела, не хотела на неё ещё большего отцовского гнева навлекать. Решила как-нибудь сама справиться с девушками, призвать их к порядку, но чувствовала, что ничего у неё не выходило. Дочь всё равно творила что хотела, а с Чернавой Здерада хоть и поговорила строго, но не смогла отругать так крепко, как собиралась изначально. Что теперь делать с молодой кудесницей, она не знала. Не могла же она поступить с ней, как её родная матушка — выгнать из дома... Духу не хватало выставить её вон, хоть и набедокурила девушка. Не могла княгиня найти в своём добром и сострадательном сердце достаточно твёрдости и безжалостности, чтобы поступить с нею так сурово. Девушку и так предала её собственная родительница, отвернувшись от неё и лишив крова над головой, неужели и она повторит подобную жестокость? Конечно, то, что вытворяли девушки, она считала непотребством, но просто взять и отрезать их от себя, перерубить пуповину материнского тепла, проложить между ними и собой пропасть отчуждения жестоким наказанием... Нет, никаких душевных сил на это она найти в себе не могла. Хоть плачь! А князь теперь вот возлагал на мать ответственность за ненадлежащее воспитание дочери, хотя и сам внёс немалый вклад. Сам тоже баловал, сам много ей позволял... А сейчас тоже справиться с ней не мог. А плохая и виноватая теперь оказалась она, мать. Горько было на сердце у Здерады, но ничего из этого она мужу не смела высказать. Да и не место здесь, на глазах у огромной толпы гостей, обсуждать родительские промахи и выяснять, кто дочку упустил.       — Ну, вот что с ней делать? Что?! Эх!.. — Владила с рыком стукнул по столу кулаком, в котором был зажат нож.       Удар прогремел на всю трапезную, и гул голосов смолк, все с тревогой воззрились на князя. Даже музыка стихла. Князь, пребывая в своих невесёлых мыслях, не сразу обратил внимание на наставшую тишину, а когда заметил, проговорил с неловкой усмешкой:       — Ничего, ничего. Это я так... Задумался о своём. Не смущайтесь, гости дорогие, ешьте-пейте-веселитесь! Игрецы, чего смолкли? Бряцайте, гусли! Пойте, дудки! Бейте, трещотки!       Снова зазвучала музыка, возобновились беседы застольные, а слуги сновали между столами, распределяя яства и разливая напитки.       — А где Любомир? — встревожился снова князь. И посмотрел на супругу: — Только не говори, что и его — ищи-свищи, как ветра в поле!       — Государь и супруг мой, вот уж над кем я не властна, так это над взрослым сыном, — ответила Здерада. — Он уж давно из того возраста вышел, когда я его за руку водила, а он за мой подол держался.       Владила нахмурился. Вроде и тих был голос жены, и взгляд покорно опущен, а в словах чувствовалась какая-то не то издёвка, не то дерзость. Обиделась, видать, на упрёк в плохом воспитании дочери, вот и огрызнулась. Но по сути придраться в её ответе было не к чему: сын и правда совсем уже взрослым мужчиной стал, отцу в государственных делах помогал. Он из-под матушкиного крылышка выскользнул ещё лет в шесть-семь, когда его на коня посадили и приставили к нему наставников-мужчин — дядек. Так что по существу княгиня неправды не сказала, но всё равно её ответ прозвучал как-то недобро, враждебно, что ли. Не так любящая, почтительная и послушная жена с супругом должна разговаривать. Неужто и княгиня взбунтовалась? Мало ему того, что дети во все тяжкие пустились, так ещё и матушка их решила норов показать...       — Ну, хотя бы где кудесница Чернава Евтихиевна, ты можешь мне сказать? — спросил он. — Она ведь тоже на обед звана была, а нет её!       — У Чернавы Евтихиевны, как ты и сам знаешь, всегда дел да трудов невпроворот, — ответила Здерада. — Должно быть, опять хворых лечит.       — Да вы что, сговорились все против меня?! — рявкнул князь, вскочив с места и опрокинув кубок. По скатерти поползло пятно от пролитого хмельного мёда.       Опять всё испуганно смолкло, а князь несколько мгновений гневно сопел, меча глазами молнии, а потом опустился на своё место.       — Ничего, ничего, — проговорил он, обращаясь к гостям и стараясь говорить милостиво и любезно, что давалось ему с трудом. — Не смущайтесь, гости дорогие. Это — так... Дела семейные у нас с княгинюшкой. Всем ли яств хватает? Все ли сыты-пьяны? Всем ли весело?       — Всем, всем, князь-батюшка, — отвечали гости.       И все начали наперебой превозносить щедрость и гостеприимство хозяина этого дома и этого стола. Полились хвалебные речи и здравницы, в промежутках между которыми все дружно пили за князя Владилу. Князь, прикладывая руку к груди, кланялся и благодарил за добрые слова, а потом сам поднял кубок за всех присутствующих.       — Хотелось бы, государь, поднять сей кубок за прекрасную Всеславу Владиличну, — вдруг послышался голос княжича Боислава. — Да вот только я как не видел её, так до сих пор и не вижу. Где же моя дивная невеста?       — Она скоро будет, не сомневайся, — ответил князь.       Вдруг двери трапезной распахнулись, и на пороге показались два добрых молодца... А точнее — двое из ларца, одинаковых с лица. Они были одного роста и одеты одинаково — в чёрных, расшитых серебром кафтанах с узорчатыми кушаками, в украшенных бисерным шитьём серых сапогах, а также в совершенно одинаковых красных шапках с высокими меховыми околышами.       — Просим прощения за опоздание, князь-батюшка и вы, почтенные гости! — сказал один из них звонким голосом — как будто серебристым, но нет-нет да и позванивала в нём дерзкая сталь несгибаемого и упрямого клинка.       «Двое из ларца» сняли шапки и поклонились. У князя Владилы вырвался сердитый рык, он с силой провёл ладонью по лицу. Княжна Всеслава не только не привела себя в приличный вид, но ещё и с братом своим сделала то же самое, что и с собой: Любомир был острижен в точности так же, как она. Он не только расстался с волнистой шапкой золотых кудрей и щеголял коротеньким ёжиком с бритыми висками и затылком, но и мягкий молодой пушок бородки и усов исчез с его лица.       — Вот вам загадка, уважаемые гости из славного города Зимграда! — воскликнула княжна. — Коли вы угадаете, кто из нас кто, Всеслава Владилична спляшет с княжичем Боиславом и сама поднесёт ему кубок мёда хмельного!       Любомир молчал, но это так и было задумано, дабы раньше времени разгадку не выдать. Голос у него был хоть и тоже молодой да звонкий, но всё же явственно юношеский, а не девичий.       — Государь-батюшка, что сие значит? — обратился к князю один из зимградских гостей. — Шутки продолжаются?       Тот сидел, заслонив глаза ладонью, и на лице его застыла каменная обречённость. Уронив руку, он вскинул взгляд к потолку и проронил глухо:       — Боги... За что мне всё это?..       — Гусельники да дудочники, гряньте-ка плясовую! — прозвенел озорной приказ княжны. — А вы, слуги, подайте кубки с мёдом по числу наших гостей из Зимграда!       Грянула весёлая и быстрая плясовая, бубенцами раскатываясь и дудочками распевая, а Всеслава пошла вдоль столов, взмахами рук побуждая всех гостей не лениться — подниматься с мест да в весёлой пляске утрясти в животах съеденное.       — Не стесняемся, гости дорогие, подымаемся! — звала она.       Тех, кто пытался отказаться, она выводила из-за стола за руки. Загремел топот множества пляшущих ног; даже зимградец-бородач, грузно отдуваясь и пыхтя, с сожалением оторвался от свиного окорока. Вчера он воздал должное превосходной бараньей ноге, а сегодня ему поесть спокойно не давали.       Гости уж уставать начали, а плясовая всё раскатывалась, всё гремела. «Двое из ларца» плясали лихо и неутомимо на своих молодых и сильных ногах. Их, подвижных и стройных, не отягощал груз прожитых лет, как тоскующего по окороку бородача, и продолжать это они могли без устали. Всеслава втянула в танец даже княгиню Здераду, как та ни упиралась, как ни отнекивалась. Впрочем, долго мучить матушку она не стала — прошлась с нею пару кругов по трапезной и проводила на место.       Любомир плясал один, выкидывая сложные и заковыристые коленца. К нему вприпрыжку приблизился Боислав; некоторое время он сыпал каблуками дроби и подпрыгивал козликом около него, а его сжатый кулак грозил ему. Любомир, удивлённо вскинув брови, показал ему на Всеславу: дескать, ты, братец, перепутал — вон он, твой обидчик! Боислав растерянно приплясывал и с подозрением косился то на одного, то на второго из близнецов. А Любомир, дурачась, вынул платок и принялся танцевать по-девичьи: то платочком взмахнёт, то лебёдушкой поплывёт, мелкими шажочками семеня, то игриво подбородок рукой подопрёт да глазами стрелять начнёт — ни дать ни взять девица красная!       Всеслава же, напротив, плясала, как мужчина: и вприсядку шла, и дроби каблуками выбивала, и вихрем кружилась, и даже колесом прошлась, через голову перекувырнувшись. Не нашлось во всей трапезной столь же искусных да неутомимых плясунов, всех она за пояс заткнула. Боислав присматривался к ней, а потом, бочком-бочком пробиваясь между пляшущими гостями, подобрался поближе. Хлопнул по плечу, а та как развернётся, как схватит его за грудки, да как прорычит ему в лицо:       — Что, сучий потрох, всё на Чернаву Евтихиевну облизываешься? Не пить тебе мёду свадебного, водицей болотной обойдёшься!       Гневно вспыхнул Боислав, замахнулся для удара, да в тот же миг его рука была перехвачена, а сам он очутился на полу, отлетев от могучего и ловко исполненного броска. Вскочив на ноги, чтобы воздать наглецу сполна, он застыл: Всеслава уже помахивала платочком, плыла по-девичьи, улыбалась да глазами стреляла. Боислав обернулся: второй из близнецов плясал вприсядку и ходил колесом.       — Да чтоб вам обоим провалиться! — взревел окончательно запутавшийся жених.       — Не угадал, любезный Боислав, ни разу не попал! — безжалостно рассмеялась княжна. — Не станет с тобой плясать Всеслава Владилична, не поднесёт тебе кубок мёда хмельного!       Никто не заметил, как в трапезную проскользнула Чернава. Она тихонько присела на лавку у стены, не сводя глаз с лихо пляшущей Всеславы. Слуги стояли с подносами, на которых ждали своей очереди кубки с мёдом; Чернава подошла к одному из них, стоявшему с краю, в отдалении от остальных, и ласково, вкрадчиво спросила:       — Голубчик, можно мне медку испить? Жажда обуяла.       — Не гневайся, госпожа, но кубки сии — для гостей из Зимграда! — ответил слуга. — На столе много мёду в кувшинах стоит — пей, сколько душе угодно!       — А я, братец, не хочу из кувшина, я из кубка хочу, — нахмурилась Чернава привередливо.       — Так, госпожа, это ведь тот же самый мёд! — воскликнул слуга.       — Тот же, да не тот, — прищурилась кудесница. И воскликнула: — А смотри-ка, кто это за столом уснул хмельной? Никак, сам князь лицом в икре белужьей лежит?       Слуга с любопытством обернулся и посмотрел, но никто за столом лицом в икре не валялся... Хотел он кудеснице сердито выговорить, что обманула его, а той и след простыл... Только в одном из кубков мёду стало побольше, чем в остальных. Слуга озадаченно нахмурился, потом пожал плечами и продолжил стоять в ожидании приказа.       Чернава же, наполнив у стола новый кубок, устремилась с ним к Всеславе: та уже долго плясала, во рту у неё пересохло. Протягивая ей напиток, кудесница шепнула:       — Выпей, родная, горло промочи...       — Благодарю, голубка моя, — так же шёпотом ответила княжна, тяжело дыша.       Поцеловав Чернаву в щёку, она единым духом осушила сосуд. Кудесница вернулась в свой уголок, попутно стянув со стола кусок пирога с капустой и мясом. Жуя, она с усмешкой наблюдала, как Боислав метался от одного близнеца к другому, но никак не мог определиться.       Опоздали они на княжеский обед, потому что ездили в охотничий домик, чтобы никто не увидел того, что было задумано. Там княжич глянул на себя в медное зеркало, взъерошил свои золотые завитки волос, тряхнул головой и с усмешкой сказал:       — Ну что ж... Режь кудри мои молодецкие, Чернава Евтихиевна!       Одетые узором волшбы ножницы застрекотали, защёлкали, а расчёска скользила, оставляя после себя полоску коротенького ёжика. Падали золотые завитки на плечи княжича и на пол, к его ногам, а он в зеркале с усмешкой наблюдал за своим преображением.       — Ничего, волосы — не зубы, отрастут, — подбодрила его Всеслава.       — Мои-то скоро отрастут, а вот твоей косы долго ждать придётся, — хмыкнул княжич.       Бритва слизнула ёжик с его затылка и висков, а также очистила верхнюю губу, щёки и подбородок. Не особенно много там было пушистой светлой поросли, но и от неё нужно было избавиться. Потрогав бритое лицо, Любомир усмехнулся:       — И сразу будто дитё малое стал...       — Тоже отрастёт, никуда не денется, — сказала Всеслава. — Ещё лучше станет борода-то! А усищи отпустишь — длиннее, чем у Яровида!       — Слушай, кудесница, а нет ли у тебя такого снадобья, чтоб борода лучше росла? — спросил Любомир.       — Попробую сделать, — улыбнулась Чернава.       Дело было сделано, княжна с княжичем смотрелись в зеркало вместе, сблизив лица — щека к щеке. Теперь их сходство стало совсем ошеломительным — будто один человек раздвоился. У княжны только нижняя челюсть поменьше была, но это не так уж бросалось в глаза. Любомир, посмеиваясь, гладил её ёжик, а она приминала ладонью то, что осталось от его золотой копны кудрей.       — Ну что, сестрица, мир? Не будем больше враждовать?       — А я с тобой и не начинала враждовать, братец.       Два одинаковых лица развернулись друг к другу и обменялись коротким, но крепким чмоком в губы. Одинаковая одежда у них уже давно была: Всеслава велела сшить себе точно такой же кафтан, сапоги и шапку, как у брата, и это нередко приводило к забавной путанице. Издали их порой принимали друг за друга, и княжну это веселило.       А Чернава, глядя на них, сердцем чуяла, кто из них кто, и ни за что не обманулась бы даже теперь, когда у них стали одинаковые головы и одинаковые гладкие лица.       Пляска тем временем закончилась: все уж падали с ног.       — Ну что, дорогие гости из Зимграда, медку испить не желаете? — Княжна махнула рукой, и слуги с кубками подошли. — Уж не обессудь, княжич Боислав, не угадал ты нас, не получишь ты кубка из рук Всеславы Владиличны, поэтому сам, своей рукой его и бери. Бери, какой тебе люб, какой на тебя смотрит!       Расчёт оказался верен: из всех кубков жадноватый до выпивки княжич взял тот, что был налит полнее остальных, сваты разобрали другие сосуды с напитком. А Всеслава с озорной улыбкой вдруг предупредила:       — В одном из ваших кубков подмешано сногсшибательное зелье кудесницы Чернавы Евтихиевны. Кому этот кубок достанется — тому и пьяному быть! — И она расхохоталась, а потом, сама подняв кубок, провозгласила: — За князя-батюшку! А кто пить не станет, тот хозяина обидит!       Не решились гости отказаться — выпили кубки до дна; Боислав немного поколебался, но тоже осушил свой.       — Жаль, что я так и не увидел прекрасную Всеславу Владиличну, — проговорил он.       Княжна похлопала его по плечу, склонилась к его уху и сказала, жёстко чеканя слова:       — И не увидишь. А Чернаву Евтихиевну даже не пытайся умыкнуть: тронешь её хоть пальцем — я тебя лично на вертел насажу и потроха твои поджарю. Поедешь домой по частям.        Говорила она тихо, чтоб слышал только он, а для видимости любезно улыбалась.       — Да никакая ты не княжна, — икнул Боислав, покачиваясь: в его кубке были целых три ложки сногсшибательного зелья, и одолевать его оно начало почти мгновенно. — Так только разбойники разговаривают, а не девицы благонравные да воспитанные...       — Это уж как тебе угодно, — холодно усмехнулась Всеслава. — Девиц благонравных на свете много — подыщешь себе какую-нибудь подходящую. Но не в этот раз, братец, не в этот раз.       От следующего её хлопка по плечу княжич пошатнулся и был подхвачен сватами.       — Ему больше не наливать, — засмеялась княжна.       На этом участие в застолье для Боислава закончилось: его унесли в опочивальню. Князь тоже на этом пиру изрядно набрался, да так, что во хмелю буянить начал и швырнул в зимградских гостей полный кубок мёда:       — Пошли вон, с-собаки!       Княжеские приближённые стали гостей успокаивать — мол, князь-батюшка им просто велит отдыхать-почивать идти. Но Владила проревел:       — Чтоб завтра духу вашего здесь не было! Домой езжайте!       Обиженные зимградцы удалились в отведённые им покои, а князь сидел за столом, подпирая рукой щёку и закрыв хмельные глаза. Всеслава присела рядом с ним, погладила по плечу.       — Не горюй, батюшка. Женишок дрянной оказался, нам таких родичей не надо.       Князь открыл один мутный глаз, спросил глухо:       — Ты кто?       — Как это кто, батюшка? — засмеялась княжна.       — Ну, сын ты или дочь? — уточнил вопрос Владила, еле ворочая языком. — Вы теперь такие одинаковые, что я и сам не отличу...       — А по голосу не узнаёшь?       — У меня в ушах звенит, не разберу я, чей там голос у тебя... — И князь уронил голову на руки.       Было объявлено, что князь-батюшка утомился, а потому приём окончен.       Когда усталая Чернава расчёсывала перед сном волосы в озарённой волшебным светильником опочивальне, дверь открылась, и в комнату вошла Всеслава. Несколько мгновений она с нежностью любовалась Чернавой, потом присела рядом и запустила пальцы в тёмный шёлк её волос.       — Всеславушка, — прильнув к ней, прошептала девушка. — Я Любомиру для бороды снадобье сделаю... Хочешь, я сделаю такое снадобье, чтобы у тебя коса мигом отросла?       — Моё ж ты солнышко... — Всеслава чмокнула её в висок, прижала к себе крепко и нежно, сказала с тихим смешком: — Не надо, милая. Вдруг опять жених какой-нибудь объявится? И опять стричься придётся... Этого мы, похоже, прогнали, но вдруг батюшка не успокоится и будет других искать? Нет уж. Останусь в этом облике.       Утром сваты и бледный с перепоя жених собрались в обратную дорогу. Их никто не задерживал, не уговаривал остаться, князь даже попрощаться не вышел: тоже страдал с похмелья. На пиру он сногсшибательное зелье с другими напитками мешал, вот теперь и чувствовал себя скверно. Когда ему доложили, что гости уезжают, поморщился:       — Скатертью дорожка...       — Государь, проводить гостей не выйдешь?       — Перетопчутся...       — Обижены гости-то...       — Да и плевать! Лучше Чернаву Евтихиевну спросите, нет ли у неё средства от похмелья...       Средство нашлось, Чернава его сделала сразу после того случая, когда Любомир с Всеславой напились на берегу реки. Князю мигом полегчало, но гостей он провожать всё равно не пошёл.       — Ну и семейство, — плевались гости, уезжая. — Ноги нашей здесь больше не будет! Другую невесту княжичу сыщем.       Только по огненным очам чародейки Боислав тосковал, да поделать было уже ничего нельзя.