Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Снадобье для усиления роста растительности на лице Чернава сделала, Любомир его испробовал... и на следующий день оказался обладателем пышной и чернющей, как сажа, бороды. Она ещё и удлинялась с огромной скоростью, к вечеру достигнув пояса.       Чернава даже вздрогнула, когда к ней подошёл чернобородый незнакомец и голосом Любомира сказал:       — Слушай, Чернава Евтихиевна, борода, конечно, отменная, но... нельзя ли мне мой прежний цвет вернуть? И чтоб росла не так быстро, а то она этак скоро по земле тащиться станет!       — Ой, — смутилась кудесница. — Прости, пожалуйста, я опять что-то напутала. У меня ещё не всегда получается то, что нужно.       Ей потребовалось некоторое время, чтобы создать новую волшбу. Перед тем как использовать исправленное снадобье, бороду нужно было сбрить. Увы, Любомир по рассеянности пренебрёг этим предупреждением и нанёс средство прямо по бороде, которую он для удобства ношения по утрам подстригал, но к вечеру она опять достигала пояса.       Когда перед Чернавой предстал некто зеленобородый, с кустистыми рыжими бровями и покрытыми густой чёрной порослью руками, она испуганно прижала пальцы к приоткрытым губам.       — Ой... Любомирушка, это ты?       — А сама как думаешь? — послышался мрачный голос княжича. — В общем, так, чародейка. Даю тебе последнюю попытку!       — А ты бороду обрил, перед тем как средство использовать? — осенило Чернаву.       — Нет, — признался тот. — А надо было?       — Конечно! — воскликнула девушка. — Новая волшба на старую наложилась — вот и вышло то, что вышло! Две волшбы нельзя смешивать, иначе... итог предсказать невозможно.       — Ну хорошо, обреюсь и ещё раз средство испробую, — устало согласился Любомир. — А с этим-то что делать? — И он показал на брови и «мех» на руках. — Брови с руками тоже брить и средство наносить?       — Ой, нет-нет-нет, ты что! — вскричала Чернава. — У тебя же на бровях и руках... тоже борода расти начнёт. Нет, для них нужно отдельное средство.       — Слушай, просто верни всё как было, а? — простонал княжич. — Хрен с ней, с этой бородой, какая была у меня — такую и верни. Сыт я уже по горло этой... красотищей.       — Хорошо, как скажешь, — вздохнула Чернава. — Тогда я сделаю снадобье, которое отменяет действие предыдущих.       — Да делай уже что угодно! — вскричал Любомир. — Я хочу стать каким был!       Чернава три дня корпела над отменяющим зельем, дабы осуществить откат к прежней наружности княжича. Вдохновенно творила она кружево волшбы и бросала в плошку с маслом сияющие завитки, очень напоминавшие остриженные золотые колечки — пряди волос Любомира. Одну из этих прядок она сохранила, и это помогло ей создать окончательное и последнее снадобье. Готовое средство она налила в крошечный изящный кувшинчик.       Она была очень раздосадована своими неудачами. Да ещё и Всеслава подшучивала:       — Ой, бедный братец... Такого натерпелся в погоне за красотой! Я, горлинка моя, твоих колдовских умений ничуть не умаляю, но за снадобьем для косы обращаться пока повременю.       Конечно, княжна подкалывала беззлобно и любя, без намерения обидеть, но всё, что касалось колдовских способностей, Чернаву задевало за живое, шутить над этим было нельзя. Упала усмешка княжны крупицей соли на раненое самолюбие молодой кудесницы, и воскликнула она сердито:       — Ну и не надо! Ты и так, помнится мне, не собиралась косу отращивать!       Обиделась она и целый день с Всеславой не разговаривала, дулась на неё. Когда пришёл Любомир за своей последней надеждой на возвращение прежней внешности, она вручила ему кувшинчик. Княжич на всякий случай зелёную бороду сбрил, а также брови рыжие подстриг, но Чернава сказала, что это снадобье можно и по бороде использовать: волшба этого средства как раз направлена на уничтожение предыдущего колдовства, ей смешивание не страшно.       — Ну, кудесница, гляди мне! — погрозил Любомир. — Коли и в этот раз чепуха получится...       — Ну, да, плохая я, никуда не годная кудесница! — расплакалась Чернава. — Сама знаю, не надо мне об этом говорить!       Любомир не сразу нашёл, что ей сказать, при виде её слёз смутившись и растерявшись. Так их и застала Всеслава, пришедшая к Чернаве мириться и просить прощения за обидевшую кудесницу шутку.       — Что такое? — нахмурилась она. — Чернавушка, что стряслось? Этот зеленобородый мохнорук тебя обидел?       — Да не обижал я её, — мрачно возразил Любомир. И не остался в долгу: — И язык попридержи, девица-краса, лысая коса!       Княжна в шутку замахнулась на брата, грозя отвесить подзатыльник:       — Ты, добрый молодéц, борода с огурец! Отвечай, почему Чернава Евтихиевна плачет? Что ты ей сказал?       — Да ничего я не говорил такого, я просто за снадобьем пришёл, чтобы в свой прежний облик вернуться! — воскликнул княжич. — А она как давай плакать... Не знаю я, что с ней.       — Я просто плохая кудесница, вот и всё! — послышался приглушённый подушкой голос Чернавы.       — Да кто тебе такое сказал? — воскликнули брат и сестра хором.       — Никто, я сама знаю!       Всеслава решительно протянула руку к кувшинчику:       — Так, давай сюда. Намажем тебя, чтобы Чернава Евтихиевна поскорее убедилась, что никакая она не плохая, а очень даже хорошая и расчудесная.       Она вылила пригоршню колдовского масла себе в ладонь и жирным слоем размазала по лицу брата. Масло с разноцветным мерцанием впиталось, и зелёная щетина на лице княжича стала золотистым пушком — под цвет его волос, а брови стали такими же, какие у него и были от природы. Любомир взглянул на руки и обрадовался:       — Фух, шерсть исчезла!       — Зато у меня выросла, — проговорила княжна, глядя на свою кисть, покрывшуюся кучерявой золотистой порослью.       — А потому что не надо было чужое снадобье трогать! — вскричала Чернава сердито и плаксиво. — Кто его заказал, тот сам себя и мазать им должен! В нём волшба под заказчика сотворена, а другому человеку она может бед наделать! Непредсказуемых!       Любомир расхохотался:       — Зато рукавицу на этой руке носить зимой не придётся, правда, сестрица? Шёрстка согреет!       — Ой, всё! Уйдите отсюда оба! — с дрожащим в голосе рыданием воскликнула кудесница.       И она, выставив из комнаты и брата, и сестру, захлопнула дверь. Княжна с княжичем постояли, озадаченно переглядываясь.       — Ещё хуже огорчилась, — проговорил Любомир.       — М-да, приуныла кудесница наша, — покачала головой Всеслава. И постучала в дверь: — Чернавушка! Милая!       — Уйди! — послышался из комнаты плачущий голос.       — Ладно, сестрица, пошли, — сказал Любомир. — Сейчас к ней лучше не соваться. В растрёпанных чувствах она.       — Так а с этим-то что делать? — Всеслава показала брату обросшую растительностью руку.       — А нечего было за моё снадобье хвататься, — ответил тот.       — Так откуда ж я знала-то? — воскликнула княжна.       — С Чернавиными зельями шутки плохи! — со знанием дела уверил Любомир. — Я вот тоже по невниманию, перед тем как вторым-то средством мазаться, бороду не обрил — так у меня незнамо что на лице вылезло. Не борода, а куст зелёный! Не брови, а хвосты лисьи! Не руки, а лапы волчьи — тьфу, зараза! Две волшбы, понимаешь ли, смешивать нельзя!       — Так мне-то со своей «заразой» что теперь делать? — нервно засмеялась Всеслава.       — Что-что... Стричь да варежки вязать! — съязвил Любомир. И добавил уже без шуток: — Попозже к ней зайдёшь, сделает она и тебе снадобье. Когда у неё пройдёт настроение под названием «ой, всё».       — Но кто её в такое настроение вогнал-то? — нахмурилась Всеслава. — Уж не ты ли, братец?       — Да никуда я её не вгонял! Она сама себя в него и вогнала! Пусть успокоится, а покамест к ней лучше не лезть.       Всеслава заглянула к Чернаве уже перед сном. Из-за двери не слышалось «уйди», кудесница трудилась над очередным снадобьем — бросала в плошку с небольшим количеством масла узоры сияющей волшбы.       — Если я не вовремя, голубка, я пойду, — взялась было за дверную ручку княжна.       — Я уже почти закончила, сядь, — деловито и сухо отозвалась Чернава, не отрываясь от работы.       Брови у неё были сдвинуты, взгляд — сосредоточен, таинственно мерцая янтарными огоньками. Княжна присела и стала ждать, когда Чернава закончит своё колдовское творчество.       — Снадобье для твоей руки, чтоб волосы с неё убрать, — сказала наконец кудесница. — Всё, готово. Бери, мажь.       Всеслава осторожно приняла у неё плошку и капнула несколько капель себе на руку, втёрла масло в волосяной покров. Опять оно с мерцанием впиталось, и поросль исчезла — рука стала обычная, гладкая.       — Чернавушка, — проговорила княжна нежно, проникновенно. — Ты самая удивительная, самая прекрасная кудесница на свете. Уж прости меня за смех не к месту, не хотела я тебя обидеть, волшебница моя родная. Весь день сегодня сердце камнем в груди висело, оттого что обиделась ты на меня... Не уйду, пока не помиримся мы, потому что не могу я без тебя, горлинка моя.       Чернава вздохнула, закрыла глаза.       — Не сержусь я на тебя, Всеславушка. Но никакая я не прекрасная кудесница, всё у меня наперекосяк идёт...       — Да полно, милая! — Княжна, сев с ней рядом, нежно обняла девушку за плечи, сжала её руку в своей. — Всё у тебя получилось, как надо. А мы с братом сами виноваты: он — тем, что невнимательно снадобьем пользовался, а я — тем, что без спроса средство схватила, не для меня составленное. То — не твоя вина, а наша глупость. Ты — чудо, Чернавушка моя. Самое прекрасное чудо на свете, без которого я жить не могу и на белый свет смотреть. Простила ли ты меня?       — Давно простила, — вздохнула девушка, смахивая с ресниц слезинку.       — Ну, а коли простила, то поцелуй меня, радость моя, — шепнула княжна, приближая губы. — Соскучилась по губкам твоим сладким...       Чернава всхлипнула и поймала раскрытыми губами нежный поцелуй, а Всеслава обвила её кольцом ласковых, крепких объятий. Так их и застала княгиня Здерада, которая толкнула неплотно прикрытую дверь. Шла она к Чернаве, чтоб попросить ту полечить ноющее колено, а увидела кудесницу в объятиях своей дочери. Никакой не дружеский и не сестринский был поцелуй: слившиеся уста девушек ласкали друг друга со страстью двух влюблённых.       — Кхм, — тихонько кашлянула княгиня.       Девушки прервали поцелуй и вскочили на ноги. Всеслава начала было:       — Матушка...       — Нет, это именно то, что я и подумала, — проговорила Здерада, движением вскинутой руки обрывая её. И вздохнула, качая головой: — И как вам не стыдно-то, голубушки, а? Я же просила вас, чтобы это прекратилось! И что теперь прикажете мне с вами делать?       Чернава, дрожа губами и слезинками на ресницах, пробормотала:       — Госпожа, прости, что не исполнила твою волю! Не было сил моих отказаться от той, к кому сердцем прикипела... Коли считаешь, что недостойна я находиться под кровом этого дома — дозволь мне покинуть его!       — Ещё что выдумала! — воскликнула княгиня, огорчённая таким поворотом. — Куда же тебе идти-то?       — На постоялом дворе поживу, — тихо, но с горькой решимостью ответила Чернава. — А потом домик свой построю. У меня есть деньги, которые мне за оскорбление Яровид выплатил. Не считаю себя вправе более здесь оставаться, госпожа...       — Матушка, — сказала Всеслава. — Настала пора Чернаве жить своим домом. И это никак не связано с тем, что ты сейчас видела, просто она хочет жить отдельно, сама.       — Да никто её не гонит! — расстроилась княгиня. — Не хватит у меня ни сердечных, ни душевных сил поступить так, как родная матушка с Чернавой поступила! Не выгоняю я её! Но то, что я видела, вы должны прекратить!       — Это невозможно, матушка, — твёрдо ответила княжна. — Я люблю Чернавушку, а она — меня. И этой любви никто не в силах препятствовать.       — Но если это оскорбляет или огорчает тебя, госпожа, то я не могу остаться в этом гостеприимном доме, который приютил меня по вашей с князем-батюшкой великой милости и доброте, — с горечью молвила Чернава. — Не вправе я злоупотреблять этой добротой. Видимо, настал конец моему пребыванию здесь, ничего не поделаешь.       — Да что с вами делать-то! — Окончательно расстроенная княгиня опустилась на лавку, прижимая руку к ноющему от боли сердцу. — Ох, худо мне!       — Сейчас полегчает, госпожа. — И Чернава коснулась рукой её груди.       Боль ушла не только из сердца, но и колено утихло.       — Как ты, матушка? — обеспокоенно спросила Всеслава, присаживаясь у колен родительницы и заглядывая ей в глаза.       — Лучше стало, — вздохнула та. — Благодарю, Чернавушка, благодарю, целительница наша... Не уходи уж ты от нас, не надо!       — Я всё так же стану приходить во дворец, коли тебе, госпожа, и государю будет угодно, — пообещала Чернава. — И по-прежнему служить вам стану, просто жить буду в другом месте.       — Да живи ты здесь, никто тебя не гонит! — уцепилась за её руку княгиня.       — Совесть мне уже этого не позволит, — грустно вздохнула кудесница.       Очень опечалилась княгиня Здерада, даже плакала у себя в покоях. Князю доложили, что супруга его сильно чем-то огорчена, и тот стал допытываться, что случилось. Здерада ему сказала, что Чернава Евтихиевна задумала покинуть дворец, чтобы жить в своём доме, который ещё только предстояло построить.       Князь вызвал кудесницу к себе.       — Чернава Евтихиевна, голубушка! Сказывают, ты нас покинуть решила. Отчего же? Чем тебе не любо стало у нас жить?       — Всем любо мне во дворце твоём жить, государь, — ответила Чернава. — Да только своё жилище хочу, собственное. А во дворец стану являться хоть каждый день и служить по-прежнему в меру сил своих, коли пожелаешь.       — Княгиня Здерада Мирославовна твоим решением весьма огорчена, любезная Чернава Евтихиевна, — сказал князь, качая головой.       — Очень мне жаль огорчать матушку-княгиню, — вздохнула кудесница. — Много она мне добра сделала, обогрела теплом материнским, лаской да мудростью своей утешила... Вовек не забуду этого, вовек буду её чтить и любить! Но всё же хочется мне в своём доме жить. Не совсем же ухожу я от вас, государь! Приходить буду хоть ежедневно во дворец, как на службу!       Князь задумчиво подвигал бровями, за бороду себя потеребил.       — Ну, коли не совсем расстанемся мы, то можно и отпустить тебя, коли ты этого так сильно желаешь, — проговорил он. — А что за дом-то, где жить ты собралась?       Чернава рассказала. Владила покачал головой.       — Какой постоялый двор? Вот ещё выдумала... Есть у меня домик недурной, живи сколько угодно, пока свой строишь. А средства, на которые строиться-то, есть у тебя?       Чернава напомнила о части виры, что ей от Яровида досталась. Князь позвал казначея, шепнул ему что-то, и тот вскоре принёс тяжёлый, туго набитый золотом кошель.       — Вот, считай, что плата тебе за твою службу верную, любезная Чернава Евтихиевна, — молвил князь, вкладывая деньги в руку девушки. Та едва не уронила кошель: так он был увесист, что оттягивал руку едва ли не до пола. — Добавь к тем деньгам и строй себе такой дом, какой вздумается. Тут хватит, чтоб целые хоромы отгрохать. И на жизнь тоже хватит.       Чернава стала отказываться, но князь нахмурился:       — Бери, коли даю! Не подачка это, гордая ты моя. Ты это сама службой своей доброй и полезной заработала. Бери, бери.       Чернаве предстояло перебраться в предоставленный князем дом через пару дней: по словам Владилы, там требовалось немного навести порядок, перед тем как она в него въедет. Дом этот достался ему от одного из покойных приближённых: бывший владелец сам отписал князю своё жилище ещё при жизни, так как рассорился с родственниками. Здерада, узнав, что переезд Чернавы — уже дело решённое, позвала ту к себе, чтобы просить остаться. У Чернавы сердце разрывалось при виде огорчённой, плачущей княгини; она и сама полюбила её, как матушку, но решение покинуть дворец она приняла твёрдое. Не выходило у них договориться: Здерада настаивала на прекращении между девушками любовных отношений, а Чернава не могла покориться этому требованию никоим образом. Похоже, не понимала княгиня, что её требование просто невыполнимо, невозможно для двоих любящих друг друга всей душой, всем сердцем и телом. А коли недостижимо оно, то и пребывать далее во дворце Чернава не чувствовала себя вправе: ведь для этого требовалось полное согласие с хозяйкой. В общем, образовалось между ними непреодолимое противоречие — что называется, нашла коса на камень...       И это огорчало Чернаву чрезвычайно. У неё и самой глаза пребывали на мокром месте, и только поддержка Всеславы немного помогала ей держаться твёрдо и не раскисать совсем. Любомир, узнав о её решении покинуть дворец, внешне остался спокоен и сдержан, хотя чувствовалось, что и его это огорчало. Но чувства свои он таил в себе.       В сущности, менялось только место жительства Чернавы, а нести свою колдовскую службу у князя она не собиралась прекращать — по-прежнему принимать вереницы хворых и творить иные полезные дела. Для них с Всеславой почти ничего не менялось, встречаться и любить друг друга вне дворца становилось даже удобнее.       Дом стоял в богатой части города, населённой княжескими приближёнными: старшими дружинниками, советниками и прочими знатными людьми. Он долго пустовал, и к приезду Чернавы его чисто прибрали. Его окружал просторный заросший сад, который тоже немного привели в приличный вид — освободили от высокой сорной травы и опавших плодов, покрывавших землю под деревьями толстым слоем, засохших веток и прочего мусора. Судя по всему, занимался уборкой целый отряд слуг, иначе такую большую работу невозможно было сделать всего за пару дней.       Дом был роскошным, рассчитанным на большое семейство — в три этажа, с высоким светлым теремом. Решетчатые окна большие, светлые, а вокруг терема — гульбище под навесом. Внизу — хозяйственные помещения и комнаты для слуг, на втором этаже — большая торжественная горница для приёма гостей и хозяйские покои, а выше всех стоял упомянутый терем. Там располагалась светлица с окнами на все четыре стены — целых двенадцать их было. Много добра осталось от прежних хозяев: полные сундуки богатой одежды, домашней утвари, тканей дорогих... Чернава только в пару из них заглянула, рыться в чужом имуществе ей не хотелось.       Само собой, князь дал ей и прислугу — шесть человек. Чернава смутилась было: не многовато ли для неё одной? Но Владила возражений и слушать не желал — хотел устроить кудесницу со всем возможным удобством. Яства ей доставляли каждый день с княжеской поварни самые лучшие и свежие, так что не приходилось ей тратить своих средств на пропитание. Ей даже неловко было от такой княжеской щедрости. Владила был человеком хоть и вспыльчивым порой, но добрым, а тех, кто служил ему хорошо и усердно, окружал своей заботой, награждал и всячески поощрял. Очень ко двору пришлась молодая кудесница, успела немало пользы принести чародейством своим — по словам князя, толку от неё было больше, чем от всех местных волхвов, вместе взятых. Конечно, волхвам сие не могло нравиться: ещё бы — какая-то девчонка, новоявленная выскочка, их за пояс заткнула! Конечно, скрежетали они зубами и злобу таили. Но Чернава по неопытности своей об этом пока не задумывалась.       Строителей для нового дома тоже князь нашёл. Разумеется, место для нового жилья Чернавы Владила отвел в этой же части города, по сути приравняв кудесницу к самым знатным своим приближённым. Её будущими соседями предстояло стать княжьим мужам и советникам; не совсем приятно Чернаве было лишь то, что через две улицы от неё стоял дом Яровида, но князь запретил усачу даже приближаться к кудеснице — под угрозой новой, ещё более разорительной виры. Руководить строительными работами Владила поставил знающего человека, чтоб у Чернавы не было никаких забот и хлопот в связи с возведением нового дома. Трудиться велел денно и нощно, не покладая рук, чтобы до первого снега Чернава уже справила новоселье.       — А не исполните наказ, мой меч — ваши головы с плеч! — сурово пригрозил Владила. И добавил, хохотнув: — Да чего там — меч... Вон, Чернава Евтихиевна вас всех в жаб да змей и превратит! Это пострашней меча будет!       С этими словами он вскочил на коня и уехал, смеясь. Строители и старшой с опаской глядели на будущую хозяйку дома, а Чернава поспешила их подбодрить:       — Трудитесь, ребятушки, усердно. Вы справитесь, я в вас верю!       — Ты, госпожа, часом, не кудесница ль? — спросили строители.       — Она самая, — ответила девушка. — Коли что нужно будет — обращайтесь, помогу, чем смогу.       В сущности, жизнь Чернавы мало изменилась от переезда. Встав рано утром, умывшись и позавтракав, приступала она к своим привычным делам: делала снадобья для разных целей, пряла волшебные нитки, вышивала колдовские узоры, исцеляла хворых. В княжеском дворце она проводила немало времени, основное количество больных принимая там, поскольку люди шли именно туда. Князь недужных не велел гнать со двора, напротив — распорядился принимать и располагать с удобством: кому водицы подать, кому рану перевязать, кого в постель уложить. Отведённый для приёма больных покой стали называть лечебницей. Правда, заходили в неё с чёрного крыльца, а не с главного входа. Нередко случалось, что звали Чернаву и на дом — к примеру, если женщина не могла разродиться, и трудные роды угрожали её жизни. Кудесница никогда не отказывалась посещать рожениц любого сословия и достатка, и после прикосновения её руки роды заканчивались благополучно.       Хворые благодарили её в меру своих возможностей — кто деньгами, кто подарком, а бедный люд Чернава лечила даром. Знатные и состоятельные больные могли и весьма щедро наградить целительницу. Шла о Чернаве добрая слава в городе, и пользовалась молодая кудесница большим почтением среди людей. Лечила она и скотину домашнюю, вплоть до кошек и собак.       Словом, без дела Чернава не сидела, став в городе просто нарасхват, но хотя бы раз в седмицу изыскивала время для встреч с Всеславой. Вернее, виделись-то они почти ежедневно, но слиться в объятиях находилась возможность не всегда. Иногда княжна оставалась в доме с ночёвкой; стелили ей обыкновенно в гостевой опочивальне, но ночью та неизменно пробиралась в постель к своей ненаглядной кудеснице. Утром служанка приносила гостье воду для умывания, и к этому времени Всеслава успевала вернуться в свою комнату. Но случалось ей и проспать, и приходилось тогда хитрить разными способами. Мол, гостья уже встала, оделась и пришла к хозяйке в опочивальню поболтать. Ни к чему было прислуге знать, что спали они в одной постели: мало ли, что те могли подумать. А потом и языками растрепать.       Строители трудились не покладая рук и успели точно в срок. Дом вышел превосходный, и в последние дни осени Чернава в него перебралась. Князь снабдил её всем необходимым домашним скарбом: перинами, подушками, одеялами, кухонной и прочей утварью, даже подарил медвежью шкуру, чтоб на пол постелить в опочивальне. А чтоб Чернава не ходила по городу пешком, пожаловал ей богато украшенную крытую повозку и пару лошадей. На таких повозках ездили женщины из знатных семейств, а для мужчин пользоваться такими средствами передвижения считалось признаком изнеженности и лени. После этого у кудесницы появился ещё один слуга — возница. И его услуги оказались весьма востребованными, поскольку передвигаться по городу Чернаве приходилось часто: то к больным, то по иным делам.       Могла ли она ещё несколько месяцев тому назад предположить, что из бездомной, вышвырнутой родной матушкой на улицу девушки превратится в жительницу богатой части города — так называемой Вельможной слободы, хозяйку превосходного дома, обладательницу роскошной конной повозки и почитаемую всеми кудесницу? Тогда ей и не снилось столь ошеломительное возвышение... Всё, о чём она мечтала, бредя с дорожным узлом за плечами, со слезами на глазах и комом в горле — как-нибудь выжить.       Да, сперва происшествие со спасением от медведя обернулось для неё бедой и изгнанием, но впоследствии беда стала счастьем. А самое прекрасное во всём этом — то, что она встретила свою любовь, свою Всеславушку. Пусть им и приходилось скрываться, но сердце Чернавы жадными глотками впитывало радость от каждого взгляда, каждой улыбки и соприкосновения рук, каждого поцелуя.       Всеслава не вела праздный образ жизни, как могло бы показаться на первый взгляд. Она училась наукам с нанятыми князем учителями, усердно занималась ратными упражнениями, жадно впитывала рассказы о битвах. Своего боевого опыта у неё не было, но она стремилась познать и усвоить всё, что было ей доступно на военную тему. Государственные дела ей тоже были интересны, хотя напрямую она в них и не участвовала. Другой князь-отец мог бы и сказать своей чересчур деятельной и любопытной дочке, что это не женского ума дело, но не таков был Владила. Хоть дочурка и своевольной выросла, вытворяя порой такое, что впору было за голову хвататься, но её умом и жадностью до познаний он не мог не гордиться. Порой жалел он, что не сыном она родилась и не наследником княжеского престола, потому как способностями она, пожалуй, превосходила своего брата Любомира. И эти способности он считал преступлением оставлять в ней без развития, оттого и покровительствовал её увлечениям: для ратного дела наставников к ней приставил, наукам обучать велел, а до государственных дел если пока и не допускал, то слушать, смотреть да на ус мотать разрешал. Всеслава нередко бывала на важных совещаниях и знала, что происходит в Черноозёрской земле. Порой она даже позволяла себе высказать какие-то соображения касательно того или иного вопроса, но предпочитала делать это с отцом наедине, а не во всеуслышание. Иногда князь дивился дельности её высказываний и нередко даже соглашался с ними.       — Советница ты моя тайная, — усмехался он порой. — Ты, пожалуй, поумнее своего брата. Нет, Любомир тоже неплохой и толковый, но до тебя ему далеко. — И прибавлял: — Только не говори ему, что я такое сказал, а то обидится...       Дело с поисками нового жениха для Всеславы пока заглохло. Пока зимградские гости ехали домой, по пути делая остановки на постоялых дворах и в домах князей-соседей, через владения которых пролегала их дорога, они успели неоднократно и словоохотливо поведать о произошедшем при дворе князя Владилы, порой приукрашивая свой рассказ и выдумками. Таким образом, они пустили о Всеславе слух как о весьма своеобразной и чудаковатой девице, с которой лучше не связываться. «Ну и дочурка у князя Владилы», — думали слушатели. И, понятное дело, не желали своим молодым сыновьям такой невесты. Всеславе это было на руку, вот только её батюшка с матушкой огорчались весьма и весьма. Похоже, вековать ей в старых девах... Такую чудачку даже самому завалященькому женишку не спихнёшь — нос воротить станет.       Волосы княжны за остаток осени и зиму отросли, но всё ещё оставались слишком короткими для девушки. Матушка Здерада убеждала её обратиться к Чернаве за зельем для ускоренного роста косы, но Всеслава не спешила это делать. Не потому что не доверяла колдовскому искусству своей возлюбленной (хотя случай с необычайной бородой у Любомира всех изрядно повеселил), а потому что не особенно-то и стремилась вернуться к длинным волосам. Она упорно не желала к себе мужского внимания и теперь даже дома всё чаще носила одежду противоположного пола. Но, надо сказать, и короткая причёска, и мужской наряд ей шли чрезвычайно: ни дать ни взять молодой пригожий княжич, брат-близнец Любомира.       А Чернаве даже полюбился новый облик княжны, особенно когда волосы немного отросли. И так Всеслава была дивно хороша, и эдак. Короткие волосы даже лучше сочетались с её твёрдыми и пронзительно-дерзкими, не девичьими глазами, и если бы княжна решила вообще никогда не возвращаться к длинной косе, Чернава теперь не особенно-то и расстроилась бы. Она привыкла и полюбила Всеславу в этом облике ещё крепче, ещё дороже стала ей возлюбленная: сердце горьковато-сладостно ёкало от мысли о том, что княжна пожертвовала косой ради их любви.       На исходе зимы в дом к Чернаве постучался рослый, представительный мужчина в шубе с волчьим воротником, высокой пушистой лисьей шапке и щегольских сапогах. Она его сразу узнала: то был Братило Домиславич, управляющий делами её матушки. Сердце ёкнуло в нехорошем предчувствии и не ошиблось.       — Здрава будь, Чернава Евтихиевна, — молвил Братило, снимая шапку и кланяясь. — Я к тебе с невесёлыми вестями... Захворала Вяченя Гордеевна, при смерти лежит. Ослушался я её воли, не велела она тебя звать, хоть ты теперь и известная в городе целительница. Но не могу я смотреть, как гаснет жизнь её... Знаю, дурно вы с матушкой расстались, и ты вольна держать на неё обиду, но коли осталась в твоём сердце хоть капля сострадания к родительнице — прошу тебя... Нет, молю — не откажись посетить её и дотронуться до неё касанием своим целительным!       Его голос дрогнул, а во взгляде читалось очень многое... Так не мог просить о помощи посторонний человек, так просил бы только тот, кому жизнь матушки была очень дорога. И не потому что она — его госпожа и начальница, благодаря которой он был сыт, одет, как богатый купец, а в кошельке у него позвякивало приличное жалованье. Нет, не как за начальницу Братило просил за матушку, а совсем, совсем иначе. Что-то в его светло-серых глазах мерцало особенное.       — Что ж, Братило Домиславич, я навещу матушку и постараюсь ей помочь, — сказала Чернава. — Даже если бы я держала на неё обиду, это не помешало бы мне исполнить мой долг целительницы. Вижу, сильно ты о ней беспокоишься...       — Женился я на ней, Чернава Евтихиевна, — сказал Братило. — Месяц тому назад свадьбу мы сыграли, дитя она моё во чреве носит. Ты не думай обо мне дурно, что я, мол, корыстолюбец, на богатство твоей матушки позарился... Нет. Полюбил я её. Спаси её, Чернава Евтихиевна... И её, и дитятко наше. Кто их спасёт, как не ты?       Видимо, свадьба была совсем скромная и неприметная, раз Чернава о ней не слышала. Хоть и не ожидала она, что матушка решится на третье замужество, но не осуждала ни её решение, ни выбор мужа. Братило Домиславич был человеком добросовестным, делами матушки управлял честно и толково, к Вячене Гордеевне относился почтительно. Был он тоже из купеческой семьи — младший сын, не унаследовавший отцовского состояния, вот и служил наёмным работником. Был он младше матушки лет на пять, обладал весьма видной наружностью, которая могла бы запросто сделать его любимцем женщин, но вёл он себя скромно и порядочно. Видимо, всё-таки питала матушка слабость к красивым мужчинам: все её три мужа, включая отца Чернавы, были хороши собой.       — Хорошо, я постараюсь помочь, — повторила Чернава.       — Благодарю тебя, Чернава Евтихиевна! — с поклоном ответил Братило, и в его посветлевших глазах замерцал свет надежды на лучшее. — Не могла бы ты прийти к нам поскорее? Вяченя Гордеевна очень плоха...       Чернава кивнула и велела вознице запрягать повозку. Пока он исполнял приказ, она накинула шубку, надела шапку и повязалась узорчатым платком, вышла на крыльцо. Братило с непокрытой головой последовал за ней; летел небольшой снежок, ложась белыми хлопьями на его тёмные волнистые волосы с чуть заметной проседью на висках.       Когда повозка была готова, Братило сам открыл перед нею дверцу и услужливо подал руку для опоры. Чернава молча приняла его помощь и уселась, а Братило вскочил на своего коня, и они поехали к дому Вячени Гордеевны — своим кудесница его уже даже мысленно не называла, хотя родилась и выросла там. Ехать было не так уж далеко; народ на улицах узнавал повозку целительницы и кланялся, снимая шапки. Могла ли она представить некоторое время тому назад, шагая с заплечной сумой куда глаза глядят, что однажды будет вот так ехать в собственной повозке, а люди станут ей кланяться, словно особе княжеских кровей?       Повозка остановилась у ворот знакомого дома. Кто-то выглядывал в окно — наверно, прислуга ждала возвращения мужа хозяйки. Вскоре вся челядь высыпала на крыльцо, кланяясь богато одетой госпоже, вышедшей из роскошной повозки, запряжённой вороной парой. Узнавали ли они в ней изгнанную дочь Вячени Гордеевны?       — Не толпитесь в дверях, пропустите целительницу, — сказал Братило, отстраняя их с дороги.       — Привёз-таки, батюшка Братило Домиславич! — воскликнула стряпуха — та самая, которая когда-то сунула Чернаве в руки горшок со щами и сказала: «Не гневи батюшку...»       — Здравствуй, Вторушка, — кивнула ей Чернава.       Та только сглотнула, кланяясь и подрагивая слезами на ресницах.       В доме неприятно пахло какими-то незнакомыми снадобьями, и кудесницу это насторожило. Братило объяснил вполголоса:       — Волхва с капища призвали... Пришёл, что-то побормотал, дымом дом окурил, горшок каши с мясом навернул, снадобье дал — и ушёл. Да вот только не помогает средство-то... Вячене Гордеевне всё хуже.       Матушка лежала в постели, и с её приоткрытых губ срывалось редкое, тяжёлое дыхание, которое Чернава с её уже немалым целительским опытом сразу определила как предсмертное: так дышали те, кому осталось недолго на белый свет глядеть. Слыхала она не раз такое дыхание и видела такие лица — осунувшиеся, с ввалившимися глазами и заострившимися чертами. Но и таких безнадёжных больных она вытаскивала с края гибели, возвращала к жизни.       Веки матушки дрогнули, и проступил тусклый, мутный взор. Хоть и худо он видел, но Чернаву узнал.       — Ты, — сорвалось с её сухих губ.       — Вяченюшка, это я её привёл, — выступил вперёд и склонился над нею Братило. — Знаю, бесценная моя, что не велела ты, но только на неё надежда и осталась. Не помогли ведь волхвы...       — Пусть... она... уйдёт, — прохрипела родительница.       Чернава присела на край постели.       — Матушка, — сказала она терпеливо и мягко. — Я сюда пришла не как твоя дочь, которую ты дочерью признать отказалась, а как целительница. Вот и относись ко мне как к незнакомой врачевательнице. А кто я — не имеет значения. Имеет значение лишь твоя жизнь.       В груди родительницы что-то забулькало, и она с усилием выдавила из себя:       — Уходи!       И закашлялась надсадно. Очевидно, недуг гнездился в груди и душил её. Судя по хрипам, лёгкие были полны жидкости.       — Не беспокойся, я не задержусь здесь, — спокойно, почти бесстрастно ответила Чернава, растирая ладони и разминая пальцы. — Вот вылечу тебя — и сразу уйду.       Матушка уже не могла говорить: она задыхалась. Чернава деловито приказала:       — Поверните её на живот и опустите ей голову так, чтоб ноги были выше. Держите за ноги! Надо ей лёгкие очистить.       Братило кивнул слугам, и те исполнили указание. Пока они держали матушку за ноги, Чернава несколько раз легонько ударила её по спине.       — Изыди, хворь!       Изо рта матушки хлынула вязкая, желтоватая жижа. Она хрипела и кашляла, а Чернава постукивала её по спине.       — Вот так, хорошо, откашливайся, — приговаривала она. — Пусть недуг из тебя выйдет и освободит твою грудь!       На полу натекла целая лужа этой жидкости. Чернава толчками-вспышками, вылетавшими из её ладоней, выгоняла эту гадость до последней капли.       — Всё, матушка, уже почти всё... Смотри, сколько пакости в тебе скопилось! Она-то тебя и душила, ты в ней захлёбывалась. Теперь она вышла, и тебе станет легче дышать.       Жижа иссякла, и Чернава велела уложить матушку в постель, как обычно. Та втягивала в грудь воздух и слегка покашливала, но это был уже не тот страшный, булькающий хрип, а почти здоровое дыхание, хотя и очень напряжённое. Матушка просто не могла надышаться: воздух хлынул в её очистившуюся грудь, и она даже немного захлёбывалась им. Даже её взгляд становился более ясным, осознанным.       — Вяченюшка... Как ты? Полегчало тебе, родненькая? — опять склонился над нею Братило.       Впрочем, к чему спрашивать? Уже по звуку её дыхания было понятно, что ей легче и дело пошло на лад.       — Я так и знала, что ты — колдунья... Ты взяла себе облик моей дочери... Что ты сделала с ней?       Чернава устало вздохнула.       — Грудная хворь её покидает, скоро она будет здорова, — сказала она Братиле. — А вот голова её на место не встала, увы. Тут я ничем не могу помочь.       Тот упал на колени и ударился лбом о пол в земном поклоне.       — Благодарю тебя, благодарю, что спасла её, Чернава Евтихиевна! Ты уж прости... Не обращай внимания на её речи. Позволь коснуться рук твоих чудотворных!       Он покрыл её руки влажными от слёз поцелуями, а потом согнулся и расцеловал сапожки.       — Ну что ты, что ты, Братило Домиславич, встань, — смутилась Чернава.       В глубине души она была рада за родительницу: похоже, та наконец нашла мужчину, который и впрямь любил её и дорожил ею. Он хотел сунуть целительнице в руку кошель с деньгами, но Чернава не взяла — пошла к повозке.       — Чернава Евтихиевна! — выскочил за ней на крыльцо Братило. — Ты хоть на обед останься... Хоть попотчевать тебя...       — Не нужно, — проронила она. — Я обещала, что сразу уйду. А потому не хочу задерживаться.       Она села в повозку, но Братило с влажными глазами придержал дверцу и не дал ей захлопнуться. Он опять поймал руку кудесницы и вжался в неё губами.       — Ты уж прости, Чернавушка Евтихиевна, голубушка... Не серчай на матушку за её слова недобрые. Благодарю, что спасла... Что изгнала хворь проклятую! Только на тебя надежда и была... И ты не подвела, голубушка ты моя! Спасительница ты наша, благодетельница! Всё, что имею, отдал бы тебе за спасение Вяченюшки...       У Чернавы против воли встал в горле ком. Всё невыплаканное, запрятанное глубоко в душе рвалось наружу, и губы не выдержали — предательски затряслись, а глаза намокли. Братило позволил себе бережно смахнуть слезинку с её щеки.       — Моя ж ты голубушка... Уж как желал бы я, чтобы вы с матушкой помирились, от всего сердца желал бы!       Чернава зажмурилась и сморгнула слёзы. Когда она открыла глаза, Братило смотрел на неё с непередаваемой смесью отеческой ласки, признательности и облегчения. Она улыбнулась, а он спросил:       — Скажи, а... а дитя в её утробе?       Чернава, на миг прикрыв глаза, кивнула.       — Уцелело. Родит в срок. Береги матушку, Братило Домиславич, будь ей опорой, которую она так долго не могла найти.       — Это уж непременно, свет ты мой, Чернавушка Евтихиевна, — пообещал тот. — И за неё, и за дитятко благодарен тебе до скончания жизни моей.       Чернава улыбнулась ему напоследок и кивнула. Он закрыл дверцу и махнул вознице:       — Езжай, братец!       Повозка покатилась по свежевыпавшему снегу. Что-то внутри щекотало, подсказывало Чернаве обернуться, и она выглянула в дверное окошечко. Братило стоял под снегопадом и провожал её взглядом — по-прежнему с непокрытой головой и сединой снежинок на тёмных волосах.       Чернава откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. В груди разливалась горечь: нет, видимо, матушку она потеряла безвозвратно. Что ж... Похоже, высокая цена оказалась у её колдовского дара.       Но не знала молодая кудесница, что это ещё далеко не вся плата...       А пока она вышла из повозки и заскрипела сапожками по снегу, направляясь к крыльцу своего дома. На её губах расцвела улыбка: на ступеньках её ждала княжна — тоже с непокрытой головой и повисшими на волосах снежинками. Шапку из чернобурки она держала в руке, а на её плечах была небрежно наброшена шуба с собольим воротником.       — Здравствуй, Всеславушка... — Чернава поднялась по ступенькам и подставила щёку для поцелуя, после чего чмокнула княжну сама.       В губы они не целовались: отовсюду смотрели любопытные глаза. Княжна лишь крепко, многозначительно сжала её руку.       — Что-то у тебя глазки красные, — заметила она, хмурясь. — Что случилось?       — С матушкой повидалась, — проронила Чернава коротко. — Пришлось её лечить.       В доме их уже ждал накрытый к обеду стол. Пирог со стерлядью блестел румяной корочкой, в горшке дымилась наваристая похлёбка с курицей, на блюде возвышалась горка ватрушек с творогом, а на сладкое — вишня в меду и калач сдобный. Наготовила стряпуха, как на целый взвод воинов, тогда как гостья была всего одна. Ну ничего: всё, что останется от обеда, с удовольствием «приберут» слуги. Жилось им у Чернавы сытно, все любили добрую молодую госпожу и служили ей верой-правдой.       — Что матушка? — спросила Всеслава, когда обед уже заканчивался. — Сильно захворала?       Чернава кивнула.       — Не сомневаюсь, что под твоими чудотворными ручками от хвори не осталось и следа, — с улыбкой сказала княжна.       И опять — задумчивый кивок. Всеслава заглянула Чернаве в глаза.       — Что, не помирились с матушкой?       Та отрицательно качнула головой.       — М-да... Немногословна ты сегодня, голубка, — проговорила княжна.       — Слова не идут из меня, прости, — проронила Чернава. — Мёду выпьешь?       — Я б от капельки твоего могучего зелья не отказалась, — улыбнулась Всеслава.       — Уж не обессудь, не держу его у себя.       Чернава делала сногсшибательное зелье для княжеского двора, поскольку оно пришлось там всем по вкусу. Теперь она уже целенаправленно воспроизводила то случайное сочетание волшбы, которое привело к такому неожиданному итогу, а недостатка в исходном сырье у неё не было: ягоды в меду заготавливались в изобилии. Сама кудесница не была поклонницей пьянящих напитков, но хмельным мёдом снабжал её князь, и она не отказывалась, но сама не пила — приберегала для гостей.       Княжна, наслаждаясь кубком душистого напитка, задумчиво любовалась Чернавой, которая стояла у окна, кутаясь в узорчатый платок на плечах и зябко обхватив себя руками. Роскошная тяжёлая коса, перевитая жемчужной нитью, ниспадала вдоль спины кудесницы, складки её богатого наряда мерцали золотым узором, но в глазах затаилась печаль.       Раздался стук в дверь. Прислуга отворила.       — Чернава Евтихиевна! К хворому тебя кличут!       Чернава взглянула на княжну, вздохнула.       — Прости... Надо ехать.       — Ничего, я подожду тебя, — сказала Всеслава.       Чернава посетила больного и коснулась его целительной рукой, но когда возвращалась домой, наперерез повозке бросился какой-то человек в овчинном полушубке.       — Целительница! Чернава Евтихиевна! Спаси, помоги, на тебя одну надежда!       Пришлось снова ехать и лечить жену этого человека. А потом Чернаву позвали в княжеский дворец: там ждала целая очередь из страждущих. В итоге домой она вернулась уже совсем поздним вечером, озаряя улицы светом фонарей из волшбы на повозке. С такими фонарями ездила во всём городе только она; опасаясь, как бы кто-нибудь опять не выскочил с криком «спаси, целительница!», Чернава всматривалась в мрак улиц. Но домой она доехала благополучно.       Она думала, что княжна не дождалась её и уехала, но та дремала на широкой лавке у стены, подложив под голову подушечку и накрывшись своей шубой. Чернава хотела прокрасться на цыпочках мимо, но та услышала её шаги и открыла глаза.       — Чернавушка... Ты вернулась! А меня что-то сморило...       — Прости, задержалась я, — вздохнула Чернава. — Что-то много народу нынче хворого, и всем нужна я!       — А кто ж ещё? — Княжна потянулась, встала с лавки и завладела руками кудесницы, нежно сжала. — Кто же у нас самая удивительная врачевательница? Только ты.       С обеда прошло уж немало времени, и в животе у Чернавы тлел уголёк голода. Вряд ли что-то съестное осталось, наверняка слуги всё «прибрали» в свои утробы. Однако на столе, озарённом мерцанием масляной лампы, Чернаву ждал кусок холодного пирога и кружка простокваши.       — Я сказала прислуге, чтоб всё не убирали, — улыбнулась княжна. — Знала, что ты к вечеру голодная вернёшься.       — Благодарю за заботу, родная моя... — И Чернава нырнула в объятия княжны, прижалась.       Домашняя прислуга в этот час уже спала, отпущенная княжной на отдых, только возница ещё хлопотал: распрягал повозку, ставил лошадей в стойло, давал корм и воду. Чернава утолила голод, после чего была подхвачена Всеславой в объятия. Крошечным огоньком волшбы она подсвечивала княжне дорогу, чтоб та не споткнулась на ступеньках, и их губы наконец беспрепятственно сливались в поцелуях.       В опочивальне княжна заботливо и ласково разула и раздела Чернаву, уложив в постель.       — Устала, моя горлинка?       — Есть немного... — У Чернавы вырвался долгий, душевный зевок, который она смущённо прикрыла рукой.       Всеслава разделась и с тихим смешком нырнула в постель, окутала кудесницу объятиями.       — Ну, тогда отдыхай, радость моя... А я буду стеречь твой покой.       Чернава застонала от сожаления, что у неё совсем не осталось сил на любовные объятия, на которые наверняка надеялась Всеслава. Но возлюбленная всё понимала. Тихонько вжимаясь губами в её волосы, она шептала:       — Спи-спи, моя ягодка... Спи, звёздочка ясная. Я с тобой...