Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Весной Чернава встретила матушку в городе неподалёку от торговых рядов: та шла под руку с Братилом Домиславичем, а прислуга сзади несла корзины с покупками. Чернава с княжной как раз приехали на торг, чтобы посмотреть, что там интересного продаётся; Всеслава выскочила из повозки первая и подала кудеснице руку, чтоб та не поскользнулась на весеннем льду. Чернава, выходя, встретилась взглядом с родительницей, но та поспешила отвести глаза и ускорила шаг. Братило её не заметил, а Чернава не стала их окликать.       — Что, Чернавушка? — Всеслава проследила направление её взгляда и нахмурилась: — Это твоя матушка, да? А кто это с ней?       — Братило Домиславич. Она после смерти отчима наняла его делами управлять...       — Мне показалось, или твоя матушка в ожидании пополнения семейства?       — Не показалось. Она за него замуж вышла, дитя вот теперь ждут. Человек он хороший, и я рада за неё. Ладно, пошли в торговые ряды...       Торг они покинули без покупок: Чернаве ничего не нравилось, а может, просто настроение пропало от встречи с родительницей. Даже не встреча это была, а так — столкнулись взглядами и прошли мимо, как чужие. С Братилом Чернава была бы и рада поздороваться, да тот её не видел. Если бы заметил, то, без сомнения, сердечно поприветствовал бы и не преминул снова рассыпаться в благодарностях за спасение супруги и ребёнка, а Чернаве почему-то в тягость были эти благодарности, повисали они на сердце горьким грузом. Нет, пожалуй, хорошо, что он смотрел в другую сторону.       Но долго унылому настроению предаваться было некогда: опять навалились дела, колдовские труды, приём хворых. Ночью у них с Всеславой состоялось нежное и страстное любовное слияние, а утром, вскоре после ухода княжны, к ней вдруг заглянул Любомир. Он вернулся из поездки к строящимся крепостям, в которой пробыл целый месяц; Чернаве княжич вдруг показался очень возмужавшим — каким-то по-новому взрослым, суровым, задумчивым. Может, напряжённая занятость делами государственной важности этому поспособствовала, а может, затаённая сердечная боль сделала из весёлого юноши серьёзного мужчину.       — Как там дела на рубеже? — спросила Чернава.       — Крепости строятся. Думаю, к нынешней осени будут готовы, — ответил княжич.       Они смолкли. Любомир был неулыбчив и немногословен, но не сводил с Чернавы пристального взгляда. Вспомнив о гостеприимстве, она пригласила его к столу, и княжич не отказался от угощения. Заметив на лавке забытые Всеславой перчатки для верховой езды, нахмурился, но ничего не сказал.       — Благодарю за угощение, Чернава Евтихиевна, — сказал он, поднимаясь. — Рад был увидеться с тобой.       Чернава вышла на крыльцо проводить его. Он вскочил на коня, и у неё аж сердце заныло от его сходства с сестрой: та же осанка, та же посадка в седле... Только у Всеславы не было таких глаз — напряжённо сверлящих, жадных, с тёмной тенью горечи. Иссушила сердце доброго молодца тоска-кручина, измучила-изгрызла любовь безответная, но не улыбался он и не говорил больше слов ласковых той, кого любил. А Чернава, видя всё это в его глазах, сама печалилась, но ничем не могла ему помочь.       Напоследок он впился в неё таким взором, будто хотел глазами образ её впитать, выпить до дна. Чернаву даже мурашками обдало, а он хлестнул коня плетью и унёсся прочь. Ещё долго кудесница пребывала в невесёлой задумчивости; тягостная какая-то вышла встреча, странная, тревожащая.       А среди ночи она вдруг проснулась от острой боли в сердце и дышащего ей в лицо жара. Она открыла глаза и обмерла, онемела от ужаса: над нею склонилось чудовищное существо с волчьей мордой, закрученными рогами и тлеющими угольками глаз. Ноги у него были с копытами, а руки — с волчьими когтями; его могучее тело с буграми мускулов покрывала тёмная с шелковистым отливом шерсть. Хвост завивался змеиными кольцами, покрытый чешуёй, а пасть дышала смрадом. От него веяло нестерпимым опаляющим жаром, даже воздух в опочивальне колыхался маревом. Ужас сковал Чернаву по рукам и ногам, крик замер в сдавленном горле. Она лежала в постели недвижимая и беспомощная, и чудовище могло сделать с нею что угодно. Впрочем, оно не спешило набрасываться на неё, а с любопытством разглядывало.       — Вот ты какая, ученица моего врага, — пророкотал наконец страшный гость. — Ты, наверно, хочешь знать, кто я? У меня нет имени, поэтому не зови меня никак. Увы, мне закрыт путь в ваш мир, но я мщу вам уже не один век за свой позор и горькое поражение. И мстить буду! О, как я мечтаю отплатить князю Ворону, который в своё время очень сильно помешал мне! Но добраться до него я не могу... Что ж, хотя бы так ему воздам, уничтожив его драгоценную ученицу и последовательницу!       Оскалив клыкастую пасть, он издал зловещий и негромкий, но леденящий кровь хохоток — мстительный, полный злобы и издёвки. Его сжатый кулак завис над лицом Чернавы, и её сердце было готово вот-вот лопнуть, как переспелый плод... Вдруг рука девушки сама вскинулась, будто бы движимая незримой чужой волей, обручье на ней вспыхнуло ослепительным светом, и чудовище заслонилось руками, вереща на разные голоса и шипя, как клубок змей. Следом за обручьем взлетело в воздух и вспыхнуло перо князя Ворона, а потом вонзилось чудовищу в грудь. Жуткий вой и шипение превратились в человеческий стон, и Чернава увидела над собой седобородого старца с искажённым в мучительном крике лицом. Она его узнала: это был Жургà, старший волхв с капища. По его фигуре вдруг пробежала серебристая волна, оставляя за собой льдистое мерцание: старец словно в мраморную статую превращался. Окаменение дошло до его разинутого рта, и крик утонул в скрежещущем страшном шуме, как будто булыжники друг о друга скреблись.       Чернава села в постели, тяжело дыша и прижимая руку к груди. Колющая боль отступала, оставляя после себя противную слабость в теле и неприятные простудные мурашки. Не было ни чудовищного гостя, ни белобородого старца, только мрак и тишина опочивальни. Она посмотрела на свою руку и помертвела: обручье исчезло...       — Нет, нет, нет, нет, — застонала она.       Пера тоже не было. Душу пронзило страшное и горестное знание: оба волшебных предмета защитили её от кого-то столь жуткого и могущественного, что вся их сила ушла на ответный удар. Они просто... израсходовались в один миг. Вспышка — и всё.       Тот, у кого нет имени... Никак не называть его. От его леденящей душу безымянности губы как будто слипались, срастались между собой, а горло каменело, как глыба соли. Почему соли? Чернаве показалось, что волхв Журга покрывался соляным блеском, когда по нему бежала убийственная волна света.       Она стонала и гладила опустевшую руку. Чувство опустошённости, гулкое и мертвящее, обездвижило её, и она сама будто окаменела от горя. От неё будто кусок оторвали — с мясом и кровью, и она осталась кровоточащим обрубком, калекой со слезящимися глазами и пересохшим ртом.       И она даже встать не могла, чтобы промочить горло: стоило ей спустить ноги с постели и попытаться подняться, как грудь охватило невыносимое и мучительное жжение, а сердце затрепыхалось так, что и ударов не счесть — наверное, целая сотня в один миг. Чернава упала на постель и долго приходила в себя.       Так она и пролежала до утра, охваченная слабостью и мучимая жаждой. Каждая попытка встать заканчивалась жутким сердцебиением и гибельным жжением в груди, и она оставила эту затею. Вошедшая утром в опочивальню служанка ахнула:       — Чернавушка Евтихиевна! Ты не захворала ли? На тебе лица нет...       — Воды, — прохрипела Чернава.       — Ох, сейчас, сейчас, — засуетилась девушка.       Несколько глотков живительной влаги прогнали сухость, и Чернава смогла простонать:       — Мне худо... Очень худо. Беда... Беда со мной стряслась, страшная беда...       — Охти, горюшко-то какое! — запричитала служанка. — Что же делать, госпожа? Кого на помощь звать? Ты только прикажи!       Чернава и не знала, кто здесь мог помочь. Случилось самое страшное, что только можно было вообразить... Нет, никому эта беда не по плечу, никому не под силу. Разве только князю Ворону, но до него, скованного собственным заклятьем, не достучаться.       — Никого не зови, — прошептала Чернава. — Авось, сама отлежусь. Водички только ещё дай...       Но не вышло у неё отлежаться, не становилось легче. Основательно приковало её к постели это проклятое сердцебиение, которое начиналось даже от переворота с боку на бок. Всем посетителям слуги отвечали, что целительница сегодня нездорова, а после обеда Чернаву позвали во дворец к больным. Пришлось княжескому посланцу ответить, что кудесница захворала.       Первой примчалась Всеслава. Склонившись над Чернавой и с нежным состраданием гладя по волосам, она с тревогой спрашивала:       — Голубка моя! Что с тобой? Что за хворь тебя сразила, милая?       Чернава попыталась сосредоточиться, чтобы рассказать о ночном видении, но всё путалось — и слова, и мысли. Внутри у неё всё словно налетевшим вихрем разбросало — не собрать в кучку, не слепить в связный рассказ. Её охватило мучительное чувство отупения, голова не соображала, не могла вспомнить даже названия простых предметов. Вот это что у неё под головой — мягкое такое? Подголовка? Под... Под-что-то. А чем она укрыта? Укрывалом? Укрывнём? И прочая тому подобная чепуха.       — Не знаю, — простонала Чернава.       — Ах ты, горлинка моя... — Всеслава склонилась и вжалась губами в её лоб, погладила по волосам. — Что же это за напасть такая?       Князю немедленно доложили о внезапной хвори кудесницы, и он, оставив все дела, лично навестил её. Чернава не могла даже приподняться с постели, чтобы почтительно поприветствовать его, но он сделал рукой знак — мол, лежи, лежи, не беспокойся. Выглядел Владила искренне обеспокоенным.       — Вот уж пришла беда, откуда не ждали, — покачал он головой, присев на край постели и взяв руку кудесницы в свои большие крепкие ладони. — Вижу, захворала ты и впрямь не на шутку. Как же тебе помочь, Чернава Евтихиевна? Может, ты сама средство какое-нибудь знаешь от недуга своего? Только скажи — а мы раздобудем!       К Чернаве потихоньку возвращалась способность кое-как выражать мысли словами. Медленно ворочая языком, она глухо, тихо проговорила:       — Не знаю я такого средства, государь... Это очень большая беда. Подкосило меня так, что вряд ли я встану...       — М-да, — почесал в затылке князь. — Ты у нас была единственная толковая целительница, и вот — тебя саму хворь сразила. Может, тогда уж волхвов позвать? Они ведь тоже этими делами занимаются, хотя и похуже тебя. Может, они чем-то помочь смогут? Всё лучше, чем ничего...       Волхв... Старец с капища... В голове наконец сложилось два и два, и Чернава застонала.       — Государь... Сдаётся мне, это их рук и дело. Это был колдовской удар.       — Что?! — вскричал Владила, вскакивая на ноги. — Какой такой удар? Как они посмели?!       Чернава облизнула пересохшие губы, и Всеслава заботливо поднесла ей кружку воды. Глоток влаги помог продолжить:       — Ты сам сказал, государь, что они похуже меня... Что толку от них нет. К матушке моей, когда она зимой занемогла, тоже волхва позвали, а он ничем помочь не смог.       Всё же Чернава ещё туговато и со скрипом соображала, но вот Всеслава мигом смекнула, что к чему.       — Батюшка, Чернава Евтихиевна волхвам поперёк горла встала! — высказала она догадку. — Она же обошла их в своём искусстве колдовском, народ только её и звал на помощь, нарасхват она стала в городе, а волхвов забыли! Зачем они теперь нужны, коли есть такая могучая кудесница? Да они с их потугами на волшбу — просто жалкие мошенники по сравнению с Чернавушкой!       — То есть, ты хочешь сказать, что они решили Чернаве Евтихиевне отомстить за то, что хлеб у них отобрала? — воскликнул князь.       — Похоже на то, государь, — тихо, медленно выговорила Чернава. — Я этого... главного их... Ну, старшего волхва... видела нынче ночью. Видение мне было...       — Та-а-ак, — решительно подбоченился князь, сверкая глазами и расхаживая по комнате. И приказал дружинникам: — А ну, ребята, тащите ко мне этого старого козла за его седую бороду! Я сам из него душу вытрясу, коли он и правда Чернаве Евтихиевне навредить пытался!       Спустя полчаса дружинники вернулись, но без волхва.       — Государь! Доставить к тебе Жургу не было никакой возможности, потому как он превратился в соляного истукана! — таков был их доклад.       — Как это? — нахмурился Владила.       — Вот так вот, государь. Мы на капище ворвались, чтобы твой приказ исполнить, а вместо Журги — его подобие в полный рост, словно из глыбы соли выточенное. А учеников его нет нигде. Сбежали, видать.       — Вот так дела! — проговорил князь озадаченно. И решительно поднялся: — Так, я сам съезжу, посмотрю.       — Батюшка, можно с тобой? — встрепенулась Всеслава.       Тот, сурово хмурясь, покачал головой.       — Нет, оставайся тут. Вдруг там опасно? Лучше с Чернавой Евтихиевной побудь, пригляди за ней.       И он уехал, а Чернаве подумалось: не иначе, это обручье да перо сработали — не только спасли её от гибели, но и нанесли волхву ответный удар. И удар этот достиг цели самым беспощадным образом, вот только и самих волшебных предметов, столь драгоценных для Чернавы, тоже не стало... И чем это было чревато, она даже представить себе боялась.       А Всеслава тем временем отдавала распоряжения растерянной прислуге:       — Всё делайте как обычно. Обед стряпайте, но для Чернавы Евтихиевны приготовьте что-нибудь лёгкое, но питательное. Скажем, кашу и отвар из курятины.       Вернувшись к постели Чернавы, она сжала её руку в своих.       — Ничего, моя родная, ничего... Поправишься, никуда не денешься. — Тут ей бросилось в глаза опустевшее запястье Чернавы, и она нахмурилась: — А обручье твоё где? Ты же никогда с ним не расставалась, даже на ночь не снимала...       — Оно меня от удара защитило, но само исчезло, — тихо проронила кудесница с горечью. — Не знаю, Всеславушка, что теперь со мной будет...       Самое горькое и страшное она выговорить вслух не смогла. А опасалась она, что вместе с обручьем пропала и её колдовская сила, но как это проверить? Чернава подняла руку и попыталась зажечь огонёк из волшбы... Ничего. Из пальцев больше не вылетали сияющие нити, и душа Чернавы застыла в горестном окаменении. Это был крах... Конец всего.       Горько ей было осознавать, что на самом деле она — никакая не кудесница, вся её сила была сосредоточена в подарке князя Ворона, а значит, принадлежала ему, а сама Чернава как чародейка не стоила ничегошеньки. Она — никто, пустое место! Опустошающей, обездвиживающей печалью легло на её душу осознание собственной ничтожности... А она-то уже вошла во вкус, вообразила себя могучей кудесницей и пожинала плоды своей колдовской деятельности — славу и всеобщее почтение, а также пользовалась вполне вещественными благами, пожалованными ей князем за службу... Впрочем, где-то глубоко в её душе всегда жило крошечное, размером с муравья, понимание: это не она, совсем не она такая великая... Владыка Ворон — вот кто по-настоящему велик, а она — так, сбоку припёка. Как пригоревший к хлебу кусочек теста, прилипла она к этому величию, жалкая и ни на что не годная. Вот только это понимание Чернава запрятала вглубь себя, не обращала на него внимания, упиваясь вовсе не ей принадлежащим могуществом, и этот крошечный, тихий голосок смолк... А вот теперь её настигла, накрыла в полный рост жестокая и горькая правда, и от правды этой сердце в груди превращалось в остывший чёрный уголёк.       — Это всё обручье, — глухо слетел с её губ шелест. — Вся моя сила колдовская в нём была. А без него я ничего не стою.       Всеслава склонилась над нею, и её глаза мерцали нежностью.       — Чернавушка, солнышко моё родное... Я тебя не за силу колдовскую люблю, а за то, что ты — это ты. И для меня ты очень, очень много стоишь. Ты — моё сокровище, самое драгоценное на свете.       Тёплые солёные ручейки покатились по щекам Чернавы.       — И я тебя люблю, Всеславушка, — прошептала она. — Но как я теперь людям помогать стану? Ведь я ж не ради славы собственной, не ради наград богатых трудилась! А для людей, для их блага! А теперь — всё... Ничего я больше сделать для них не смогу. Вот что меня убивает... Вот что самое страшное...       Ничем не могла её утешить Всеслава. Её любовь грела душу, но была неспособна вернуть утраченную силу. Всё, что княжна могла — это нежно заботиться о ней, кормить с ложечки и поить, неотступно быть рядом. Но Чернаве казалось, что она и этого не заслуживала. И людям помогала не она, помогал владыка Ворон через неё. Она лишь служила его руками, была проводником его силы в этот мир.       Князь вернулся, но не с пустыми руками. Он протянул Чернаве мешочек с похожим на соль сыпучим веществом.       — Да, чудные дела творятся, любезная Чернава Евтихиевна, — проговорил он. — Этот старый козёл и впрямь стал соляным истуканом. А стоило до него дотронуться — и он рассыпался. Вот, принёс тебе немного... Что скажешь, премудрая кудесница? Что такое с ним случилось?       Чернава запустила пальцы в мешочек. На ощупь и впрямь соль — не отличить. С некоторой опаской она положила крупинку и себе на язык... Владила встрепенулся:       — Ты что?! А вдруг это яд?       Но Чернаве было уже всё равно, что с ней будет. Самое страшное уже случилось, хуже стать не могло. Если и яд, то что с того? Всё и так было кончено, зачем ей цепляться за жизнь?       Да, на вкус — тоже самая обычная соль, разве что с небольшой горчинкой. Что Чернава могла сказать?       — Ты хочешь знать, государь, что с ним случилось? Его погубила моя защита, которую я носила на запястье в виде обручья. А также перо князя Ворона. Увы, оба этих сокровища, сослужив мне свою спасительную службу, исчезли. И эта утрата меня подкосила. Я опустошена, государь, я просто уничтожена.       — Хм... — Владила потеребил бороду, хмурясь. — Без сомнения, старик заслужил свою участь, и я ничуть не сожалею о его кончине. Вот только сбежавших учеников хотелось бы поймать и наказать, но они как в воду канули... — Его вдруг осенило: — Чернава Евтихиевна, ты же умеешь пропавших людей находить! Может, и их сыщешь? Их бы тоже за жабры взять следовало!       Чернава устало закрыла глаза.       — Увы, государь... Этот удар лишил меня колдовской силы. Временно или навсегда — это мне неизвестно. Я теперь бесполезна.       — Вот как, — проговорил князь. — Эта весть меня удручает весьма и весьма... Но смею надеяться, что ты оправишься от удара и сила к тебе вернётся.       А между тем Чернава начала ощущать улучшение самочувствия. Мертвящая слабость покидала её, а при попытке сесть сердцебиение не началось. Вернее, сердце чуть-чуть ускорило свои удары, но не до такой безумной степени, чтобы доводить её едва ли не до обморока. Чернаву озарила догадка. Похоже, соль, крупицу которой она положила на язык, обладала весьма любопытными свойствами...       — Кажется, мне полегчало, государь, — тихо, не очень уверенно проговорила она.       — Правда? — обрадовался Владила. — Ну, вот видишь! А там, глядишь, и сила к тебе вернётся!       Сердце ёкнуло: а вдруг? Увы, щелчок пальцами ничего не дал, волшба не зажигалась.       — Нет, не вернулась пока, — глухо проронила Чернава.       — Ну ничего, ничего, ещё вернётся, — с уверенностью кивнул князь. — Не сегодня — так завтра.       — Государь, эта соль, оставшаяся от Журги, сохранилась? Её не выкинули? — спросила Чернава.       — Вся цела, лежит на месте — на полу в жилище волхва, — ответил князь. — Мы её не трогали, я только щепотку тебе принёс, чтоб ты сию загадку разгадала. А что?       — Прикажи, чтобы эту соль собрали всю до последней крупинки, государь, — сказала Чернава. — Похоже, именно от неё мне и полегчало. Возможно, она обладает ценными свойствами, но я должна в этом убедиться поточнее.       — Как скажешь, Чернава Евтихиевна, — кивнул князь. — Всю соль соберут, ни крупиночки не забудут. Велишь её к тебе доставить?       — Да, было бы хорошо.       — Будет сделано.       Самочувствие улучшилось настолько, что Чернава встала с постели и смогла поесть. Всеслава радовалась её выздоровлению, слуги тоже были счастливы, что госпожа поднялась с одра болезни, а у Чернавы в сердце забрезжил огонёк надежды: если эта соль оказалась настолько мощным целебным средством, вернувшим её в строй буквально одной крупицей, то она сможет продолжать лечить людей! Надо только ещё раз испытать соль... Ну, скажем, на больной скотине. А потом уж людям давать... Хотя на себе её Чернава уже испробовала, но следовало побольше узнать о её свойствах.       Вскоре ей доставили мешок с солью. Его вес равнялся весу волхва при жизни — за вычетом щепотки, которую взял из общего количества князь. Чернаве не терпелось приступить к исследованию, и она попросила отыскать для опытов каких-нибудь хворых животных. Её просьба была незамедлительно удовлетворена, и к Чернаве доставили сразу троих испытуемых: княжеского охотничьего сокола, который что-то приуныл и отказывался от пищи, заболевшего пса и охромевшего коня. Все животные принадлежали князю, и он тоже был весьма заинтересован в исходе испытания.       Сокольничий раскрыл птице клюв, и Чернава вложила в него крупинку соли. Пса она ласково погладила, и тот слизнул соль с её ладони сам. А вот с конём пришлось повозиться: он не сразу взял посыпанную солью горбушку хлеба, но в конце концов удалось уговорить его съесть угощение.       Целебное воздействие не заставило себя долго ждать: вскоре сокол повеселел и стал есть мясо, собака встала на лапы и бодро завиляла хвостом, а конь перестал хромать. Также Чернава испытала средство на порезавшей палец собственной стряпухе — ранка мгновенно заросла, хотя женщина сперва и дёрнулась от боли: всё-таки соль на рану — то ещё «удовольствие». Но вытерпеть стоило: от пореза и следа не осталось.       — Мда, хоть какая-то от старого козла польза, — усмехнулся князь.       Польза была не «хоть какая-то», а очень большая. Благодаря новому средству Чернава смогла вернуться к лечению людей, хоть теперь исцеление даровала им не прикосновением руки, а крупинкой соли на язык. Средства должно было хватить очень надолго: для исцеления оказывалось достаточно самой маленькой частички.       В первый же день, когда Чернава возобновила приём больных во дворце, её позвала к себе княгиня.       — Чернавушка, я слышала, что ты потеряла перо князя Ворона, — сказала она, когда та явилась в её покои. — Вот, возьми моё.       И она поставила на столик ларец. Открыв крышку, Здерада достала перо и протянула Чернаве на ладонях.       — Что ты, Здерада Мирославовна! — смутилась Чернава. — Разве могу я взять?       — Бери, бери, — кивнула та. — У меня оно без толку лежит, а тебе, может быть, пользу принести сможет.       Перо скользнуло на ладонь Чернавы, и в её горле набух солоноватый комок. Быть может, и выглядело оно не таким новым и красивым, как утраченное, но веяло от него знакомой силой, от которой и руки, и сердце Чернавы согрелись.       — Благодарю... Благодарю тебя, госпожа, — с задрожавшими губами пробормотала она. — Ничем я не заслужила твоей доброты...       — Тебе оно нужнее, — молвила Здерада. — Может, хоть чем-то оно тебе поможет.       В эту же ночь Чернава сквозь приоткрывшиеся веки увидела склонившуюся над нею большую тёмную фигуру, с плеч которой ниспадал плащ из вороньих перьев. Сердце встрепенулось, но не в испуге, а с радостным ошеломлением, хотя тело и оставалось неподвижным. Лица Чернава не видела, но ощущала на себе мудрый, всезнающий взор звёздной бесконечности.       «Тот, чьё имя предано забвению, пытался погубить тебя, дитя моё, — услышала она голос у себя в голове. Он звучал, минуя уши, и окутывал Чернаву мурашками восторга и благоговения. — Но ему это не удалось и никогда не удастся. И не думай о себе плохо, ты не ничтожество. Сила в тебе есть! Если бы её не было, ты не смогла бы пробиться сквозь заслон моего заклятья. Ни одна живая душа не может попасть ко мне, а тебе это удалось. Но твоя сила должна в тебе созреть. Перед тобой всё ещё лежит большой и трудный путь... Хотел бы я его облегчить, всем сердцем хотел бы, да заклятье меня ограничивает в возможностях. Настанет час, и мы встретимся с тобой наяву, а не во сне, моя девочка. Я терял всех, кто был мне дорог... Но на этот раз я постараюсь сделать так, чтобы этого больше не случилось. Думаю, что только с такой, как ты, это станет возможно. Ты — особенная. Ты — удивительная и прекрасная. Прошу тебя, никогда не зови себя ничтожеством и пустым местом. Ты — сокровище».       Каждое слово касалось души Чернавы, как нежная щекотка пёрышка, ласкало и исцеляло сердечную боль. А ещё окутывало невероятной любовью, в безбрежности которой Чернава купалась, как в тёплой и ласковой воде, и её саму наполняла ответная любовь. Нет, она любила обладателя этого голоса не как мужчину или учителя, а как недосягаемое, непостижимое божество, пред чьим величием её собственная сущность казалась песчинкой. Она чувствовала себя словно бы покоящейся на чьей-то мягкой, но сильной ладони, надёжной и могущественной, и ей было на ней безопасно, уютно и до светлых слёз сладостно. Она не просто хотела, она жаждала встречи с ним.       Чернава и проснулась в этих светлых слезах, а перо лежало у неё на груди. Она с нежностью накрыла его ладонью, а оно вдруг вспыхнуло и растворилось у неё под рёбрами. Чернава ахнула... Нет, не от боли, а от удивительного и сладкого ощущения, как будто в грудь ей вошло что-то тёплое, живое и прекрасное. Оно прильнуло к её сердцу, приласкалось, и Чернаве показалось, что внутри неё забилось второе сердце.       Увы, нити волшбы по-прежнему не струились из её пальцев, но она снова смогла лечить касанием руки. Видно, не всю силу смогло вернуть ей вошедшее в грудь перо, но та её часть, которую оно всё-таки возвратило, была самой важной для Чернавы. Если бы ей самой предоставился выбор, какую из способностей вернуть, она выбрала бы именно эту.       К ней снова приехал Любомир, и Чернава опять вздрогнула от его жадного пронзительного взгляда, но теперь в нём сквозило ещё что-то... Боль? Вина? Сняв шапку, он долго пожирал её этим взором, и в его глазах мерцала серебристая влажная плёночка.       — Что? Что ты так смотришь, Любомирушка? — не выдержала Чернава, у которой аж сердце зашлось, а по коже холодок бежал. — Что стряслось?       — Это я виноват, — глухо проговорил он.       — В чём? — дрогнувшими губами пролепетала Чернава, прижимая руку к заколотившемуся сердцу.       — В том, что стряслось с тобой. Это я тебя чуть не погубил. — С этими словами княжич опустился на колени, сгрёб Чернаву в объятия и прижался головой к её животу. — Сам чуть не сгубил ту, кто мне дороже жизни моей! За это смерти я достоин...       — Любомирушка, что ты такое говоришь?! Это волхвы хотели меня убить, как ты можешь быть в чём-то виноват? — вскричала Чернава, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Встань, встань сейчас же!       Княжич встал, подошёл к лавке, на которой сидел в ту встречу, показавшуюся Чернаве столь странной и тревожащей, просунул руку под сиденье и вытащил иголку. Протягивая её Чернаве, он сказал:       — Вот оно. Только я-то думал, что любовную волшбу мне дали, а оказалось... Дурак, какой же я дурак! — И Любомир с рыком вонзил иглу в столешницу.       Чернаву потряхивало мелкой дрожью, руки и ноги заледенели. Она с ужасом смотрела на торчащую в столе иглу, а её щёки покрывались бледностью. Сам Любомир выглядел не лучше.       — Долго я таил в сердце тоску по тебе, Чернава Евтихиевна, — сипло проговорил он. — Старался тебя забыть... В дела окунулся с головой, чтоб некогда было о тебе думать. Когда ты решила покинуть дворец, обрадовался, думал, что полегче мне станет. Что сказать?.. Зря надеялся. Не смог я тебя забыть, не смог разлюбить, мечтал о любви твоей... А когда совсем невтерпёж стало, пошёл к волхвам.       — Что? — слетел шелест-шёпот с посеревших губ Чернавы.       Любомир закрыл глаза на несколько жутких мгновений, а когда открыл, в них не было слёз, но серебристая плёночка боли мерцала и горько переливалась.       — Попросил я у них какое-нибудь средство, чтобы ты меня полюбила. Не называл я им имени твоего, просто сказал, что люблю девушку, а она мне взаимностью не отвечает. И спросил, нельзя ли сделать так, чтоб ответила. И волхвы мне дали эту иголку. Велели незаметно воткнуть её где-нибудь в твоём жилище — дескать, тогда желание моё и исполнится. А я, дурак, поверил... Хотел, чтоб полюбила ты меня, надеялся уговорить батюшку передумать насчёт свадьбы... Но не любовная волшба оказалась в иголке... Чуть не погибла ты из-за дурости моей! Сам, своими руками чуть не сгубил я тебя, за что никогда себя не прощу. И на твоё прощение не надеюсь. Прошу только: батюшке не говори. А вину свою перед тобой я искуплю... Знаю, как.       Он смотрел на иглу, и сердце Чернавы оледенело от догадки... Не успела она ему воспрепятствовать, Любомир выдернул иглу и сказал:       — Принёс я в твой дом эту гадость руками, а унесу в груди своей. Коли погибель меня ждёт — погибну. Я это заслужил.       — Нет! — закричала Чернава, бросаясь к нему.       Но не успела: княжич твёрдой и безжалостной рукой вонзил иглу в себя, и она с короткой вспышкой ушла внутрь. Любомир смертельно побледнел и пошатнулся, но устоял на ногах, а Чернава с рыданием прильнула ладонями к тому месту, где исчезла игла, надеясь целительной силой обезвредить гибельную волшбу, таившуюся в ней.       — Любомирушка, что же ты наделал, что натворил! — кричала она.       Без конца вливала и вливала она в него целительный свет, дрожа от рыданий, а он стоял и смотрел на неё с нежной болью, по-прежнему бледный. Нет, он не падал замертво, но что-то проступало в его лице страшное, горькое и роковое — что-то, над чем Чернава была не властна, не хватало у неё силы это побороть. Прижавшись к груди Любомира, она обняла его и затряслась от бессильных рыданий.       — Что же ты натворил...       А он, приподняв её лицо за подбородок, с улыбкой шепнул:       — Один раз, Чернавушка... Только один твой поцелуй. Это моё единственное и последнее желание.       Трясущаяся от слёз Чернава не нашла в себе сил его оттолкнуть, её помертвевшие губы не воспротивились его губам, и как раз в этот миг в дом тихо вошла Всеслава. Любомир её не видел, не слышал её шагов, а она, постояв несколько мгновений, стремительно вышла.       С разодранной, окровавленной душой вынырнула Чернава из этого поцелуя, который оказалась не в силах прервать: её будто что-то сковало. Бежать за Всеславой, пытаться ей что-то объяснить? Её охватила мертвящая безнадёга, полное бессилие. В неё саму словно ядовитый шип вошёл: она не смогла, не вытащила из Любомира эту пакость, он был обречён. Целительного света ладоней не хватило, она это каким-то образом чувствовала. Тут нужна была её полная колдовская сила, а к ней вернулась только часть. Она была обездвижена непоправимостью произошедшего, просто пронзена навылет незримым копьём. Это копьё застряло в ней и тянуло книзу, и она под его тяжестью осела на пол.       Любомир подхватил её на руки и отнёс в опочивальню, но не тронул — только опустил на постель, нежно скользнул пальцами по щеке и ушёл. А она осталась безжизненно лежать, глядя опустошённым, затянутым влажной плёнкой слёз взглядом в потолок.       Нескоро смогла она встать... Поднялась Чернава, только когда прибыл посыльный от князя: её звали во дворец, где уже накопилась целая очередь хворых, ждавших помощи. Только необходимость исцелять чужую боль заслонила собой и отодвинула в тень её собственную. Долг целительницы звал её и был единственной силой, способной заставить её двигаться.       Никто не знал, что творилось в её душе. Она молча села в повозку, и её губы были горько сжаты, а в глазах застыла немая боль. Пришедшим к ней за помощью людям и своих страданий хватало, поэтому к ним она была повёрнута светлой стороной — ласковой, утешительной и дарующей облегчение.       Она выложилась так, что после того как очередь иссякла, потеряла сознание. Очнулась она в гостевой опочивальне, а над нею сидела обеспокоенная княгиня.       — Что с тобой, Чернавушка? Ты не захворала ли опять?       — Просто устала, добрая моя госпожа, — прошептала кудесница. — Просто очень сильно устала.       — Ты всю себя отдаёшь этим хворым, дитятко, — покачала головой Здерада. — Нельзя же так себя утомлять!       — Только так и можно, матушка-княгиня... Только так и нужно, — слабо улыбнулась Чернава. — А иначе какой смысл в жизни моей?       Вопреки уговорам доброй княгини, на ночь во дворце она не осталась, поехала к себе. Встречи с Всеславой она не искала, но княжна уже ждала её дома. Она сидела за столом, сцепив пальцы в замок, а перед ней стояла фляжка — точно такая же, из которой брат и сестра напились сногсшибательного зелья на берегу реки. И, похоже, именно его Всеслава и пила сейчас, приложив горлышко к губам и сделав глоток.       Чернава остановилась перед ней. Не находились слова, не срывались с горько сомкнутых губ, щёки кудесницы покрывала бледность, а под глазами залегли тени. С самого утра у неё не было во рту ни крошки, она просто забыла о голоде. Голова немного кружилась, и стояла она перед Всеславой из последних сил. А княжна, сделав глоток из фляжки, утёрла губы и провела по лицу ладонью, потом вскинула на Чернаву пристальный, тяжёлый взор.       — Что это было? — спросила она глухо. — Давно у тебя это с ним?       — У меня ничего с ним не было и нет, — тихо ответила Чернава.       — Ложь! — рявкнула Всеслава.       От её удара кулаком по столу фляжка вздрогнула и упала на бок, а Чернава зажмурилась. Она слышала шаги княжны, но не двигалась с места; руки Всеславы стиснули её плечи и жёстко, безжалостно встряхнули.       — Правду! Правду скажи мне! — прорычала та.       Что-то тёплое потекло из носа. Чернава тронула верхнюю губу: на пальцах блестела кровь. Головокружение резко усилилось от сотрясения, пол ушёл из-под ног, а уши наполнились звоном.       В себя она пришла на постели. Потрескивал огонь в печке, а Всеслава стояла у окна, опираясь рукой о стену. Пальцами другой руки она потирала себе переносицу. Словно почувствовав на себе взгляд Чернавы, она обернулась, и выражение её глаз трудно поддавалось описанию. Сквозь дымку хмеля проступала в них и боль, и тревога, и горьковатая нежность... Помолчав несколько мгновений, спросила глухо, хрипловато:       — Что с тобой? Ты что, заболела опять?       — Просто устала сильно, ничего не ела с утра, приняла много больных, — еле слышно проронила Чернава. — Во дворце я упала в обморок... Княгиня хотела меня оставить на ночь, но я поехала домой. У меня кружилась голова. А когда ты меня тряхнула, она совсем поплыла.       Рядом на постели валялся скомканный окровавленный платок. Чернава поморщилась от привкуса крови во рту. Нет, конечно, Всеслава её не ударила — она никогда не подняла бы руку на любимую, но вот тряхнула за плечи очень крепко. А кровь хлынула сама — просто лопнуло что-то в носу.       — Прости, если сделала тебе больно, — сказала княжна. — Но и ты мне боль причинила... Неслабо так причинила. Может, всё-таки скажешь как есть?       — Я уже сказала... У меня ничего с твоим братом нет.       На скулах Всеславы заиграли желваки, ноздри дрогнули.       — Тогда что я видела?       Чернава закрыла глаза. Рассказать правду как есть? Но не навлечёт ли это гнев Всеславы на брата? Он просил не рассказывать отцу... Про сестру он ничего не говорил.       — Он поцеловал меня, потому что ему недолго осталось... Он вонзил в себя иглу, а я не смогла её вытащить, не смогла его спасти. Мне не хватило силы. — Усталый шёпот Чернавы стих, она вдыхала и выдыхала солёную боль.       — О чём ты говоришь? Какая игла? — Всеслава подошла, остановилась над нею, сверля взглядом.       Чернава набрала воздуха. Тяжело, горько и страшно рождались из неё слова, но она их произносила, рассказывая правду. Она осознавала опасность этого, но отмалчиваться или врать тоже не могла. По мере её рассказа Всеслава всё больше бледнела, а когда смолкло последнее слово, она негромко, но отчётливо сказала, двигая почти бескровными губами:       — Я убью его.       Это не было пьяным бредом или шуткой, стальная чёткость её голоса, мертвенная бледность и страшная морозная тьма взгляда не давали усомниться: она не шутила. Чернава приподнялась на локте.       — Всеславушка... Не надо, прошу тебя... Он и так...       — Вот именно, ему и без того конец! Просто этот конец наступит раньше! — прорычала княжна. — Туда ему и дорога, мерзавцу. Лежи, не вставай!       И она стремительной поступью помчалась вниз по лестнице. Чернава попыталась встать, но новый приступ головокружения уложил её обратно. Уткнувшись в подушку, она затряслась от рыданий.       Несмотря на поздний час, Любомир не спал — стоял в саду на мостике через пруд и дышал сырым весенним воздухом. В груди покалывало, он опирался на перила и не сразу заметил приближавшуюся к нему сестру со слюдяным фонарём в одной руке и двумя мечами — в другой.       — А, вот ты где, братец... Воздухом вышел подышать? Что ж, дыши, дыши напоследок.       Княжна поставила фонарь с масляной лампой внутри на перила мостика и протянула Любомиру один из мечей.       — На, защищайся.       Он горьковато усмехнулся.       — Зачем? Хочешь убить меня — просто сделай это. Пронзи меня мечом, я даже противиться не стану.       Княжна тяжело дышала, трепеща ноздрями и сопя, всё ещё очень бледная и как никогда похожая в эти мгновения на отца. Тот в гневе точно так же сверкал глазами и яростно сопел.       — Каким надо быть дубоголовым придурком, чтобы пойти к волхвам за приворотной волшбой?! — прорычала она. — Ты что, правда не понимаешь, что приворот — это колдовское насилие над человеком?! А волхвы и рады — Чернава им давно поперёк горла стояла...       — Дурак я был, — сказал Любомир. — Я не оправдываюсь. Руби, я пальцем не шевельну в свою защиту. Заслужил.       — Да не могу я рубить безоружного! — рявкнула Всеслава.       — Повинную голову меч не сечёт, да? — усмехнулся княжич. — Ничего, сестрица, бей. Мне всё равно конец.       Всеслава попыталась всё-таки всучить ему клинок, но он его отбросил в сторону.       — Как я могу защищать свою жизнь, если она мне больше не дорога? — вскричал он. — Я своими руками едва не сгубил девушку, которую люблю! Я подставил её под удар из-за дурости своей, из-за нежелания смириться с тем, что насильно мил не будешь! Кто я после этого? Достоин ли я топтать землю после этого? Бей, сестрица! Прямо сюда! — И он рванул на груди кафтан.       Всеслава испустила поистине медвежий рык и сама отбросила меч.       — Ты... Ты просто несусветный, чудовищный дурила!       — Согласен, — мрачно сказал Любомир.       — Знаешь, мне тебя нисколько не жалко! Вот ни капельки!       — И не надо, я недостоин жалости.       Всеслава подошла к нему вплотную, сгребла за одежду на груди.       — А она тебя, дурака, жалеет! Убивается, что не вытащила из тебя эту иголку треклятую! Она с горя чуть ли не с ума сходит, трудится на износ, довела себя сегодня до обморока, хворых принимая... Кровь у неё носом пошла! А сейчас она наверняка плачет, потому что я пошла тебя, придурка, убивать! Вот до чего ты её довёл!       — Да прикончи ты меня уже, сестрица, сил моих нет! — оскалился Любомир, встряхивая сестру в ответ.       — Нет, братец, ты сейчас к ней пойдёшь и попросишь прощения за всё горе, которое ты ей своими выходками дурацкими причинил! — рявкнула княжна, отшвыривая его от себя. — И покажешься ей на глаза, что жив! Пошёл, пошёл!       И она тычками в спину и пинками погнала брата на конюшню.       Чернава стояла у окна опочивальни, глядя бессонными заплаканными глазами в ночной мрак. Головокружение не позволило ей погнаться за Всеславой сразу, а когда её отпустило, было уже слишком поздно. Всеслава уже наверняка сцепилась с братом, и пролилась кровь... Сердце покалывало и ныло, словно это у неё сидела там иголка.       Во дворе послышался стук копыт, и в груди пронзительно ёкнуло, а колени мигом ослабели. Чернава поняла, что не сможет сделать ни шагу, и обессиленно вжалась спиной в стену. А тем временем на лестнице слышалась поступь, но не одного человека, а двоих.       Дверь распахнулась, и в неё, словно от толчка в спину, влетел хоть и бледный, но живёхонький Любомир со свежим синяком под глазом, а следом в дверном проёме показалась Всеслава, яростно сверкающая прекрасными льдистыми очами. В руке у неё была забытая ею на столе фляжка с зельем. Свирепо и грубо выдернув зубами пробку и отпив глоток, она вытерла рот.       — Проси у неё прощения, дурила! — зверем проревела она.       Чернава стояла, вжавшись в стену и прикрыв дрожащими пальцами губы. Слёзы снова хлынули по щекам, но теперь уже от радости, что княжич жив. А тот проговорил глухо:       — Прости, Чернава Евтихиевна. Много горя я тебе причинил... Не лей обо мне слёз, недостоин я их.       Та зажмурилась и мелко-мелко вздрагивала. Она бы бросилась и обняла его, дурака, но при Всеславе не смела.       — Чернавушка, не плачь, — сказала Всеслава. — Жив этот мерзавец. Успокойся, горлинка.       Ничуть не стесняясь присутствия брата, княжна подошла к ней и поцеловала в губы. Чернава покачнулась на слабых трясущихся ногах и угодила в её крепкие объятия.       — Ну-ну, голубка. Меня тоже прости, радость моя. Прости, что голос на тебя повысила, напугала... Никто, кроме меня, не смеет целовать тебя! А этот, — она кивнула в сторону брата с подбитым глазом, — уже получил своё.       И, видимо, чтобы нарочно позлить Любомира, она ещё раз у него на глазах впилась в губы Чернавы. Тот скосил взгляд в сторону и стискивал челюсти, поигрывая желваками на скулах. Не по нутру ему было это зрелище, да только здоровенный фонарь под глазом доказывал, что с сестрой шутки плохи.       Вскоре они втроём сидели за столом, освещённым масляной лампой. Чернава, поставив локти на скатерть и сложив ладони вместе, прислонилась к ним лбом, а Всеслава налила из фляжки разбавленное зелье в кубок, пододвинула Любомиру.       — Пей.       Княжич молча осушил кубок, Всеслава снова наполнила его. Любомир опять выпил до дна и утёр рот.       — Ну что, думать теперь надо, как с этой иголкой быть... Дело непростое... Без зелья не разберёшься. — Княжна отпила прямо из горлышка.       Плеснула она и брату полкубка, тот влил в себя и зажмурился.       — Надо как-то иглу эту проклятую доставать. Чтоб этот придурок, — Всеслава бросила на брата презрительный взгляд, — не сдох раньше времени. Значит, целебный свет не помог, Чернавушка?       Та открыла глаза, опустила ладони на стол, покачала головой.       — Я много его влила... Не знаю, насколько это помогло и помогло ли вообще.       — А у тебя не осталось никаких снадобий? — подумав, спросила княжна.       — Снадобья готовятся отдельно для каждого случая, — вздохнула Чернава. — Каждое средство помогает от чего-то одного. Уж прости, нет у меня снадобья от иголки в груди... Не думала я, что такое средство может понадобиться...       — Да уж, учудил братец, — хмыкнула Всеслава. — Вот уж выкинул так выкинул! Никто от него такого не ожидал.       — Можно соль целебную попробовать, — без особой надежды предложила Чернава, подумав. — А ещё у меня остались нитки колдовские, я могу вышить для Любомира ими защитную рубашку. Пусть он её носит, не снимая... Больше ничего не приходит в голову. Увы, сила у меня уж теперь стала не та!       — Испробуем всё, что есть у нас в распоряжении, — подытожила Всеслава и снова отпила глоток. — Только уж тогда две рубашки вышей... Чтоб сменные были.       — Да что вы меня спасаете?! — воскликнул Любомир, болезненно морщась. — Сдохну — туда мне и дорога. После того, что с Чернавушкой по моей вине случилось, мне жить не хочется...       Чернава глубокими вдохами попыталась подавить рыдание, а Всеслава нахмурилась.       — Опять у неё глаза на мокром месте из-за тебя, дурень! Если она ещё хоть слезинку прольёт по твоей вине, я... Я тебе так морду разукрашу — матушка родная не узнает!       — Уже, — хмыкнул княжич, щупая подбитый глаз и морщась.       — Но узнать тебя пока можно, — уточнила Всеслава. — Значит, есть к чему стремиться. Чернавушка, доставай-ка свою соль, начнём с неё. Будем этого дурня лечить!       Чернава принесла мешочек с пригоршней того, что осталось от волхва. Большой мешок она хранила в чулане и брала средство понемногу по мере надобности.       — Сколько её обыкновенно надо для лечения? — спросила Всеслава.       — Одной крупинки хватает, — ответила кудесница.       Княжна наполнила кубок, запустила руку в мешочек и извлекла из него весьма большую щепоть белого вещества. Всыпав его в кубок, она размешала всё ложкой и поставила перед братом.       — Ну, пей, болезный!       — Всеславушка, куда ж так много-то? — встревожилась Чернава.       — Так ведь и беда тоже нешуточная, небывалая, — заметила княжна. — Вот и надо побольше взять, чтобы уж наверняка сработало.       — Ой, Всеславушка, не знаю, — с сомнением покачала головой кудесница, которая хорошо помнила, что обыкновенно происходило, если княжна вмешивалась: случай с бородой был тому подтверждением. — Многовато... Как бы не... того. Перебора бы не случилось...       — Ничего, ему только на пользу пойдёт. Пей, — повторила Всеслава, грозно воззрившись на брата. — А не выпьешь, я тебе его... с другого конца волью!       Любомир вздохнул, горько покачав головой, но взял кубок и единым духом влил в себя.       — Тьфу, ну и гадость, — скривился он.       — А не надо было иголками всякими в себя тыкать! Не пришлось бы теперь гадость глотать! — сурово отрезала Всеслава. И спросила, глядя на брата с любопытством: — Ну, чувствуешь что-нибудь?       Лицо Любомира начало меняться: глаза вытаращились, брови страдальчески изогнулись, а в животе у него раздалось громкое и долгое, переливчатое бурчание.       — Ох... Я... Я отлучусь кое-куда, — сдавленно проговорил он и выскочил во двор, на бегу развязывая штаны.       — Ну вот, я же говорила, что слишком много ты сыпанула! — воскликнула Чернава.       — Ничего, ничего, милая, не переживай, — сказала Всеслава спокойно. — Может, хоть дурость лишняя из него выйдет. — И прибавила с усмешкой: — Не из головы, правда... С другого конца, но тоже неплохо.       Чернава принялась нервно расхаживать из стороны в сторону, а Всеслава невозмутимо потягивала из фляжки зелье мелкими глоточками. Взгляд у неё был насмешливо-безжалостный, как бы говоривший, что никакого сочувствия к страданиям брата она не испытывает, а тот своим неразумным поведением сполна заслужил всё то, что на его долю выпало.       Через некоторое время княжич вернулся с таким просветлённым лицом, словно внезапно осознал неправильность, тщетность и суетность всей своей жизни, а потому решил коренным образом перемениться.       — Ну, что? — спросила княжна.       — Она вышла, — объявил тот.       Голос у него был тихий, походка — медленная, а глаза — большие, задумчивые и потрясённые, сияющие этим внутренним «просветлением».       — Кто вышел? — нахмурилась Всеслава.       — Иголка, — проронил Любомир и опустился на своё место с такой осторожностью, словно в нём ещё что-то осталось и он боялся это расплескать.       — Пхах! — Всеслава чуть зельем не подавилась. — Как ты разглядел-то её? В дыре нужника, в потёмках?       — Я... — Любомир смущённо смолк, потом договорил: — Я не добежал. А она в темноте светится.       Всеслава несколько мгновений всматривалась в брата, потом обратилась к Чернаве со смешливыми искорками во взгляде:       — Видала? Глаза-то какие стали! Прям умные-умные, никогда таких у него не видела! Я же говорила, что дурь из него выйдет!       Чернава не особенно разделяла её весёлый настрой. Она с беспокойством спросила:       — Любомирушка, ты как? Ничего не болит? В груди... ничего не чувствуется?       Тот молча покачал головой. Всеслава усмехнулась:       — Я бы спросила, не болит ли кое-где пониже груди... А то иголка ведь длинный путь проделала к выходу-то! Может, чего проткнула по дороге? — И вдруг потрясённо заметила: — Слушай, у него синяк пропал! Это что же, соль такая целебная, что от неё вмиг всё проходит?!       — Да, эта соль исцеляет всё: и недуг любой, и синяки, и раны, — кивнула Чернава, всё ещё с заботой и тревогой всматриваясь в княжича.       — Так. — Княжна решительно поставила фляжку на стол, поднялась на ноги и кивнула брату: — Пошли, покажешь, что там из тебя... вышло. — И добавила, опустив руку на плечо устремившейся за ними кудесницы: — А тебе, Чернавушка, на это смотреть не надо! И нюхать тоже.       Они с Любомиром ушли во двор, а Чернава осталась с волнением грызть ногти. Неужели соль оказалась столь могучим средством? И если да, то какое же счастье, что она помогла!       Вскоре Всеслава заглянула в дом и спросила:       — Чернавушка, нет ли какого-нибудь ненужного ведра или ковшика? Надо... кое-что помыть, прежде чем тебе показывать. В общем, посудина какая-нибудь нужна, которая не используется для питьевых нужд.       — Да не обязательно её в ведро-то окунать! — послышался со двора голос Любомира. — Я подержу, а ты воду на неё лей. А потом на руки мне польёшь.       — Ну, можно и так, — согласилась Всеслава. И закрыла дверь.       Прошло ещё некоторое время. Княжна заглянула опять с новым вопросом:       — Чернавушка, нет ли у тебя случайно какого-нибудь снадобья, которое запахи убирает? Братец немного испачкался и не хочет заходить в дом, чтоб тебя не смущать своим... благоуханием.       — Совершенно случайно есть, — ответила Чернава, отыскивая на полке среди старых запасов нужный сосудец. — Это средство, которое отмывает вообще всё на свете, любую грязь. Думаю, и с запахом справится. А что случилось-то? Чем он испачкался?       — Догадайся с трёх раз, — хмыкнула княжна, взяла сосудец и исчезла за дверью.       Наконец они вошли: сначала — Любомир, неся что-то на вытянутой ладони, а следом — Всеслава. Оба они были без кафтанов и с засученными рукавами рубашек, а вокруг них распространялся приятный цветочный запах колдовского чистящего средства.       — Кафтаны пришлось немножко... постирать, — пояснила княжна. — Потому что кое-кто — не будем показывать пальцем — не хотел вытаскивать иголочку руками, и в его головушку пришла «светлая» мысль жахнуть ведро воды прямо сверху... Ага, чтоб выполоскать её из... Ну, того, что её окружало. Само собой — брызги во все стороны... У-у, дуралей! Жаль, не помогло прочищение, вся дурь твоя на месте осталась! — И Всеслава замахнулась на брата, но не ударила, чтоб тот не уронил с ладони иглу. — Средство отличное, Чернавушка. Всё отстиралось просто великолепно, но ведром лучше на всякий случай для питьевых нужд больше не пользоваться. Потому что...       — Потому что в нём и стирать пришлось, — виновато договорил Любомир. — Прости, Чернавушка, во дворе у тебя мы немножко... напачкали.       — Я бы сказала, что ты... наделал, — хмыкнула Всеслава. — Да не хочу слов грубых при Чернаве Евтихиевне употреблять. Ну, что встал? Клади иголку на стол.       Любомир осторожно опустил иглу на скатерть, прикасаясь к ней, как к смертельно опасной ядовитой твари, готовой в любой миг ужалить. Она серебристо мерцала и переливалась — зловеще красивая и смертоносная.       — Куда её девать-то теперь? — спросил он. — Здесь оставлять нельзя, а просто так тоже не выкинешь — вдруг кто-нибудь наткнётся?       — Её надо на капище отнести, — осенило Чернаву. — Туда, откуда она и явилась.       — Хорошая мысль, — кивнула Всеслава. — Вот прямо сейчас и отвезём её.       — А может, лучше утром? — усомнилась Чернава. — Зачем на ночь-то глядя? Капище и днём — не самое приятное место, а уж ночью...       — Спокойно, милая, всё будет хорошо, — заверила Всеслава. — Нечего этой дряни в доме находиться, опасная она, и надо от неё избавляться без промедления. А то она уже дел натворила таких, что... ой-ой-ой.       Ночь была и впрямь тёмная, и для храбрости брат с сестрой всё-таки выпили ещё, после чего вскочили на коней — прямо как были, в рубашках с засученными рукавами — и ускакали во мрак, а иголка тускло освещала им путь. Выстиранные кафтаны остались на заборе сушиться. Чернава не стала ложиться, решила дождаться их: какой уж тут сон... На душе порядком полегчало оттого, что проклятая игла покинула тело Любомира, но их с Всеславой ночная поездка на капище внушала Чернаве тревогу.       Она не сомкнула глаз, изнывая от беспокойства. Всеславы и Любомира не было уже очень долго, и сердце чуяло беду. Уже начало светать, когда во двор въехал всадник... А точнее, всадница: Чернава Всеславу с братом ни за что не спутала бы даже в одинаковой одежде. Но почему она была одна? Неужели с княжичем что-то случилось?       Чернава, еле чуя под собой ноги, бросилась вниз по лестнице. Всеслава как раз вошла в дом с возбуждённо сверкающими глазами, в лихо заломленной набекрень шапке, опоясанная мечом... Заметив на её рубашке пятна крови, Чернава зашаталась.       — Тихо-тихо-тихо, — подхватила её Всеслава. — Ничего, милая, не пугайся! Это не моя кровь и не Любомирова. Мы на капище на грабителей наткнулись... В жилище у волхвов немало вещей ценных осталось, вот под покровом ночи и решили лихие ребята себе это добро присвоить. А тут — мы... Ну, пришлось вступить с ними в схватку... Мы-то с Любомиром целёхоньки, ты не волнуйся. А вот кое-кому из этих отчаянных парней не поздоровилось. Двое убиты, троих мы связали, остальные разбежались. Пленных Любомир повёз к отцу, чтоб тот решил их судьбу. А я к тебе помчалась, чтоб успокоить, а то ты тут с ума сходишь уже от тревоги...       Чернава прильнула к ней, закрыв глаза и подрагивая.       — Говорила я, не надо было ночью ездить, — вздохнула она.       — Ничего, моя родная, — поглаживая её по волосам, приговаривала Всеслава. — Целы мы и невредимы. А вот иголочка...       — Что? — с беспокойством вскинула голову Чернава.       — Она в одного из грабителей воткнулась, — сказала княжна. — В пылу схватки нечаянно получилось — он и помер почти сразу. Так что, милая моя кудесница, всё-таки помогло твоё вливание целительного света братцу моему! Если бы не оно, быть бы ему покойником давным-давно. А он — ничего, живёхонек остался, ходил, страдал да ныл — мол, жить не хочу, руби меня мечом, сестрица... А потом у тебя во дворе... кхм, оставил свой вчерашний обед. Выходит, всё-таки спасла ты этого дуралея, голубка. А соль дело довершила.       Чернава прильнула к ней, уткнулась. Смертельная усталость наваливалась со страшной, давящей силой, в висках постукивала боль, а глаза горели от бессонной ночи.       — Ты приляг, радость моя, вздремни хоть чуть-чуть, — с нежной заботой сказала княжна. — И не вздумай себя сегодня выматывать, не врачуй хворый народ до упаду, побереги себя. Чтоб никаких больше обмороков, поняла?       — Поняла... — Чернава потянулась к Всеславе губами, и живительное тепло поцелуя щекотной лаской окутало её.       Вконец измученная, она упала в постель, а княжна устроилась рядом не раздеваясь. Её дыхание тепло и успокоительно щекотало лоб Чернавы:       — Спи, спи, звёздочка моя ясная, ягодка сладкая... Отдыхай.