Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Чернава всё-таки опасалась, что какие-то нехорошие последствия от иголки могли ещё у Любомира остаться, поэтому вышила для него рубашку с особенным защитным узором. Ниток колдовских у неё осталось ещё достаточно, но вот чёрных — всего два мотка. А именно такого цвета нить ей требовалась, чтобы вплести в рисунок вышивки перья ворона. Она и сама не знала, как ей это в голову пришло — просто вспыхнула мысль и всё. Один моток чёрной нити она израсходовала на рубашку для Любомира, а потом, подумав, вышила точно такую же и для Всеславы, хотя у той уже имелась одна защитная рубашка.       Сердилась ли она на княжича за его поступок, возымевший для неё столь суровые последствия? Ведь из-за этой колдовской нападки она и обручье с пером потеряла, и бóльшую часть силы своей... Вполне достаточно, чтобы крепко обидеться на Любомира и больше никогда с ним вообще не разговаривать. Но княжич сам мучился от раскаяния так, что даже рубашку брать не хотел, всё твердя, что не заслуживает такой доброты; пришлось Чернаве проявить настойчивость. Хоть и серьёзен был проступок Любомира, но совершён он был не по злонамеренному умыслу и желанию навредить, а всего лишь от любви и непонимания той опасности, какую могло таить в себе колдовское воздействие. Волшба волшбе рознь: бывает светлая и полезная, а бывает и злая, жестокая, вредоносная. Но откуда же Любомиру было знать, что волхвы такую злобу на Чернаву затаили? Не разбирался он в колдовских делах, но всё же хватило ему ума не называть имя девушки, которую он любил. Но это Чернаву не спасло: каким-то образом волхвы догадались, для кого княжичу любовная волшба нужна. Для них это был прямо подарок — такая удобная возможность подобраться к столь ненавистной им кудеснице!       Как бы то ни было, не держала Чернава зла на княжича, хотя и дорого ей обошлась его ошибка. Видя его искреннее покаяние, не могла она на него злиться, а вот Всеслава к брату стала холоднее, хотя жестокой вражды между ними и не вспыхнуло. Княжна к Любомиру относилась теперь с некоторым презрением, он низко упал в её глазах, хотя до ненависти дело и не дошло: всё же не был Любомир осознанным вредителем и от всего сердца раскаивался.       Княжич снова уехал по поручению отца следить за строительством приграничных крепостей, а над любовью Всеславы с Чернавой вновь нависла угроза: князь объявил, что ему удалось-таки подыскать для дочери очередного жениха — младшего сына князя Драгуты У́громского. Угром был городом на северо-западе Воронецкой земли; одноимённое удельное княжество славилось богатыми лесными угодьями, в которых водилась несметная тьма пушного зверя, а его реки и озёра прямо-таки кишели ценными видами рыб. Путь из Угрома в Черноозёрск лежал по Вилеже — длиннейшей из рек Воронецкой земли. Расстояние предстояло проделать ладьям немалое, да и то лишь после полного вскрытия реки от истока до устья и завершения ледохода, а потому прибытие гостей ожидалось не ранее, чем через месяц.       — До Угрома ещё не дошли слухи о твоих... гм, причудах, — сказал Всеславе князь Владила. — Только благодаря этому и удалось договориться о смотринах. — И погрозил кулаком: — Ох, дочка! Смотри мне! Если ты и это сватовство сорвёшь какими-нибудь выходками... Не знаю, что я с тобой сделаю!       Супруге князь строжайше наказал проследить за тем, чтобы княжна к приезду гостей выглядела надлежащим образом — в женском наряде и с длинной косой. То, что прежней длины косу отрастить за столь короткий срок невозможно, его не волновало:       — Ничего не знаю! Делайте, что хотите, но чтобы к сватовству коса была!       Чернава уже помочь с этим не могла, утратив способность к любого вида волшбе, кроме целебной. Думала княгиня Здерада, думала и придумала только один выход: подыскать среди девушек-прислужниц наиболее схожую по цвету волос с княжной, отрезать у неё косу и прицепить Всеславе. Место примыкания косы к голове княжны предполагалось закрыть торжественным и богатым головным убором.       Такая девушка нашлась. Ох и плакала она, расставаясь со своей красой девичьей, а Всеслава ничем ей помочь не могла.       — Бедная ты, бедная, — вздохнула она, обнимая девушку и ласково, сострадательно вороша её обрезанные волосы. — Ничего, отрастёт коса... Подождать придётся, терпением запастись, но беда эта не так велика, как кажется. Посмотри, скажем, на меня: хожу ведь я с короткими волосами — и ничего худого со мной не случилось.       — Ага, как же не случилось! — слезливо воскликнула девушка, приподнимая голову с колен госпожи, на которых она лежала в своём горе. — Прежний-то жених, небось, уехал, не захотел тебя брать! Ох, Всеслава Владилична, и я теперь никому не нужная буду... Некрасивая я теперь...       В отрезанную косу вплели ленточку, которой предполагалось крепить её к голове княжны. Её собственные волосы были ещё коротковаты, чтобы вплести в них накладные, поэтому оставалось только привязывать. Без головного убора смотрелось это весьма странно и даже нелепо, но княгиня, накинув на голову дочери тонкое белое покрывало, сверху водрузила высокий, узорчатый, богато украшенный жемчугом и яхонтами венец.       — Для сватовства сойдёт, — сказала она. — Что коса не твоя, того под убором не видно... Главное — гостям и жениху при первой встрече понравиться. А дальше... Коли полюбит он тебя, может, и не станет сильно придираться. Но ты какое-то время голову покрывай, пока волосы подлиннее не отрастут, чтоб накладную косу в них вплетать можно было. Глядишь, так и выкрутимся из положения.       Всеслава молчала, сжав челюсти. Матушка-то, может, и выкрутилась, но им с Чернавой предстояло придумать, как «открутить» это дело в обратную сторону.       Снег уже сошёл, пробивалась первая зелёная травка, солнышко пригревало ласково и ярко, хотя ночами было ещё прохладно. Погожим вечером Всеслава соскочила с седла во дворе дома Чернавы и отдала поводья выскочившему навстречу слуге.       — Госпожа кудесница ещё домой не приехала, — доложил тот.       — Ничего, я подожду, — кивнула княжна.       Гостью следовало попотчевать, и слуги захлопотали, собирая на стол. Поскольку княжна бывала здесь часто, запас готовых угощений в доме всегда держали. Ей подали тонко нарезанное вяленое мясо, красную икру, расстегайчики с рыбой и кувшин хмельного мёда. В кубок с мёдом княжна плеснула себе несколько капель сногсшибательного зелья, которое она носила с собой в маленькой фляжке неразбавленным — оставалось только добавить в любой напиток или в воду. У зелья этого было свойство мягко согревать и веселить душу и сердце, обезболивать тоску и унимать тревогу. Разумеется, временно...       Княжна сейчас нуждалась в этом его действии, иначе совсем тяжко было на душе. Осушив кубок и закусив вяленым мясом, она сделала служанке знак снова наполнить сосуд. Опять пара капель зелья — и Всеслава сказала девушке:       — Ступай, я хочу побыть одна. Когда понадобишься — позову. И пусть никто меня не беспокоит.       — Слушаюсь, госпожа, — поклонилась служанка.       Второй кубок Всеслава потягивала уже медленно, отщипывая понемногу от ломтика мяса. Еда в горло не лезла, и к остальным угощениям она не притрагивалась. Облокотившись на стол, она подпёрла рукой голову, покрытую золотистой пышной шапочкой волос, которые уже почти полностью прикрывали её уши и падали на лоб красивой волной. На ней был чёрный, расшитый серебром кафтан — тот самый, в котором Чернава её впервые увидела.       Солнце уже почти совсем зашло, когда во дворе остановилась повозка. Заслышав быстрые шаги, Всеслава поднялась на ноги. Чернава на миг остановилась в дверях, мерцая нежностью во взгляде, потом развязала и стряхнула с плеч епанчу с меховой отделкой. Кинув её на лавку, она подошла к Всеславе и вложила руки в её протянутые к ней ладони.       — Здравствуй, Всеславушка...       — Что это у тебя руки ледяные? Озябла? Не холодно ж вроде на дворе... — Княжна смотрела на неё пристально, не мигая.       — Сама не знаю, чего зябну... — Чернава потянулась, чтобы поцеловать Всеславу в щёку.       Княжна поцеловала её в ответ, сжимая и грея её руки в своих. Глаза Чернавы мерцали тёплым янтарным светом, который согревал сердце гораздо быстрее и нежнее, чем любое зелье. Самым крепким зельем и были эти удивительные очи, в мягкий медовый плен которых Всеслава попала с самого первого взгляда. И не желала из него высвобождаться никогда.       — Давно ждёшь, Всеславушка? — спросила кудесница. — Опять много хворых было...       — Ждала бы и год, и век целый, — без улыбки ответила княжна.       Она впивалась в возлюбленную глазами, мысленно целуя каждую её ресничку, каждый волосок. Наверно, это был тот самый взгляд, о котором кудесница говорила — «как клинок в ножны», потому что щёки девушки чуть порозовели, а ресницы смущённо опустились.       Чернава помыла руки в поднесённом ей служанкой деревянном ушате, умыла и лицо, утёрлась поданным полотенцем, после чего села к столу и вцепилась зубами в рыбный расстегайчик. Княжна налила ей кубок мёда, но Чернава лишь несколько небольших глотков отпила, чтоб не всухомятку есть. Себе Всеслава снова плеснула зелья и любовалась ужинающей кудесницей.       Та съела один расстегайчик, отправила в рот ломтик вяленого мяса, а к икре не притронулась.       — Всё, я сыта, — улыбнулась она. — Не особенно и голодна я была, во дворце меня попотчевали.       Всеслава осушила остатки мёда с зельем и отодвинула свой кубок, протянула Чернаве руку. Та вложила в неё свою, и они отправились на гульбище — подышать весенним воздухом. Епанчу Чернава забыла на лавке, и княжна окутала её своими объятиями. Сладостно было ощущать на своих плечах кольцо ласковых рук возлюбленной, которыми та обвила Всеславу. Их лица сблизились, но губы пока не соприкасались: их мог увидеть кто-нибудь с улицы или прислуга в окно выглянула бы. Что мог подумать случайный любопытный прохожий? Что хозяйка дома сливается в поцелуе со светловолосым юношей в чёрном кафтане, а поскольку она была незамужней девицей, могли пойти слухи и пересуды.       — Не слышала новость? — Всеслава нежно ласкала пальцем подбородок девушки, гладила её бархатистые щёчки.       — Что за новость? — чуть нахмурилась Чернава. — Дурная?       — Всё-то чует твоё сердечко вещее, — вздохнула княжна. — Да, опять беда грядёт: плывёт к нам из Угрома новый жених. Угром от нас далече, туда слухи о предыдущем сватовстве не дошли, вот и не знает младший сынок тамошнего князя, что за невеста его ждёт... Боюсь только, что прежний способ отпугивания жениха применить уж не получится. Придётся мне предстать перед гостями в женском наряде и с накладной косой, матушка ради этого одну из девушек обкорнала... У нас с нею волосы похожи.       — Что за жестокость, — тихо проронила Чернава с потемневшими от огорчения глазами. — И ты прицепишь эту косу?       — А что делать? — Всеслава, хмурясь, невесело смотрела вдаль, на груду озарённых закатными лучами облаков. — Зря, что ли, девушку остригли? Да и батюшка ещё с прошлого раза зол очень — боюсь, не простит мне, если опять какую-нибудь выходку устрою. Придётся нам с тобой что-нибудь другое придумывать, ягодка моя. А вот что — ума не приложу! Больной прикинуться? Не пройдёт, батюшка тут же велит тебе меня исцелить. Сбежать? Вряд ли поможет... Сыщут и вернут. А что ещё придумать — не знаю. Может, у тебя какие-то мысли есть?       Чернава задумалась, опустив взгляд и сдвинув брови. Потом, тяжело вздохнув, ответила:       — Я тоже сходу ничего измыслить не могу. Может, и есть выход, только до него ещё додуматься надо.       — Ничего, время у нас есть, — сказала Всеслава. — Гости только через месяц прибудут, так что думать будем, крепко думать! — И с улыбкой спросила: — Ты не слишком устала, милая? Соскучилась я по тебе, сладкая моя...       — Идём. — Рука Чернавы повлекла княжну в опочивальню, а в глазах зажглись янтарные огоньки.       Едва дверь, ведущая на гульбище, за ними закрылась, поцелуй притянул и крепко соединил их губы. Руки Чернавы развязали кушак на княжне, и тот упал на пол, за ним последовал и кафтан. Наряд кудесницы тоже не задержался на своей владелице, и ладони княжны заскользили по её коже, лаская грудь, бока, живот и бёдра. Они никогда не пресыщались друг другом, незримая пуповина взаимного влечения всегда была наполнена током горячей силы; от одного пристального, овладевающего взгляда-клинка княжны Чернава ощущала тот самый комочек внутри — зовущий, сладко изнывающий в предвкушении проникновения.       К счастью, с исчезновением её способности к созданию волшбы семечко древа любви никуда не делось — так и осталось внутри княжны, и они по-прежнему могли наслаждаться друг другом с помощью сияющего ростка, соединявшего их в одно целое. Чтобы выманить его из себя, заставить прорасти, княжне требовалось всего лишь испытать к возлюбленной желание. Княжна себе даже представить не могла, что должно было случиться, чтобы она не испытала это мощное, горячее, сладкое чувство. Ещё обнимая Чернаву там, на гульбище, и ощущая её тонкое, точёное тело, прильнувшее к ней, она уловила зарождение клубочка горячего света пониже пупка, что-то туго набухало внутри, распрямлялось, совсем как твёрдый, напряжённый... сияющий клинок. У любимой были узкие хрупкие рёбра, как у маленькой пташки, худенькие коленки, маленькая невинная грудь, но именно всё это княжна любила до нежного содрогания, до сладких тёплых слёз, омывающих сердце изнутри. Невозможно было не испытать подъём тугой жаркой силы, погружаясь языком во влажное местечко между её стройных ножек и слыша сладкий стон в ответ на ласку.       Невозможно было и замедлить, оттянуть прорастание семечка: горячий клубочек ниже пупка окутал и согрел его своей влагой, и оно лопнуло, выпуская наружу росток. Чернава чувствовала его рождение, и шаловливые янтарные искорки мерцали в её глазах. Тонуть взглядом в их нежной, обволакивающей ласке было столь же восхитительно, как и погружаться в неё сияющим, готовым к проникновению ростком. Рычать сквозь стиснутые зубы хотелось от их жаркого призыва.       Росток выбрался наружу, но попал в цепкий и нежный обхват пальчиков кудесницы. Той нравилось так играть с ним, доводя княжну почти до крика, дразня её и заводя до предела — до той исступлённой черты, когда росток уже выл: «Впусти меня!» Но она не была жестокой в этой поддразнивающей, разогревающей игре, не оттягивала проникновение слишком надолго, не мучила княжну на пороге слияния, она лишь раздувала в ростке пламя, чтобы он стал могучим, горячим и упругим. Только став таким, он мог ворваться в неё с той ошеломляющей властной силой, которую она так любила ощущать. Сияющий клинок должен был не просто войти, а вонзиться — до мощного содрогания души и тела, до сумасшедшего звона натянутых нервов, до янтарной вспышки в распахнутых глазах кудесницы. Княжна не могла злиться на неё за эту небольшую, но столь необходимую задержку, ей и самой слаще было входить в неё ростком на пределе его чувственного напряжения.       Глубоко дыша и дрожа ресницами, кудесница направила росток внутрь себя. Он, пылающий светом и обезумевший от нетерпения, впился в неё, Чернава ахнула и засияла широко раскрытыми глазами, а у княжны вырвался рык. Этот первый миг всегда был восхитительным, таким долгожданным и невероятным.       Горячая сила струилась в них, как кровь, её толчки бились в их жилах в соответствии со стуком их сердец, от которых взаимно тянулись завитки света. Эти завитки сплетались, ласкали друг друга, и соединённые ими сердца словно сливались в поцелуе — не менее страстном, чем тот, что слил воедино их губы.       Может быть, кто-то и видел снаружи вспышку в окне, но кто мог знать, что она означала?       Их тела ещё были переплетены, сияющие узоры мерцали на коже, а росток, ещё не остывший и не опавший, по-прежнему соединял их. Влажные ресницы Всеславы подрагивали, а губы ненасытно пили поцелуй за поцелуем.       — Нет ничего прекраснее, когда я в тебе, а ты во мне, — шептала она в кратких промежутках между взаимной лаской уст. — Этого никто не посмеет у меня отнять, только смерть оторвёт меня от тебя, голубка моя... Люблю, люблю тебя...       От слова «смерть» Чернава вдруг заплакала, а княжна принялась нежно её успокаивать.       — Ну что ты, что ты, ягодка... Я с тобой, с тобой... Ты моя... А я — твоя и только твоя.       Чернава уткнулась в неё, зажмурилась.       — Как нам сделать так, чтобы мы принадлежали только друг другу? Чтоб никто не смог вторгнуться между нами? Наверно, какая-нибудь волшба, соединяющая нас накрепко, помогла бы оттолкнуть всяких «третьих лишних»... Но я не могу, не владею такой волшбой! Я уже вообще никакой волшбой не владею...       — Мы что-нибудь придумаем, горлинка моя, — уверяла княжна. — Какой-то выход обязательно найдётся.       Не радовали Чернаву погожие весенние деньки, не утешало яркое солнышко и первоцветы, распускавшиеся в лесу. Всё ближе и ближе был роковой день прибытия гостей из Угрома, но никакой удачной мысли в голову не приходило. Чернава ежедневно лечила хворых людей и скотину, принимала у себя Всеславу и отчаянно упивалась слиянием с ней — каждый раз, как в последний.       «Сила есть в тебе, только ей необходимо созреть», — вспомнились ей однажды слова, услышанные во сне.       Если сила в ней была, пусть ещё и не созревшая, значит, надежда теплилась. Но как пробудить эту силу или ускорить её созревание? Или использовать хотя бы те её начатки, которые дремали внутри? Засыпая в объятиях Всеславы, Чернава мысленно погружалась в себя; когда суетливая круговерть обрывочных мыслей на грани сна и яви затихла, она вдруг ясно увидела сияющее перо внутри себя — то самое, что вошло ей в грудь. Оно поселилось в ней, превратившись как бы во второе сердце, и это дополнительное сердце билось рядом с основным, чувствуя всё, что она переживала. Может, оно и есть средоточие её дремлющей, зреющей силы? Чернава попыталась ощутить его биение, проникнуть в него... И оно тепло ёкнуло, гулким эхом раскатывались его удары, и сознание Чернавы нырнуло в него, превратившись в пёрышко...       Она летела над землёй, бестелесная и лёгкая — и впрямь будто пёрышком стала. Реки, луга, леса, озёра мелькали внизу, а она искала что-то — то, что должно было им с княжной помочь. Высокий обрыв над рекой, большое дерево, а под ним — чёрный камень, вросший в землю... Большая глыба, внутри которой дышала неведомая сила, манившая и шептавшая: «Исполню твоё желание... Но придётся заплатить. Приди, окропи меня каплями крови своей и произнеси, что желаешь!»       — Чёрный камень! — слетел с губ Чернавы стон.       — Что такое, ягодка? Какой камень? — Проснувшаяся Всеслава сонно моргала и тёрла глаза.       Чернава сидела в постели, окутанная отголосками сна, всё ещё ощущая в себе биение второго сердца.       — Я... Я увидела, что может нам помочь, — пробормотала она.       Княжна приподнялась на локте.       — Ты о чём?       — Да о нашей беде... Как сделать так, чтобы сватовство не состоялось! — воскликнула Чернава.       — Так. — Всеслава села, провела по лицу ладонями и растёрла себе шею, прогоняя остатки дрёмы. — Давай, ягодка, выкладывай!       Чернава рассказала свой сон. Описала она подробно камень и место, где он находился, а Всеслава, выслушав, потёрла нахмуренный лоб.       — Слушай, а я видела такой камень... Точь-в-точь как ты описываешь: река, высокий берег, одинокое дерево... И эта чёрная глыба под ним. Я ещё тогда подумала: откуда этот камень тут взялся? Явно не просто так стоит.       — А когда и где ты его видела? — заволновалась Чернава. У неё прямо сердце заколотилось и руки похолодели.       — Да когда ты пропала и отец отправил отряд на твои поиски, — сказала княжна. — Я тогда тоже поехала тебя искать, только в одиночку.       — Значит, это место — где-то недалеко? — встрепенулась Чернава.       — Если верхом ехать — с утра и до обеда дорога в один конец займёт. — Всеслава поднялась с постели и нагишом подошла к окну, и рассветные лучи вспыхнули золотом на её волосах. — Я останавливалась и отдыхала в том месте, вид оттуда — засмотреться можно, красота неописуемая! Необычное место, что-то в нём чувствовалось... эдакое. Словами не передать. Потом я его вспоминала... Даже хотелось тебя туда свозить, чтоб там... Как под тем дубом. — Всеслава обернулась с многозначительной улыбкой. — Прилечь там с тобой на травку.       — Всеславушка, поехали, поехали сегодня же! — Вскочив, Чернава оплела Всеславу вьюнком, прильнула всем телом, запуская пальцы в волосы.       Они стояли, тесно обнявшись, прильнув друг к другу нагой кожей, обмениваясь горячим дыханием сблизившихся губ. Невозможно было даже представить, чтобы такие объятия ни к чему не привели, и Всеслава, щекоча рот Чернавы своим, прошептала:       — Обязательно поедем, горлинка... Но сейчас я не могу выпустить тебя из своих рук, просто не могу. «Кинжал» хочет в тебя, моя сладкая...       Чернава сглотнула и обдала княжну взволнованным дыханием. Ладони Всеславы заскользили по её спине вниз, властно обхватили обе половинки, и горячая влага поцелуя защекотала их слившиеся губы.       Сияющий росток мгновенно показался наружу, но Чернава не стала дразнить его рукой, а сделала то, чего ещё ни разу не делала — опустилась на колени и поймала его раскрытым ртом. Всеслава качнулась и прислонилась спиной к стене, и у неё вырвалось чувственное «ах». Росток, попав в непривычное место, сперва удивился, но не растерялся и стал текуче проникать глубже. Светящийся узор пополз от него по груди и животу Чернавы, достиг пупка и нырнул туда, где ёкал горячий комочек. Чернава ласкала росток ртом, а узор доставлял наслаждение ей. Ощущалось это так, будто Всеслава щекотала и орудовала там языком.       Вспышка выстрелила, наполнив обеих до отказа. Они упали на постель, и Всеслава, окидывая кудесницу хмельными, влюблёнными глазами, прошептала:       — Это было сладко... Но «кинжалу» показалось маловато, он хочет нырнуть в тебя и снизу.       — Ненасытный, — выдохнула Чернава, отвечая ей таким же затуманенным, нежным взглядом.       Когда силы немного восстановились, а дыхание успокоилось, их губы вновь защекотали друг друга. Княжна ласково поймала язычок возлюбленной своим, а та блаженно зажмурилась и жадно пила эту нежность. Не прерывая поцелуя, Всеслава нырнула в Чернаву пальцами: от одного только ощущения её внутреннего влажного жара росток задышал новым пламенем и наполнился тугой силой. Теперь они поменялись местами: раньше Чернава дразнила сияющий росток обхватом мягкой ладошки, а сейчас Всеслава делала нечто похожее с ней. Девушка постанывала, и от этих тягучих, нежных звуков готовность ростка возрастала с каждым мигом. Пальцы убрались с его дороги, и он властно вторгся, заполнил Чернаву своим ласкающим, щекочущим пламенем, каждый толчок которого отражался в её полуприкрытых глазах янтарной вспышкой. Та непривычная ласка ему тоже понравилась, но здесь он чувствовал себя на своём месте — внутри любимой женщины, в горячем средоточии её страсти и ответного желания.       Вспышка сияющего древа заполнила собой всё мыслимое и немыслимое пространство. Неважным и незначительным стало всё: и истекающее время, и приближение рокового дня прибытия гостей — весь мир утонул в этом свете, который поглощал всё на своём пути.       — Невероятная моя... Самая прекрасная, сокровище моё сладкое, — прошептали губы княжны, щекотно касаясь уха Чернавы. — Люблю... Ты моя...       Та лишь затуманенными, приглушённо мерцающими глазами говорила ей ответное «люблю», а её пальцы скользили по щеке Всеславы. Княжна поймала её руку и защекотала поцелуями каждый сустав, каждую жилку под кожей.       Они позавтракали вместе. Чернава распорядилась седлать для неё коня, и слуга-возница удивился, что госпожа решила не пользоваться повозкой.       — Там, куда мы едем, повозка не пройдёт, застрять может, — сказала Всеслава. — Там только верхом можно.       Чернава сказала слугам, что её, возможно, не будет до самого вечера: у неё очень важное дело.       — Всех хворых я приму завтра, а если у кого-то неотложный случай — вот, выдадите несколько крупинок соли из этого мешочка.       Дорога предстояла долгая, и они взяли с собой воду и корзинку с едой. Ехали они вдоль высокого берега реки, потому что камень стоял как раз на краю крутого правобережного обрыва, а под ним расстилалась водная гладь: так Чернава видела во сне, а Всеслава — наяву.       — А почему ты тогда решила тоже ехать на мои поиски? — спросила кудесница. — Ты же меня тогда не знала совсем, даже не видела ни разу...       — Не знаю, будто позвало меня что-то, — ответила княжна. — Если девушка пропала, значит, какая-то беда с нею стряслась... Хоть и не знала я тебя, но мне отчего-то хотелось, чтобы ты нашлась живая и здоровая. А когда я сидела на том месте с чёрным камнем, я пыталась тебя представить — какая ты, какие глаза у тебя, какой голос... Хотелось понять, кого я ищу. Словесное описание твоей наружности у меня, конечно, было, но мне хотелось живьём тебя представить — как ты ходишь, дышишь, говоришь. И вдруг я услышала смех... Нежный такой, девичий. Обернулась на звук — а за спиной ты стояла.       — Я?! — изумилась Чернава. — Но я тебя тогда в лесу не видела! Значит, я не могла там быть!       — Я не знаю, что это было, — задумчиво проронила Всеслава. — Моргнула я — и образ твой исчез, как и не было его. Ты думаешь, я в тебя там, в беседке влюбилась, когда мы с тобой вишню ели? Нет, горлинка моя, раньше. Вот тогда, у камня этого, когда на несколько мгновений передо мной облик твой милый предстал. Но тогда я не поняла этого, просто ходила с опалённым твоими очами сердцем несколько дней, пока ты не нашлась и не очутилась в той беседке в саду. И в тот вечер, когда я тебя увидела живую, настоящую — как ты смотришь, как дышишь, как вишенки ешь, как плачешь... Голосок твой услышала... Вот тогда и пропала я. Тогда и поняла, что вот эти губки, красные от вишнёвого сока, целовать хочу! И чтобы руки твои тоненькие, с нежными пальчиками, ласкали меня и обнимали. Вот поэтому и смотрела я на тебя так, вгоняя тебя в краску... Не могла налюбоваться тобой, чародейка моя любимая. Прямо там, в беседке, и поцеловать тебя хотела в губки вишнёвые, да братец явился и всё испортил болтовнёй своей про охоту. И про то, как он с тобой в лесу встретился.       Чернава, поражённая в самое сердце этим рассказом, некоторое время молчала. Они ехали по сумрачному ельнику, вдали хрустально перекликались голоса птиц, стучал дятел... А перед глазами так и вставали, покачиваясь, вишенки-близняшки со следом губ княжны.       — Не вышло у меня в тот же вечер тебя поцеловать, — со смешком продолжила рассказ Всеслава. — Всю ночь я глаз не сомкнула, мечтала о тебе, бредила тобой... Встала чуть свет и пошла в малинник; ягоды ем, а сама воображаю, что это ты меня целуешь. Вот такими же мягкими и сладкими я представляла твои губки — как та малина душистая. Набрала ягод и в твою опочивальню прокралась — надеялась тебя спящую поцеловать. Но перед этим вздумала тебе малиновым соком ротик измазать, чтоб слаще было... И разбудила. А ты испугалась, сбежала от меня и в пруд бросилась.       — Значит, ты видела меня голышом, когда служанки меня полотенцами вытирали? — вспомнила Чернава то утро и покрылась румянцем, будто снова очутившись под хрустальным прицелом пристального взора княжны.       Всеслава рассмеялась.       — Видела, ягодка моя, уж прости. Всё видела. Тогда и решила: быть мне проклятой, если всё это не окажется в моих объятиях!       — И ведь я оказалась, — проговорила Чернава, смущённо улыбаясь воспоминанию о той грозе, о первом слиянии под могучей кроной дуба. — Мне почему-то казалось, что я тебя уже целую вечность знаю, а не со вчерашнего дня.       Всеслава обернулась, обожгла её взглядом.       — И когда ты сказала: «Хочу быть ножнами для кинжала», — я думала, что с ума сойду. Вот прямо там, в лесу, держа тебя в объятиях и целуя, — там, не сходя с места, и сойду. От счастья. От того, что ты, вся такая тоненькая, хрупкая, нежная — обнимаешь меня, жмёшься ко мне, тянешься губками и смотришь своими огненными очами... От этого можно сойти с ума. И никогда уже не стать прежней. Я и не стала, голубка моя... Потому что ты меня, чародейка, околдовала. И я не хочу становиться здравомыслящей, хочу оставаться безумной. И быть с тобой.       От каждого её слова, оброненного в торжественной тишине ельника, сердце Чернавы переворачивалось в груди и сладко ёкало. Не сговариваясь, но повинуясь единому порыву, они сблизились, насколько позволяли кони, наклонились друг к другу с сёдел и обменялись крепким поцелуем, который раздался влажно и звонко — чуть ли не на весь ельник.       Так и продолжался их путь — с бесконечными «а помнишь?.. а помнишь?» Все драгоценные дни их любви сверкающим ожерельем нанизывались на нить бытия, они вместе переживали всё заново, смеялись и плакали тоже вместе. Неужели всему этому суждено было закончиться? Неужели этот жених, чтоб ему пусто было, заберёт Всеславу в далёкий Угром?       «Нет, не бывать этому!» — сверкало в каждом их взгляде, когда они встречались глазами.       И всё это они в своих пылающих сердцах принесли на высокий берег, к одинокому старому дереву и чёрной каменной глыбе, вросшей в землю под ним. Её чернота была необычайной — мерцающей, как ночное звёздное небо, а размером она была с домашнюю печь. Необычность этого места Чернава ощутила душой, сердцем и кожей: её охватил холодок. Дерево, под стать тому памятному дубу, широко раскинуло узловатые и мощные ветви, покрытые пробивающейся молодой листвой, и казалось, будто они с камнем о чём-то перешёптывались. Наверняка оба они стояли тут с незапамятных времён, и им было о чём поговорить.       — Что-то мне не по себе, — пробормотала Чернава.       Всеслава обняла её, прижала к себе.       — Ничего не бойся, горлинка. Я чувствую, этот камень и правда может исполнять желания... Тогда я около него пожелала тебя представить — и твой облик появился передо мной.       — Но ты не окропляла его своей кровью? — напомнила Чернава.       — Нет, — качнула головой Всеслава. И предположила: — Видимо, кровь нужна для каких-то больших и важных желаний. А моё было совсем маленькое. Но камень выполнил его.       — Какое же желание мы загадаем сейчас? — задумалась Чернава. — Каждое слово важно... Если что-нибудь скажем не так — оно и сбудется не так. Вкривь и вкось. О, с этим надо быть осторожными! Я даже и говорить-то боюсь...       Руки Всеславы легли ей на плечи, а губы шевельнулись вблизи её губ, обдавая теплом дыхания:       — Всё, что у нас с тобой в сердцах, милая, — это и есть наше желание. И ему не нужны слова. Я думаю, камень всё поймёт верно.       — Но есть у желания и цена, — вспомнила Чернава шёпот из сна.       — Я готова заплатить любую цену, чтобы быть с тобой, — твёрдо сказала Всеслава. — А ты?       — И я, — эхом отозвалась Чернава.       Они вместе посмотрели на камень. Всеслава вынула кинжал из ножен на поясе, а Чернава порезала им свою ладонь. А когда она приложила окровавленный порез к мерцающей поверхности глыбы, она вдруг ощутила не каменный холод, а тепло...       И очутилась под ночным небом, полным звёздной бесконечности — живой, разумной. Дерево всё так же простирало над ней ветви, одетые мерцающими живыми огоньками-светлячками. Где-то во тьме текла река — невидимая, но тоже живая и разумная.       А вместо камня под деревом лежала огромная белая волчица с голубыми глазами, которые показались Чернаве мудрыми и печальными. Она не внушала ужаса, но её взгляд окутывал её всезнающей бездной.       «Твоё желание не может быть отменено, дитя, — гулко прогудела эта бездна. — Но за большое счастье готовься заплатить большой болью. Это не моя воля, так складывается рисунок твоей судьбы, так ткётся полотно твоей жизни».       Очнулась Чернава на траве, причём не сразу поняла, что лежит: ветви дерева располагались уже не над головой, а перед её лицом. А потом появилось лицо Всеславы, обрамлённое лучами света, с полными нежного беспокойства глазами.       — Горлинка! Милая... Ну наконец-то пришла в себя... Как же ты меня напугала!       С её помощью Чернава села, обводя вокруг себя непонимающим взглядом.       — Волчица, — сорвалось с её губ.       — Какая волчица, ты о чём, голубка? — встревоженно спрашивала княжна.       Чернава глянула на свою ладонь — пореза не было. Но ведь и целебной соли она с собой не брала — как же он, такой длинный и глубокий, зажил без следа?       — Белая... с голубыми глазами, — пробормотала она. — Она сказала, что желание не может быть отменено...       Её трясло от странного, пронизывающего до костей озноба, и Всеслава, налив воды в походную кружку, плеснула туда чуть-чуть зелья.       — Выпей, милая. Согреешься и успокоишься. — И, покачав головой, добавила с досадой: — Надо было мне руку порезать, а не тебе... Замуж-то меня отдать хотят. Значит, я и желание у камня просить должна была.       — Это... наша общая беда, — чуть слышно пролепетала Чернава. — И наше общее желание.       Пара глотков воды с зельем пролили немного уютного тепла в её окаменевшее от холода нутро, озноб чуть отступил, но совсем не прошёл. Всеслава развернула притороченное к седлу одеяло и закутала им Чернаву.       — Смотри-ка, — озадаченно проговорила она вдруг, глядя на свою правую руку. — Это ещё откуда взялось? У меня такого не было...       На безымянном пальце у неё серебристо поблёскивало незнакомое колечко без каменьев, но с тонким украшением из филигранных узоров. Чернава и на своей правой руке обнаружила точь-в-точь такое же кольцо, которое не снималось, хотя и не впивалось больно в палец.       — Это... как-то связано с нашим желанием? — Всеслава, поднеся свою руку к руке Чернавы, разглядывала оба кольца. — Одинаковые! Что бы это значило?       Чернава подняла на неё взгляд.       — Ты — моя, а я — твоя, — тихо проронила она.       — Да, голубка, да, — сказала княжна. — Но кольца-то тут при чём? И откуда они взялись?       — Ты спросила, что это означает... Вот это: «Ты — моя, а я — твоя». — Чернава накрыла руку княжны своей.       У той распахнулись глаза.       — Ты хочешь сказать... То есть, камень нас с тобой... поженил?       Чернава кивнула и устало уткнулась в её плечо. Всеслава сгребла её в крепкие объятия.       — Ягодка моя... Моя, только моя, — прошептала она. — Но послушай, как это нам должно помочь? Не могу же я ткнуть этим колечком жениху в лицо и сказать — мол, езжай восвояси, мил друг, не могу я выйти за тебя замуж, потому что у меня самой жена есть!       — Я не знаю, Всеславушка... — Чернава вздохнула, закрыла глаза. — Может быть, это ещё не всё. Может, ещё что-то будет. Что-то голова раскалывается...       — Приляг... Отдохни, горлинка. Положи головку мне на колени.       Всеслава скинула кафтан и подстелила на траву. Чернава улеглась, зябко кутаясь в одеяло, и провалилась в знобкую, какую-то простудную дрёму. Что-то тоскливое виделось ей, а что — разглядеть толком не могла, мешали солнечные зайчики и вздохи ветра, а порой ей чудились чьи-то шаги, и она вздрагивала. Ласковый шёпот Всеславы неизменно успокаивал:       — Я с тобой, ягодка, я с тобой...       Проснулась Чернава, когда солнце уже перевалило далеко за обеденное время. До темноты ещё было далеко, но чтобы успеть домой засветло, следовало выдвигаться в обратный путь уже сейчас.       — Как ты, родная? — заботливо спрашивала Всеслава. — Прошла головка?       Чернава села, протирая глаза. Ощущение простуды ещё бегало мурашками по телу, но обруч боли уже отпустил её череп, осталась только некоторая тяжесть.       — Вроде прошла... Домой ехать надо, Всеславушка. А то стемнеет... Дорога-то долгая.       — Ты не проголодалась? Может, перекусим сперва? — Всеслава откинула с корзинки белую льняную ткань, достала пирожок.       Чернава поморщилась:       — Не хочу...       — А я хочу, — проурчала княжна, вцепившись в пирожок зубами. — Зверски хочу!       Пока она утоляла голод, Чернава смотрела на речную гладь, на зелёные поля и плакучие ивы на другом берегу, и ей думалось: не приснилось ли ей всё это? Порез, белая волчица, желание... Заплатить болью за счастье. Полотно жизни. Судьба.       Но серебристое колечко на пальце мерцало: нет, не сон это. Совсем не сон! Теперь они с Всеславой связаны узами, которых никому не порвать, никому не отменить. Юные свежие листочки на старом дереве дышали новой жизнью, и оно бросало на них тонкую кружевную тень. Летом тень станет густой, а пока — лишь подобие.       — Моя милая супруга точно не желает подкрепиться? — спросила княжна без улыбки, но с озорными и нежными искорками в пристальном взоре.       Чернава покачала головой и улыбнулась. Супруга... Это звучало удивительно и невероятно.       — Ну, тогда поехали домой. А то до захода солнца не успеем.       Они собрались и сели в сёдла. Если сюда они привезли в своих сердцах сверкающее ожерелье из дней своей любви, то уезжали с чем-то великим и важным, что пока было трудно даже осознать, уместить в головах и душах. Оно накладывало печать молчаливости на их уста, и за всю обратную дорогу они обменялись всего несколькими словами. К камню они ехали, треща без умолку: «А помнишь? А помнишь?» — а домой скакали притихшие и как будто разом повзрослевшие на пару десятков лет.       До заката они не успели — к дому Чернавы подъехали уже в сумерках. Усталая, измученная Чернава кое-как продержалась до последнего и с седла соскользнула прямо в объятия Всеславы. Прислуга, увидев, что госпожу несут домой на руках, перепугалась: уж не захворала ли та опять?       — Чернава Евтихиевна просто сильно устала, — ответила за кудесницу Всеслава.       Ей и хотелось бы остаться, но больше одной ночи она вне дворца без предупреждения не проводила: княгиня стала бы беспокоиться. Уложив Чернаву в постель, она шепнула:       — Спи, отдыхай, моя драгоценная супруга. — И с тихим смешком прильнула к её губам. — Жаль, не могу остаться на первую брачную ночь... Матушку тревожить не хочу, да и ты смертельно устала, горлинка моя. Спи... Никто нас теперь не разлучит. Не посмеет.