Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Очень поздно вернулась Всеслава, чем не на шутку взволновала матушку. Её почти два дня не было дома; один она провела у Чернавы, а второй?       — Мы с Чернавой ездили кое-куда, — сказала княжна уклончиво.       — Какие могут быть поездки, ты ведь невеста! — воскликнула княгиня. — Пропадаешь незнамо где целыми днями... Что о тебе люди подумают?       — Матушка, мне совершенно всё равно, что они подумают, — мрачно, с дерзким вызовом ответила Всеслава.       — Зато мне не всё равно! — негодующе сверкнула глазами родительница. — Выкладывай! Куда ездили? Правду говори!       Пришлось рассказать. Княгиня по мере рассказа бледнела всё больше, а потом, рассмотрев на пальце Всеславы кольцо, с горестным вздохом осела на лавку.       — Ох, что же вы натворили, дурочки! Вы знаете, что это за место? Это же Марушин камень! Стоит он там с незапамятных времён, но лучше у него ничего не просить — бедой обернётся желание это! Это что ж получается... вас сама Маруша узами соединила?! А значит, узы эти никому не порвать, и замуж вам теперь не выйти... Ни тебе, ни ей!       — Вот и прекрасно, как раз это нам и нужно, — процедила княжна.       — Ох, ох, дурочки вы обе! — запричитала княгиня. — Ох, беда, ох, горе...       Князю она, впрочем, ничего рассказывать не стала — не знала, как о таком несчастье и поведать-то. Ну, вот как, какими словами она могла сказать супругу о случившемся? «Бесполезно пытаться спихнуть дочку замуж, она женилась на Чернаве Евтихиевне»? Так, что ли? Что соединила богиня-волчица — того людям не разъединить... Это ведь полный крах, совершенный конец всему! Теперь уже окончательный и бесповоротный... Не повернулся у княгини язык, а потому остался в неведении Владила о том, какую новую выходку устроила своевольная дочурка, упрямо не желающая выходить замуж, и продолжалась подготовка к приезду важных гостей из Угрома.       А прибытие ожидалось уже со дня на день, и тайные молодожёны, поглядывая на свои новенькие колечки, в тревоге размышляли: как эти кольца спасут их от надвигающегося сватовства, как расстроят грядущую свадьбу? Одни вопросы и никаких ответов...       — Будем ждать, Всеславушка, — сказала Чернава, когда они с княжной стояли на гульбище, сплетённые в объятиях. — Что-то ещё должно произойти, я чувствую. Если сама Маруша нас соединила — людям нас уже не разлучить. А каким образом это получится — поживём, увидим.       — Что ж, подождём, посмотрим, — промолвила Всеслава. И добавила со смешком: — Даже в голове не укладывается, что ты теперь — жена моя... Ни понять, ни осознать не могу! То есть, вот так оно и должно быть?       — А чего ты хотела, родная моя? — Чернава водила пальцем по щекам княжны, щекотала мочки ушей и ворошила волосы на висках. — Чтоб у нас была пышная свадьба с кучей гостей и столами, ломящимися от яств? Ты же понимаешь, что такому не суждено быть никогда... Поэтому — вот.       И она подняла руку с кольцом, подвигала пальцами. Всеслава вздохнула.       — Да понимаю я, горлинка. Такая уж доля наша с тобой... Просто так уж всё это было удивительно и чуднó, что до сих пор мысли и чувства в порядок прийти не могут.       — А сердце твоё что чувствует? — приблизила Чернава подрагивающие в улыбке губы к губам княжны.       — Сердце... Оно чувствует, что любит тебя сильнее, чем когда-либо, голубка моя.       И, не обращая внимания на прохожих, которые могли поднять взгляд к гульбищу и увидеть их, Всеслава прижала Чернаву к себе и страстно окунулась в поцелуй — самозабвенный, отчаянный.       А между тем, прибытие гостей задерживалось. Уже седмица прошла после условленного срока, а ладей на реке — нет как нет. Князь говорил, что волноваться не о чем — мало ли, что могло задержать их в пути? Непредвиденные остановки, погода, ещё какие-нибудь обстоятельства... Вздыхала тайком княгиня Здерада: она-то подозревала, что здесь к чему. Не суждено было этому сватовству пройти удачно, и эта задержка виделась нехорошим знаком — знаком того, что всё опять полетит кувырком, как и в прошлый раз.       Княжна все ночи проводила у Чернавы, и это были сладкие, страстные, бурные ночи. Они не могли надышаться друг другом, не выпускали друг друга из объятий, а их губам было не до разговоров: они сливались в бесчисленных поцелуях. Возвращаясь по утрам домой, уже не обращала Всеслава никакого внимания на укоризненные взгляды матушки — мол, опять непотребными делами занималась! Да, занималась, причём делала это с наслаждением. Никто ей был уже не указ; то, что они совершили у чёрного камня, высвобождало их с Чернавой судьбу из-под родительской воли, теперь никто не властен был навязать им что-либо.       Ладьи из Угрома всё-таки прибыли — с опозданием на три седмицы. Подозрения и опасения княгини оправдались: плавание у гостей не заладилось ещё в середине пути, неприятности посыпались на их головы одна за другой. Сначала они попали в непогоду — молния угодила в одну из ладей и подожгла её. Люди бросались в воду, спасаясь от огня; никто серьёзно не пострадал, всех подняли на уцелевшие ладьи. Пришлось пристать к берегу и задержаться для покупки нового судна взамен сгоревшего, на котором, к слову, гости везли богатые дары. Часть ценных вещей удалось достать со дна, а часть так и осталась в реке.       Не успели угромцы продолжить свой путь, как на них напали речные разбойники — повольники. Угромское свадебное посольство подготовлено было основательно; плыли они на трёх ладьях с сотней воинов в качестве охраны, а потому дали разбойникам бой. Злодеев было семь десятков, битва вышла жестокая, оставшиеся подарки удалось отбить ценой немалой крови.       От повольников угромцы отбились и продолжили путь, пополнив ряды воинов взамен павших. Пришлось раскошелиться, чтобы привлечь свежую силу щедрой оплатой. Увы, постигла их третья беда: на ладьях разыгралась хворь. Пришлось опять пристать к берегу и просить помощи у местных — естественно, за плату. Те согласились принять и оставить у себя больных, а взамен выбывших — опять же, за щедрое вознаграждение — дали угромцам пополнение. А под конец плавания случилось ещё одно несчастье — захворал сам жених, кое-как довезли его, но лежал он пластом и встать не мог.       Поведал князю Владиле о постигших угромцев невзгодах предводитель свадебного посольства, знатный княжий муж Будило Доброславич. Самого княжича Радомила перенесли с ладьи на носилках и уложили во дворце.       — Не изволь беспокоиться, Будило Доброславич, есть у нас целительница великая, — сказал Владила. — Я бы даже сказал — величайшая! Нет такой хвори, которая была бы ей не подвластна, нет такого недуга, который она не смогла бы изгнать. Едва коснётся она своей рукой чудотворной, как тотчас же будет наш жених здоров!       Чернаву позвали к больному княжичу. Когда она склонилась над ним — пригожим, светловолосым и ещё очень молодым (пятнадцать лет ему полгода назад исполнилось), стало ей искренне жаль этого юношу. Да и всех угромцев, если честно, жалко было: такой путь проделали, с такими бедами и препятствиями столкнулись — и всё ради сватовства, которому не суждено было состояться. Когда от предыдущего, зимградского жениха они с Всеславой отделались, даже забавно вышло, а сейчас... Сейчас они обратились к очень, очень могущественной силе, с которой шутки плохи, вот и закрутилось всё по-взрослому, тяжело и горестно. В невзгодах, которые обрушивались на угромцев, просматривались словно бы предупреждения, серьёзность которых шла по нарастающей. «Остановитесь!» — пригрозила молния, которая ничьих жизней не погубила, только часть ценного груза была утрачена. Это было пока довольно мягкое предупреждение, но путешественники ему не вняли, двинулись дальше. Тогда грозная незримая сила послала им второе, гораздо более суровое препятствие — нападение повольников. Тут уже без крови не обошлось, потери вышли куда более тяжёлыми. Но и это угромцев не остановило, не поняли они знака судьбы, вот и приняли третью беду — хворь, нанёсшую им ещё более тяжкий урон. А напоследок самого жениха недуг подкосил — последний удар грозной силы, с которой стоило считаться, а не переть упрямо на рожон.       Не по себе стало Чернаве от мысли, что, возможно, это их с Всеславой обращение к чёрному камню навлекло такие несчастья на ни в чём, в общем-то, не повинных людей. Она не была в этом полностью уверена, но холодящее тяжёлое чувство повисло на её душе. Не знали они, не подозревали, когда ехали к камню, какую цепь событий это запустит, сколько людских судеб будет в это вовлечено и перемолото в противостоянии с могучей и страшной силой, к которой они, сами до конца того не осознавая, обратились. Это был тяжёлый урок и им обеим, и угромцам. Им — потому что не понимали всей серьёзности возможных последствий, а угромцам — потому что не сумели вовремя уловить знаки свыше, не повернули назад после первого, мягкого «остановитесь». Вот и увязли по самые уши, теряя по пути всё больше и больше...       И весь этот тяжёлый путь был проделан зря, потому что всё та же сила хранила неприкосновенность уз, соединивших Чернаву с княжной у чёрного камня.       В опочивальне при исцелении больного княжича присутствовал и сам князь, и его приближённые, и сопровождавшие Радомила угромские вельможи. Княгиня Здерада с Всеславой тоже здесь стояли; княжна была одета в свой самый лучший, самый ослепительный наряд, на голове у неё сверкал кокошник-венец с жемчужной сеточкой-налобником и подвесками-ряснами, а на плечи ей ниспадало белое тонкое покрывало. Накладная коса, густо перевитая жемчужными нитями и украшенная тяжёлым драгоценным накосником, смотрелась величественно и роскошно. Под дорогим и изобильным убранством не было видно собственных волос Всеславы; ленточка-крепление, державшая косу, хитро пряталась под всеми этими пышными «наворотами». Разрядили княжну в пух и прах, Чернава даже не сразу её узнала в этом великолепном одеянии, нарумяненную, с подкрашенными губами и бровями. Да, неслабо расстаралась княгиня Здерада, исполняя наказ своего супруга привести дочь к жениху в «надлежащем виде»... Даже, пожалуй, перестаралась. Подкрашивать Всеславе лицо уж точно не стоило, она и так была прекрасна в своём естественном виде.       Под множеством напряжённых и взволнованных взглядов Чернава возложила руки на грудь больного княжича. Из её ладоней исходило мягкое сияние, и постепенно бледное лицо юноши приобретало здоровый цвет. Его ресницы дрогнули, веки разомкнулись, и наружу проступил ещё немного затуманенный взор светло-голубых глаз. Он остановился на лице склонившейся над ним очаровательной девушки, а губы тронула улыбка.       — Ты... Ты и есть моя невеста? — чуть слышно прошептал Радомил. — Значит, не зря мы прорывались через столько тяжёлых испытаний... Награда стоила, чтобы к ней стремиться...       Бедняга... Чернава с грустью и состраданием смотрела на этого милого парня с юным и чистым, светлым, ясноглазым лицом, на чью долю выпало в этой долгой и трудной дороге столько невзгод, и стало ей невыносимо горько и стыдно. Он едва не был перемолот безжалостными жерновами судьбы, а всё потому что они с Всеславой не желали быть разлучёнными. Причина-то, конечно, сама по себе уважительная: они только боролись за собственное счастье, за свою любовь, противостояли угрозе разлуки, как могли... Вот только на их стороне на сей раз выступила такая сила, что лучше бы к ней и вовсе не прибегать... Но что ещё они могли сделать? Прочие средства были исчерпаны, вот они в последней отчаянной попытке остаться вместе и запустили этот маховик... Тронули рычаг — и огромный, тяжёлый механизм пришёл в действие, а остановить его уже не представлялось возможным. «Твоё желание не может быть отменено».       — Нет, любезный Радомил Драгутич, ты... немного ошибся. Обознатушки вышли! — тут же приблизился к княжичу Владила с ласковой улыбкой. — Это — наша уважаемая целительница, Чернава Евтихиевна. А твоя невеста, Всеслава Владилична — вот!       И он взмахом рук показал в сторону неузнаваемой в своём пышном одеянии княжны, за плечом у которой нервно покусывала губу княгиня Здерада — волновалась за успешный исход порученного ей супругом дела. На Всеславу чуть ли не с полпуда украшений навесили, в столько слоёв тяжёлых тканей нарядили, что она стояла во всём этом, точно в боевых доспехах. Под всей этой кричащей, мерцающей роскошью даже живого человека-то не видно было, одно лицо наружу выглядывало, да и то — накрашенное.       Княжич посмотрел на это несуразное, переливающееся драгоценностями недоразумение, потом перевёл взгляд на Чернаву и приподнялся на локте.       — Но... Но я думал... — И он умолк, но на его светлом и молодом, выразительном лице живо проступали растерянность и разочарование.       — Нет-нет, обознатушки, — повторил Владила вкрадчиво-ласково, делая супруге знак рукой.       Здерада подтолкнула княжну вперёд, и переливающееся украшениями, закутанное в многослойный наряд существо шагнуло поближе к постели Радомила.       — Вот она, наша Всеслава Владилична! Вот она, наша красавица-раскрасавица! — на манер сладкоречивого торговца, расхваливающего свой товар, продолжил разглагольствовать князь. — Уж как она ждала своего жениха желанного! Как высматривала в окошко своего долгожданного! Всё ходила на берег, смотрела, не плывут ли ладьи с гостями дорогими, а среди тех гостей — милый друг!       По его знаку княгиня Здерада незаметно ткнула Всеславу в спину, прошипела тихо:       — Кланяйся жениху!       Княжна и поклонилась... А в следующий миг ленточка, не выдержав веса отягощённой чрезмерными украшениями косы, развязалась, и всё это блестящее великолепие брякнулось на пол.       В наставшей гробовой тишине Радомил сказал:       — Ой... Кажется, от моей невесты отвалилась... её часть.       И его голос, и оживший после исцеления взгляд искрились усмешкой, которые могли бы иной девушке показаться и обидными, но только не Всеславе. Та и сама от души потешалась над собственным нелепым видом, а по мнению её родителей — «надлежащим». Смех её раскатился прохладными серебристыми бубенцами, чистый и звонкий, чарующий в своей безжалостности. Угромские вельможи недоуменно вытаращили глаза на отделившуюся от княжны косу, кто-то из приближённых Владилы от неловкости закрыл рукой лицо и качал головой, князь с княгиней готовы были сквозь землю провалиться, а Всеслава беспощадно хохотала и над собой, и над ними всеми. И звук этого смеха сам по себе был так прекрасен, что поневоле можно заслушаться, и во взгляде Радомила что-то изменилось. Он внимательнее всмотрелся в нелепый панцирь из украшений: кажется, под этой переливчатой бронёй находился кто-то живой — а точнее, обладательница весьма приятного и очаровательного смеха.       — Всеслава! — прикрикнул на хохочущую княжну Владила.       Одёргивание не помогло, та всё рассыпала и рассыпала вокруг серебристо-хрустальные трели — упруго-звонкие, подкупающие своей искренней молодой звучностью.       — Всеслава Владилична! — повторил своё замечание князь, грозно сверкая очами.       Княжна вскинула руку, пытаясь успокоиться.       — Всё, батюшка. Прости. Всё, — проговорила она всё ещё смешливо дрожащим голосом. — Нет, в самом деле, хватит. Довольно!       Решительным движением она сорвала с себя и кокошник, и покрывало, открыв свои короткие волосы, потом потребовала:       — Водицы мне подайте умыться!       — Всеслава! — рявкнул князь, стискивая кулаки. — Прекрати немедленно!       — Батюшка, именно это я и делаю, — невозмутимо сказала княжна. — Прекращаю всё это нелепое и бессмысленное представление.       Воду ей незамедлительно поднесли, и она смыла с себя краску, после чего утёрлась полотенцем.       — Ну вот, так-то лучше, — сверкнула она льдисто-насмешливыми глазами. — А то я просто на себя не похожа. — И добавила, двинув бровью и чуть поклонившись в сторону целительницы: — Да, Чернава Евтихиевна, похоже, тебе суждено меня затмевать своей красой! И знаешь — я ничуть не против этого, потому что это правда. Прекраснее тебя нет никого.       Последние слова она произнесла негромко и серьёзно, глядя на Чернаву с пронзительной нежностью. Ох, как близко от края пропасти ходила она, по сути, признаваясь целительнице в любви столь открыто, на глазах у всех! По самому краешку она прошла, потому что скрытый смысл её слов мог понять только тот, кто знал правду. Княгиня Здерада кусала губы, а Чернава попыталась сделать каменное лицо, но сердце в груди и холодело от опасной дерзости княжны, и сладко трепетало от проникновенной нежности, в её словах звучавшей.       Радомил уже так хорошо себя чувствовал, что смог сесть в постели.       — Всеслава Владилична? — проговорил он, вглядываясь в княжну со смесью удивления и сомнения в собственном зрении.       — Я самая, — поклонилась та с чуть приметной усмешкой. — Иногда меня путают с моим братом Любомиром, который, к слову, сейчас в отъезде... Порой это получается весьма забавно, но над тобой, Радомил Драгутич, у меня потешаться нет желания. Мне от всего сердца жаль... Жаль, что уважаемые гости из Угрома проделали столь нелёгкий путь ради столь нестоящей награды.       Последние слова она произнесла с горько и сурово сдвинутыми бровями. Чернава уловила в её словах отголоски собственных невесёлых размышлений о последствиях обращения к чёрному камню. Они встретились взглядом — да, княжна думала о том же самом, что и Чернава. Ей тоже жаль было этого беднягу, которого, увы, не ждало никакое вознаграждение за стойко перенесённые испытания.       — Э-э, не слушайте мою дочку, уважаемые гости, — вмешался князь. — Она у нас девица... э-э, с некоторыми чудачествами, но она несправедливо и дурно о себе говорит. Скромница эдакая! Награда она и есть, самая настоящая и достойная награда для отважного и стойкого доброго молодца!       — Батюшка хочет сказать, что я — тот ещё подарочек, — не удержалась Всеслава от шутки.       — Кхем! — предупреждающе кашлянул в её сторону князь.       — Всё, батюшка, молчу, — примирительно выставила ладони княжна.       — Смею спросить, любезный Радомил Драгутич, — обратился Владила к княжичу. — Как твоё самочувствие? Улучшилось ли оно?       — О! — воскликнул тот. — Мне на удивление полегчало. Кажется, я должен за это благодарить прекрасную Чернаву Евтихиевну?       И он устремил взгляд на целительницу, скромно стоявшую в стороне. Та чуть поклонилась:       — Рада помочь, Радомил Драгутич.       — А я благодарю тебя за чудесное исцеление, — сказал княжич, поднимаясь на ноги. И смутился, заметив, что пребывал в одной рубашке, без портков. — Мне бы одеться не помешало бы. Повалялся в постели — и будет. Здоров я.       — Непременно, непременно! — воскликнул князь. — Эй, люди! Подайте одеться нашему дорогому гостю!       Слуги тотчас принесли княжичу его облачение, дабы тот смог предстать перед всеми уже не в качестве лежачего больного, а во вполне достойном своей особы виде. В считанные мгновения он превратился из несчастного умирающего во вполне бодрого, пригожего собой юношу княжеской крови. Молод был Радомил Драгутич, младше своей невесты на четыре года, но следовало признать: Драгута Угромский мог гордиться таким славным отпрыском. Княжич был строен и высок ростом, от усердных ратных упражнений — довольно широк в плечах и мускулист; одним словом — добрый молодец хоть куда. Ещё годика четыре или, быть может, пять — и будет уже не миловидный юноша, а красавец-мужчина в самом расцвете деятельной молодости. Особенно привлекали его глаза: большие, ясные и блестящие, они своим оттенком напоминали Всеславины, но, конечно, не хватало им её особенного и неповторимого, пронизывающего взора, от которого неизменно трепетало сердце Чернавы.       — Я, пожалуй, тоже схожу, переоденусь, — сказала Всеслава. И с поклоном добавила: — Батюшка, матушка! Я вас уважила, предстала перед гостями в том виде, в каком вы желали. Ну... За вычетом некоторых частей, — уточнила она, с усмешкой глядя на валявшуюся на полу косу. — С вашего позволения, я надену то, в чём мне лучше и удобнее.       — А я не даю такого позволения! — вскричал князь. — Соизволь оставаться в том виде, который приличествует княжне!       — Прости, что встреваю, любезный государь Владила Немирович, в ваши семейные дела, — вставил Радомил. — Но отчего бы моей невесте не переодеться в то, что ей больше по сердцу? Коли ей в её наряде неудобно, то нечего ей и ходить в нём.       — Э... Кхем, — откашлялся князь.       Он не сразу нашёл, что ответить. С одной стороны, княжич и впрямь вмешивался не в своё дело, но не хотелось и себя каким-то самодуром показывать перед угромскими гостями. Напустив на себя милостивый и благодушный вид, Владила молвил:       — Ну, коли жениху угодно видеть свою невесту в том виде, в каком она сама выберет — так тому и быть. — И кивнул дочери: — Ступай, Всеслава.       Та поклонилась и вышла.       — Да, мне это, пожалуй, угодно, — чуть улыбнулся Радомил. — И весьма любопытно, что за наряд выберет прекрасная Всеслава Владилична.       — О, в выборе нарядов она у нас... весьма... э-э, стремится быть непохожей на других девиц, — витиевато выразился князь.       Ему постоянно приходилось напрягать все свои силы, чтобы и благоприятное впечатление на гостей произвести, и дочку в узде удержать. Вот только ниточки управления всё время выскальзывали у него из рук, положение то и дело норовило стать не то что неловким — совершенно немыслимым и никуда не годным. Словом, таким, что стыда не оберёшься.       — Вот как! — молвил Радомил. — Это любопытно!       — О да... Весьма, — процедил князь угрюмо.       Когда коса отвязалась и упала, княгиня Здерада застыла, а потом провела ладонью по лицу. Сейчас она обречённо и устало молчала: все усилия пошли прахом... Впрочем, это и неудивительно, иначе и быть не могло. Всеслава и без помощи высших сил прекрасно справлялась с задачей под названием «испортить всё, что только можно», но теперь у сватовства не было ни малейшей надежды пройти гладко и увенчаться успехом. Взгляд княгини, брошенный на супруга, как бы говорил: «Я сделала всё, что было в моих силах». Тот ответил также взглядом: «Да уж, я вижу».       По приглашению князя все перешли в Престольную палату: с чудесным выздоровлением княжича отпала необходимость пребывать в опочивальне. Угромские гости разложили перед хозяином дворца всё, что осталось от богатых даров, которые они везли с собой издалека — а везли они немало, потому что и оставшееся представляло собой впечатляющее зрелище. Были тут и роскошные меха, и великолепные клинки, и золотая утварь, и драгоценности... Два десятка бочонков солёного озёрного лосося и десять бочонков отборной икры привезли угромцы — первосортное лакомство для любителей рыбных яств. Дарами этими они старались показать богатство своей земли, дабы убедить сторону невесты в выгодности этого брака. Князь всё с должным вниманием рассматривал, всё хвалил, всем восторгался.       Беседовал с князем старший вельможа, Будило Доброславич, а жених держался скромно и молчаливо. Когда в Престольную палату неприметно вошёл стройный светловолосый юноша в чёрном с серебряной вышивкой кафтане, схваченном узорчатым кушаком, княжич не сразу понял, кто это и что ему нужно. Юноша зачем-то встал рядом с Радомилом и стал с любопытством рассматривать дары угромцев. На него никто и внимания не обратил, кроме Чернавы Евтихиевны, которая заслонила ладошкой улыбку. Тогда Радомил присмотрелся внимательнее...       — Всеслава Владилична? — шёпотом спросил он.       Та кивнула.       — Хм... Так вот что твой батюшка имел в виду, когда говорил, что ты... стремишься к непохожести на других в выборе нарядов, — проговорил княжич.       — Батюшка очень мягко выразился, — усмехнулась Всеслава.       — Значит, в такой одежде ты чувствуешь себя лучше и удобнее?       — Именно так. Особенно удобно в этом кататься верхом и заниматься ратными упражнениями.       — О, ты ратным делом увлекаешься?       — Да, немного.       Так они вполголоса беседовали, и со стороны их общение смотрелось вполне мило и дружелюбно. Конечно, княжич поглядывал на Всеславу не без любопытства и даже некоторого удивления, но в этом не было враждебности и неприятия, которое проявил предыдущий жених: у того дело даже до яростного поединка с невестой дошло.       Поскольку путь гости проделали долгий и многотрудный, им требовался хороший отдых. Знакомство и вступительный обмен вежливостями состоялись, и радушный хозяин пригласил угромцев попариться и смыть дорожный пот в бане. Это предложение было им как бальзам на душу: тягот в дороге они хлебнули немало, а посему расслабиться и вкусить домашнего уюта все были очень рады.       Торжественный пир в самый день прибытия гостей решено было не устраивать: сперва им требовалось хорошенько отдохнуть, отоспаться, а уж пировать — на следующий день, со свежими силами. Поэтому после бани угромцев ожидал хоть и добротный, по-княжески изобильный, но всё же повседневный ужин. Хозяин дворца, конечно же, разделил с ними трапезу.       На следующее утро угромские вельможи встали поздно, только княжич долго не стал отлёживать бока в мягкой постели — поднялся чуть свет, чтобы прокатиться верхом с Всеславой. Конечно, это была не одна из тех поездок, которые у княжны с Чернавой заканчивались любовными объятиями в охотничьем домике, а вполне невинное дружеское общение. Они даже поскакали наперегонки и посоревновались в стрельбе из лука. Княжна показала своё искусство попадания стрелой в женское золотое колечко с седла на полном скаку, чем весьма впечатлила Радомила, которому до такого умения предстояло ещё немало совершенствоваться.       Потом им захотелось переведаться в бою на мечах, и Всеслава нашла, что княжич в этом искусстве уже весьма преуспел. По её мнению, приёмами он владел славно, скорость и ловкость тоже были на высоте, только ему немного не хватало хладнокровия и выдержки. Радомил с её замечаниями вполне согласился, сознавая свои недостатки.       Молодой задор не знает удержу, и княжич прищурился:       — А в рукопашный бой ты со мной вступила бы?       — Ты имеешь в виду борьбу без оружия? — уточнила княжна.       — Её самую.       — Отчего ж не попытать силушки! Изволь.       Они скинули кафтаны, засучили рукава рубашек и принялись валять друг друга по траве — прямо под окнами покоев княгини Здерады. Та, услышав во дворе какие-то возгласы и смех, отложила вышивку и выглянула в окно, и её удивлённому взгляду предстала занятная картина: Всеслава с Радомилом, вместо того чтобы чинно прогуливаться по саду и вести светскую беседу, узнавая друг друга поближе, отрабатывали друг на друге борцовские приёмы. Прямо не жених с невестой, а двое неугомонных мальчишек.       — Всеславушка! Радомил Драгутич! — воскликнула Здерада, открыв окно. — Ну что же вы, детушки, возню тут устроили! Вы б лучше прогулялись, как положено...       — Куда и кем положено, матушка? — рассмеялась Всеслава. — А коли не любо нам гулять, скучно, так что ж? У всех свои забавы, кому что больше по душе!       Княжич, воспользовавшись тем, что она отвлеклась на ответ родительнице, тут же попытался её атаковать и уложить на лопатки. Княжна, впрочем, устояла.       — С кем это ты опять дерёшься, сестрица? — раздался голос Любомира. — Что это за щегол на тебя пытается наскакивать? Может, тебе помочь?       Он как раз вернулся из поездки по поручению отца — на побывку домой. Соскочив с коня, он приблизился к борющейся парочке и некоторое время с усмешкой наблюдал.       — Иди, иди по своим делам, братец, — отозвалась княжна. — И без тебя управлюсь.       А Радомил сразу вспыхнул, запетушился:       — Как, как ты меня назвал?! Повтори!       — Ух ты, ух ты, какая пташка боевая, — усмехнулся Любомир. И поддразнил: — Пташка щегол, ходит пешком под стол, клювом щёлкнул — удар пропустил!       Как раз в это время Всеслава атаковала — и спустя миг Радомил оказался опрокинутым на траву. Обе его лопатки коснулись земли.       — Молодой ещё, какие твои годы, научишься, — дружески похлопала она его по плечу, помогая встать.       Обиженный на «щегла», Радомил вызвал на поединок Любомира. Тот не стал отнекиваться, что, мол, устал с дороги — отбросил меч и кинжал, скинул кафтан и оказал гостю честь. Теперь настала очередь Всеславы наблюдать за схваткой, которая продолжалась недолго и закончилась, естественно, победой Любомира.       — Что, жених опять? — придавив приезжего княжича к земле, спросил тот.       Радомил под ним пыхтел и сучил ногами, отчаянно пытаясь высвободиться, но ничего не выходило. Любомир держал его легко, как котёнка.       — Ага, из Угрома, — ответила Всеслава. — Молодой, но задатки есть.       — Щегол, конечно, но ничего так, в целом неплох, — оценил Любомир.       Он отпустил гостя, и тот вскочил на ноги, отряхнулся. Он наконец разглядел брата и сестру, стоящих рядом.       — Вы близнецы, что ли? — дошло до него. — А то я сперва подумал, что у меня в глазах двоится!       — Они самые, в один день из матушкиной утробы вышли, — небрежно набрасывая себе на плечи кафтан, сказал Любомир. — А ты, значит, угромский? Далековато тебя за невестой занесло, жених!       — Жених-то я жених, да только почему «опять»? — пожелал знать Радомил.       — Да был тут один до тебя, — усмехнулся Любомир. — Тоже взялся с сестрицей силушкой переведаться...       — Раз его здесь больше нет, догадываюсь, кто победил, — хмыкнул угромский княжич.       — Догадливый. — Любомир поднял с земли своё оружие, махнул рукой матушке, смотревшей на них из окна. — Ладно, пошёл я... Отдохнуть с дороги надо да в баньке попариться. — И добавил напоследок, обращаясь к гостю: — А в застольном поединке на кубках ты с сестрицей тягаться даже не пытайся — гиблое дело. Её даже я перепить не могу.       — Что ж ты меня, братец, сразу-то во всей красе выставляешь? — Всеслава подмигнула Радомилу, у которого челюсть немного отвисла от таких достоинств невесты. — Я-то думала ещё чем-нибудь гостя угромского удивить, а ты взял и выложил всё про меня...       — А чтоб он знал, с кем связался, — хохотнул Любомир, уходя. И бросил как бы невзначай: — Это он ещё самого главного о тебе не знает...       И, оставив свои слова загадочно незаконченными, удалился. Всеслава потеребила на пальце своё парное с Чернавой кольцо и перевела разговор в другое русло:       — Слышала, у вас в Угромщине рыбы много. Удить любишь?       — Так, балуюсь иногда, — ответил Радомил.       — У нас тоже есть неплохие местечки, где с удочкой посидеть можно. Может, на рыбалку сходим как-нибудь? — предложила Всеслава.       — Это я с радостью! — И, кивая вслед ушедшему Любомиру, Радомил спросил: — А про что это он сказал? Что я, мол, чего-то про тебя не знаю...       — А ты прямо всё сразу хочешь обо мне узнать? — с прищуром усмехнулась княжна. — Может, растянем удовольствие?       — Ну... Как скажешь, — неуверенно улыбнулся Радомил.       Одним словом, весьма насыщенное вышло утро, а во дворце уже шли приготовления к пиру в честь угромских гостей. Опять готовилось застолье с размахом, чтобы угромцы знали: их здесь ждали с нетерпением и встречают с уважением. Людей, проделавших такой тяжёлый путь, следовало чествовать, как героев войны, не меньше. Тем более, что потери они понесли и впрямь боевые.       Наконец всё было готово, и в трапезной палате загудели голоса, заиграли дудочники, гусельники да ложкари. Князь поднял кубок и прочувствованно произнёс:       — Я хочу сказать здравницу за наших дорогих гостей из Угрома! Они проделали к нам такой путь... Такой путь — сродни подвигу ратному! Сказать, что я потрясён повествованием об этой дороге — ничего не сказать! Дорогие наши гости... Мы ждали вас долго, но дождались! И этот кубок я поднимаю за ваше беспримерное мужество, за ваше упорство, за вашу храбрость и отвагу! То, что вам довелось перенести в этом пути — достойно описания в былинах. А стойкость, с которой вы перенесли всё, что выпало на вашу долю... на неё должны равняться все, кто считает себя мужчинами! За вас, храбрецы и богатыри! За вас, мужественные люди! Я счастлив, что имею честь сидеть с вами за одним столом!       Его слова утонули в одобрительном гуле, а растроганные угромцы, стоявшие на ногах во время произнесения князем этой речи, низко поклонились ему, прижимая руки к сердцу.       — Благодарим тебя, Владила Немирович, за твои слова! — взял ответное слово Будило Доброславич. — Нелёгок был наш путь к твоему гостеприимному и хлебосольному дому, это правда. Но мы его одолели и счастливы, что находимся за твоим щедрым столом и слышим твои речи ласковые да милостивые. И свой кубок я хочу выпить за нашего доброго хозяина, государя Владилу Немировича!       Последние слова ему пришлось выкрикивать, потому что в трапезной поднялся восторженный шум и гул: «За государя! За князя-батюшку! За Владилу Немировича!»       Заздравное слово в честь гостей брали и приближённые князя. Все восхваляли угромцев и выражали радость, что те добрались сюда и могут теперь на славу попировать. Главным предметом застольных речей стал их подобный ратному подвигу путь, а про жениха с невестой все как будто забыли. Угромских гостей прославляли, как будто те с войны вернулись, причём с большой победой.       Никто не остался голодным и трезвым за этим столом. А Радомил решил-таки ввязаться со своей невестой в состязание на кубках с хмельным мёдом, в который было добавлено немного сногсшибательного зелья. Чернава успела его наготовить много до частичной утраты колдовской силы, а расходовалось оно ввиду своей чрезвычайно насыщенной и густой пьянящей силы медленно, хватало его надолго. Кроме того, зелье можно было приготовить и без участия новой волшбы, просто добавив в ягодно-медовое сырьё пару ложек старой закваски — и так далее, до бесконечности. Крепость нового зелья от раза к разу не снижалась и получалась ничуть не хуже, чем у исходного; таким образом, полюбившийся всем напиток во дворце не переводился и не иссякал. Гостям из Угрома он тоже сразу пришёлся по вкусу.       — Ух, какая вещь забористая! — с одобрением причмокнул Радомил после пары выпитых кубков. — Никогда такой не пробовал!       — Это Чернавы Евтихиевны изобретение, — сказала Всеслава. — Получилось оно у неё случайно, но все сразу его оценили.       Никто на них не обращал внимания, все были увлечены своими разговорами, пили и ели. Князь что-то говорил старшему угромскому вельможе, подняв кубок со смесью хмельного мёда и зелья Чернавы — видимо, рассказывал о свойствах этого напитка и истории его появления. Тот уважительно кивал, многозначительно поглаживая тёмную окладистую бороду.       Не пустовали кубки и у Всеславы с Радомилом — опрокидывались, но тут же наполнялись опять. Уже весьма подогретые ласковым воздействием зелья, жених с невестой вели задушевную беседу.       — Вот скажи, друг, ты меня уважаешь? — спросила княжна, пронизывая Радомила испытующим взором. — Потому что только между уважающими друг друга людьми... должно быть сказано то, что я хочу сказать.       — Безмерно уважаю, Всеслава Владилична! — заверил княжич. — Тебя... невозможно не уважать!       — Вот и славно... Тогда я тебе одну вещь скажу... Но только ты не обижайся, — предупредила Всеслава, вскидывая указательный палец.       — Пфф, какие могут быть между нами обиды! — великодушным жестом прижал Радомил руку к груди. — Говори! Слушаю тебя... со всем вниманием!       — Хороший ты парень, Радомил Драгутич, — доверительно обнимая жениха за плечи, произнесла Всеслава. — И в жёны тебе надо хорошую девушку... Ты уж прости... Честно скажу... — Княжна прижала руку к груди, подчёркивая свою искренность. — Я тебе в жёны не гожусь. Вот так вот, дружище. Увы!       — Почему это?! — моргнул уже изрядно осоловевшими глазами Радомил.       — Да потому что, братец ты мой... Так, выпьем-ка сперва, — прервала себя княжна, наполняя кубки.       Они влили в себя хмельное, и Всеслава продолжила:       — Потому что я к тебе испытываю... исключительно братские чувства. Вернее, сестринские. Ну, ты понял...       Радомил расхлябанно кивнул головой — вернее, она у него пьяненько мотнулась в преувеличенном кивке, и он чуть не клюнул носом в свой кубок.       — А батюшка с матушкой... во что бы то ни стало хотят выдать меня замуж, — поделилась Всеслава своей бедой. — А что, вот скажи мне, что хорошего в этом «замуже»?! Почему женщина непременно должна туда... в этот самый замуж... выходить?       — Ну-у-у... — Радомил втянул носом воздух, выдохнул, глубокомысленно возвёл мутные глаза к потолку. — Чтобы... рожать детей!       — А зачем непременно нужно рожать детей? — продолжала Всеслава.       — Чтобы... люди на земле не переводились, — отчаянно скрипел мозгами Радомил. — Ну, вот смотри... — Он принялся рассудительно загибать пальцы, перечисляя: — Землепашцы должны пахать землю и сеять хлеб... Воины — воевать... Князья — княжить... А бабы — рожать!       — О как, значит! — Всеслава торжественно подытожила его высказывание припечатанной к столу ладонью. — И значит, больше ничего им не дано? Разве они не могут, скажем, тоже пахать землю? Воевать? Княжить? Только, значит, детишек плодить? Так?       — Ну-у-у... Такая, как ты — всё может, — изрёк с хмельной уверенностью угромский княжич. И в знак признания за ней таких способностей он протянул ей руку.       Они обменялись торжественно-дружеским рукопожатием, и княжна снова наполнила кубки.       — Ну, благодарствую на добром слове, братец, — сказала она с усмешкой. — Вот только жена из меня будет для тебя плохая. Разве тебе такая нужна? Разве тебе нужна супруга, которая может уложить тебя на лопатки, победить в схватке на мечах и перепить за столом?       — А откуда тебе знать, какая имими... имеменно мнемне... Тьфу! — Радомил сердито плюнул, пытаясь выпутаться из переплетений своего языка. — А вот может... мне им-не-мно вот такая вот... и нужна вот? Ну, ты понимаешь...       — Не-е-ет... — Всеслава в подчёркнутом отрицании покачала пальцем перед его лицом, причём с изрядно хмельной шириной размаха туда-сюда моталась вся её рука, а собеседник ошалевшими глазами следил за этим головокружительным «маятником». — Нет, братуха ты мой Радомил, не такая тебе девушка нужна! Я ж всё видела... Видела, как ты на Чернаву Евтихиевну-то поглядывал! Но на неё я тебе не советую заглядываться.       — Поч-чему? — с запинкой спросил княжич, озадаченно хмурясь и выпятив челюсть.       — Только тихо! Тс-с! — Княжна поманила его пальцем, чтоб тот склонил своё ухо на более доверительное расстояние. — Я тебе скажу, почему. Чернава Евтихиевна — така-а-ая чародейка! Такая!.. Ух! Был тут один... Вернее, двое... Пытались они на неё... облизываться. Так вот... Представляешь — оба плохо кончили.       — Да ты что! И что же... с ними... ы-ы-ыккк... случилось? — выговорил Радимил, преодолев затяжное иканье.       — Да ничего хорошего, — мрачно ответила княжна. — Одному язык прижгли, другой с моста в воду упал.       Они посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, сказали хором:       — Страшная женщина!..       Они выпили ещё по кубку, и Всеслава, обводя прищуром трапезную, добавила:       — Я тебе больше скажу, братец... Был — хотя почему был? всё ещё здравствует! — ещё один воздыхатель Чернавы Евтихиевны. Так вот — ему воткнулась иголка в грудь. Отгадай, через какое место она у него вышла?..       — Стр... ик! Страшная женщина, — шепнул-икнул Радомил, с ужасом прикрыв рот рукой.       — А я о чём?! — громким шёпотом прокричала ему в лицо Всеслава, сверля его зверским, яростным взглядом. — Вот поэтому мой тебе дружеский... дружеский!!!.. совет: дабы не пополнить, так сказать... ряды этих бедолаг, даже не смотри в её сторону! Понял?       И она слегка встряхнула его за одежду на груди, после чего похлопала по плечу и налила ещё кубок. И грозно сверкнула глазами:       — А если ты всё-таки попытаешься... с ней любезничать, будешь... иметь дело со мной. Ты меня понял, щегол?       — Я тебя... ик!.. понял, — кивнул-икнул тот и уронил голову на стол.       К ним подсел Любомир с кубком. Поглядывая то на бесчувственного угромца, то на сестру, он сделал насмешливый глоток и хмыкнул:       — Уложила-таки на лопатки? Слабачок...       — Хочешь попробовать вместо него? — пододвинула ему кувшин Всеслава.       Словно по волшебному мановению, голос у неё оказался вовсе не таким уж и хмельным: во время беседы с Радомилом она слегка преувеличивала степень своего опьянения.       — Не-не-не-не-не, — засмеялся Любомир. — Я же сказал — даже пытаться не стану.       — Струсил? Слабо? — прищурилась княжна, мерцая пристально-насмешливыми искорками в глазах.       Любомир осушил кубок и со стуком поставил.       — Я не струсил и мне не слабо, — отчеканил он. — Но я знаю, что в итоге буду лежать рядом с ним вот такой же. А оно мне надо? Не, я с этим завязал.       Всеслава вздохнула, разочарованно покачивая головой.       — Эх... Даже выпить не с кем...       Любомир её покинул ради общества молодых дружинников, звавших его к себе, и княжна осталась одна с беспробудно уснувшим женихом. Она наполнила свой кубок, чтобы осушить его в одиночестве, как вдруг на него сверху легла самая прекрасная, самая нежная и любимая рука с точно таким же кольцом, как у неё. Легла, закрыла и отставила в сторону.       — Тебе уже хватит, Всеславушка.       Чернава села рядом с ней, глядя тёплыми янтарными глазами так ласково, как только она одна умела смотреть. Этот взгляд брал сердце в плен мгновенно.       — Я вижу, у вас с Радомилом Драгутичем всё идёт гладко, — заметила она. — Ты с ним сегодня с самого утра не расстаёшься.       Всеславе чудилось, или в её словах слышалось эхо ревности? Но даже ревновала любимая кудесница удивительно: вроде бы ласковый взгляд, ласковый голос, нежное касание руки, а в зрачках — колючие, твёрдые хрустальные искорки.       — Голубка... Как видишь, нам с ним пришлось расстаться. Хмель нас разлучил, — засмеялась княжна, встряхнув княжича за плечо. Тот не отозвался, только всхрапнул, и Всеслава нежно завладела рукой Чернавы. — Ты прости, радость моя... Он же гость, вот и пришлось уделить ему время. Я ему, как могла, старалась объяснить, что я не гожусь ему в супруги, что я его во всём превзойду, а для его мужской гордости это может быть весьма обидно... Я очень надеюсь, что он всё понял.       — А мне показалось, что ему с тобой было весело и приятно. — Чернава посмотрела на спавшего лицом на столе княжича, потом снова вскинула на Всеславу эти хрустальные искорки в зрачках.       — Чернавушка... Солнышко, да я с ним как с младшим братишкой возилась! — сказала княжна, нежно сжимая пальцы кудесницы. — Парнишка-то он славный, и жалко, что ему пришлось такой путь проделать зря. Мальчишка он ещё зелёный, рановато его отец женить решил... А тут ещё мы с тобой ему попались... И камень этот чёрный... В общем, досталось бедолаге ни за что ни про что.       Чернава опустила ресницы, вздохнула.       — Мне это тоже покоя не даёт, Всеславушка. Меня тоже мучит мысль, что мы сами толком не понимали, с какой силой связались и чем это чревато... Выходит, из-за нас люди пострадали, а ведь они нас даже не знали и не желали нам зла. Жестоко всё это получилось... И страшно.       — Ты думаешь, нам следовало покориться судьбе, ничего не делать и просто ждать, когда нас разлучат? Так, по-твоему, было бы правильнее, голубка моя? — Всеслава всё же завладела кубком, который Чернава не дала ей выпить, и осушила единым духом.       Этим кубком она попыталась смыть горький ком в горле, но он не отступал и делал голос глухим и хриплым.       — Ты хотела бы напоследок увидеть меня в этом нелепом наряде — только уже свадебном? И чтобы я уехала к лешему на кулички, в этот Угром, и чтобы мы с тобой больше никогда не увиделись? Это, по-твоему, правильнее? Это — не жестоко, не страшно?       Чернава дрожала губами и ресницами, но Всеслава не унималась. Она плеснула ещё половину кубка и влила в себя, со стуком впечатала сосуд в стол.       — Разве не жестоко, не страшно принуждать меня идти замуж, только потому что «пора»? Не считаясь ни с моей волей, ни с моим сердцем? Или, быть может, это гораздо милосерднее, по-твоему?       — Всеславушка, — проронила Чернава, и её голос дрожал, а ресницы намокли.       Княжну разобрало: то ли хмель её опутал коварной сетью, то ли горечь и негодование горели в сердце, делая его непримиримым, ожесточённым, непокорным... А может, всё вместе. Она не замечала затуманенным едкой солью взглядом, что Чернава уже вот-вот расплачется, и выплёскивала наболевшее — жёстко, яростно, грубо, не стесняясь в выражениях. Она выплёвывала из себя это, забыв, что перед ней возлюбленная, а не какой-нибудь дружинник — такой же пьяный, как она сама.       — Они могли повернуть назад после молнии! — припечатала она ладонь к столу, отчего Чернава вздрогнула, но княжна и это пропустила мимо внимания. — Могли, леший их разбери! Могли задницей почуять беду, понять, что высшие силы — против них, но они выбрали всё равно переть вперёд, напролом! Не считаясь с потерями и гробя новых и новых товарищей в пути! Они сами себе злейшие враги, раз не видели, не чуяли знаков... Кто их просил становиться «мужественными людьми» вопреки всему? Для чего, ради какой треклятой цели? Только для того, чтобы сейчас за столом слушать здравницы в свою честь и пить кубок за кубком? Да никакое грёбаное сватовство не стоило таких жертв, даже если бы в качестве награды их ждала самая распрекрасная на свете невеста, а не такая, как я! Они сами эти жертвы принесли, сами сделали выбор рваться вперёд! И виноватыми в их никому не нужном тупорылом упорстве ты считаешь нас, милая?! Нас?! Ты ничего не перепутала часом, нет?!       Чернава вскочила и, всхлипывая, убежала прочь. Застольный шум, сплетённый с пением дудок и звоном гуслей, отсекал их разговор от окружающих, да никто их особо и не слушал: все были заняты своими беседами. Но последнее восклицание Всеславы было достаточно громким, чтобы на него обернулись соседи по застолью, а князь со своего места заметил непорядок:       — Всеслава! Чернава Евтихиевна! Вы что там, голубушки, ссоритесь, что ли? А ну, перестаньте сейчас же! Ещё не хватало!       Всеслава провела ладонями по лицу, от которого отливала кровь, и оно становилось мертвенно-белым, холодным, бесчувственным.       — Ничего, батюшка, это так... Пустяки, — глухо пробормотала она.       Палку она перегнула, пожалуй... Стоило быть посдержаннее на язык, пощадить Чернаву, которой и без того несладко, а не выплёскивать на неё всё, что накипело. Этого юного щегла она, конечно, перепила без труда, но и её саму хмель взял — сорвалась с цепи и намолола лишнего. Не такие речи следовало говорить любимой, совсем не такие... На ушко надо ей нежности шептать, а не вот это всё.       Нужно было найти кудесницу, но та забилась в какой-то неприметный уголок в обширном дворце, и Всеслава бегала, искала, заглядывала во все покои, во все углы, пока не выбилась из сил. Мысль о том, что любимая где-то плачет, и её некому обнять, некому успокоить, надрывала сердце, и княжна во всё горло закричала:       — Чернава!       И плевать, как это выглядело со стороны и что могли подумать люди. Просто нужно было её найти, вот и всё.       А может, она в саду? Точно, если во дворце её нет, она может быть только там. Но где именно? Сад большой — снова бегать... И вдруг Всеславу осенило: беседка! Та самая, где они ели вишню в первый вечер своего знакомства.       Ещё на подходе к беседке Всеслава услышала доносившиеся оттуда всхлипы. Она дала себе время перевести дух после беготни, а потом поднялась по ступенькам и остановилась перед сжавшейся на лавке в комочек Чернавой. Нет, никаких слов сейчас, никаких доводов, просто обнять её, чтобы она не рыдала так сиротливо, так одиноко, будто никого на целом свете у неё больше не осталось.       — Ягодка...       Та слышала нежный оклик, но не двигалась с места — всё так же всхлипывала, нахохлившись одиноким воробушком. Всеслава осторожно дотронулась до плачущего комочка и снова ласково позвала:       — Радость моя...       Комочек разжался подпрыгнувшей пружинкой, и Чернава влетела в объятия княжны, прильнула, оплела руками-вьюнками — маленькая пташка с хрупкими узенькими рёбрами и лёгкими косточками, тоненькая девочка с вишнёвыми губками и тёплым дыханием. Всеслава, зажмурившись, жадно сгребла всё это в объятия — самое любимое, самое драгоценное на свете. Чернава пискнула и вжалась всем телом, а губки-вишенки тут же влетели в поцелуй.       — Родная моя... Нет, нет, только не расстаться с тобой... Никогда...       Всеслава не могла насытиться вишнёвой нежностью этих губ, она пила их, дышала ими, бредила и жила ими, и те отвечали так же исступлённо.       — Прости, ягодка... Я выпила лишку.       — Я хочу уйти отсюда... Хочу домой...       Повозка давным-давно ждала, готовая в любой миг отвезти куда угодно. Они вскочили в неё, и княжна приказала вознице:       — Домой! Чернава Евтихиевна устала.       Комочек-воробушек всю дорогу жался к ней, а она целовала и шептала успокоительные нежные слова. Слугам дома было сказано, что госпожа очень утомилась и не выйдет из опочивальни до утра.       Стройные ножки раскрылись и впустили дышащий жаром, набухший горячим биением сияющий росток. Слёзы ещё не высохли, и Всеслава ловила их губами, грела дыханием; чувственные выдохи срывались с уст Чернавы, она всхлипывала, а её влажное и упругое, горячее нутро обнимало собой ствол древа любви, раскинувшегося узорами ветвей на весь мир.       Ничего на них не было, кроме колец, и они задремали, тесно сплетённые в объятиях, соединённые сияющей нитью, по которой внутри у них текло и постукивало вместе с биением сердец: «Я — в тебе, а ты — во мне».