Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Князь был весьма недоволен, обнаружив, что Всеслава сбежала с пира задолго до его окончания, никого не предупредив и не спросив разрешения. Чернава Евтихиевна тоже исчезла, но той это было извинительно: её всегда ожидало немало больных, которых приходилось лечить. А вот строптивая и своевольная невеста, напоив жениха до бесчувствия, улизнула.       — Доброе, доброе зелье! — хвалил Будило Доброславич. — Сперва душу и сердце веселит, потом согревает, а потом и с ног валит! И великая же мастерица Чернава Евтихиевна, раз такую вещь превосходную создала!       Все угромцы были с этим мнением согласны.       — А не дашь ли, государь Владила Немирович, нам с собой в Угром хотя бы один горшочек закваски этого зелья? — попросил Будило Доброславич. — Уж больно оно нам всем по нутру пришлось, хотелось бы и у себя такое питьё делать — нашему угромскому люду на радость!       — Да, да, государь, это было бы прекрасно! — поддержали своего старшину остальные угромцы. — Не хочешь даром дать, так мы заплатить готовы, сколько запросишь!       — Хм, — задумался Владила. А потом в порыве широты душевной взмахнул рукой: — А и ладно, дам! Для таких дорогих гостей мне ничего не жалко! Платить не надо, в дар закваску примите от нас!       — Благодарим тебя, господин наш щедрый, Владила Немирович! — поклонились угромцы во главе со старшиной. — Вот уж обрадуется народ наш! Зело любо нам сие питьё!       Жениха, «вельми накушавшегося», как изволил изысканно выразиться старшина, отнесли в опочивальню и устроили отдыхать. Пир удался на славу, ибо к его концу и среди прочих гостей было немало таких накушавшихся. Гульнули широко, достойная вышла встреча.       Следующей в ряду развлечений для гостей стояла охота. Она тоже была устроена с большим размахом; Всеслава и тут произвела на угромцев немалое впечатление, оказавшись умелой охотницей. Она и зверя из лука била превосходно, и обращалась с ловчими птицами не хуже хорошо обученных людей князя, сокольников. Участвовал в охоте и Любомир, большой любитель этого занятия; забавы ради брат с сестрой опять оделись одинаково, и издали их запросто можно было перепутать.       Они заночевали в новом, более просторном охотничьем домике. В нём расположился сам князь, его приближённые, угромские вельможи и жених. Конечно, места не для всех хватало, и вокруг дома поставили шатры, в которых разместились участники чином пониже: княжьи отроки, ловчие, слуги. У Всеславы был свой отдельный шатёр, Любомир сперва хотел заночевать в доме, но потом передумал и перешёл в шатёр к дружинникам.       Дом стоял на берегу небольшого лесного озерца. Место это было красивое и тихое, уютное, спокойная водная гладь зеркально отражала и дом, и деревья на берегу, а на безоблачном небе уже проступали звёзды. Все уже устраивались на отдых, а Всеслава ещё не спала — стояла у кромки воды, устремив глаза в безмятежную и чистую небесную высь.       Радомил подошёл и встал рядом. Некоторое время они молча смотрели вдаль, потом княжич сказал:       — Мне тоже что-то не спится... Тебя замуж родители заставляют выйти, да?       — Есть такое дело, — отозвалась Всеслава.       — Вот и меня отец женить против желания моего вздумал, — вздохнул Радомил. — А я б ещё годика три холостым погулял. А отец сказал — женись, и всё тут...       — А матушка тоже с ним заодно? — Всеслава подняла камушек и вертела его в пальцах.       — Матушки не стало, когда мне семь было. — Радомил скрестил на груди руки, задумчиво хмурясь. — Померла, когда братца рожала... Братец тоже долго не прожил, помер в то же лето. Отец повторно женился, молодую жену взял, она ему уже троих родила, да все её дети тоже на свете не задерживаются, младенцами мрут. Так я пока младшим и остаюсь.       — Слушай, а чего вы назад не повернули, когда молния в ладью ударила? — вдруг спросила Всеслава резко и прямо. — Это ж явно знак был свыше, что не надо вам сюда плыть. А потом всё хуже и хуже приключения... Явно ведь это неспроста. Вам такое в голову не приходило?       — Некоторые говорили, что да, дурной знак, — кивнул княжич. — Но старшина сказал — плывём вперёд, и всё тут. Упрямый он, этот Будило... Княжий приказ, мол, исполнить надо, как же мы назад-то повернём? Думаешь, всё гладко промеж нами было? Нет, согласия не было, после встречи с разбойниками мятеж люди хотели против Будилы поднять, потому что он всех на погибель ведёт, но тут хворь повальная среди нас случилась, и стало уж не до мятежа... Все, кто против него был, захворали, Будило их на берег в городе Косенце ссадил, лечиться их там оставил. Там же новых людей набрал.       — А сам ты как думал? — спросила Всеслава. — Продолжать следовало путь или назад повернуть?       — Да кто ж меня спрашивать-то будет, — усмехнулся Радомил. — Будило — старший, мне его отец слушаться велел, как себя. Дескать, он его отцовскую волю исполняет...       — Я тебя не спрашиваю, высказывал ли ты своё мнение, я спрашиваю, как ты думал, — сверля его суровым взглядом, перебила княжна. — Хотел ли ты сам продолжать путь?       Радомил помолчал, глядя в темнеющее небо.       — Да когда как... Порой — хотел... А порой думал: ну её к лешему, невесту эту... И женитьбу эту треклятую... Говорю ж — не сам я жениться надумал, отец приказал.       Всеслава прищурилась.       — А ежели б тебе невеста не понравилась — сказал бы, мол, не буду жениться? Или батюшкину волю исполнил бы всё равно?       Княжич глянул на неё исподлобья, усмехнулся.       — Да я б не сказал, что ты мне вовсе не нравишься...       — Я сейчас не про себя, а в общем, — перебила Всеслава. — Женился бы на той, которую отец указал? Или сам выбирал бы?       — Я бы, конечно, сам хотел выбирать, — подумав, ответил княжич. — Отец нескольких невест подобрал, сказал: выбирай из этих. Те, что поближе к нам жили, мне совсем не понравились. Осталась самая дальняя невеста — ты. Вот и поплыли мы... — И со смешком признался: — Я когда тебя сначала увидел, подумал: что это за чучело разодетое стоит? Невесть кто... Слушай, я так и не понял, что у тебя с косой-то случилось? Как так вышло, почему она... привязанная была?       — Сам-то не видишь? — хмыкнула Всеслава. — Коса привязанная, потому что стриженая я.       — То есть, это вообще не твоя коса была?       — Не моя.       — А твоя куда девалась?       — Отрезала я её.       — А зачем?       Всеслава вздохнула.       — Долго рассказывать. Но если вкратце, то волосы я остригла, чтобы женихам не нравиться.       — Ты так сильно замуж не хочешь? — усмехнулся Радомил.       — Да, так сильно не хочу, — ответила Всеслава резко, мрачно.       — Вообще... или только за меня? — осторожно спросил княжич.       — Вообще, — сказала княжна. — Ты парень ничего, славный. Но ты мне как младший брат, и только.       Радомил задумчиво помолчал, потом проговорил:       — У меня есть две сестры, но они не такие, как ты... Они девчонки. Ну, обычные — наряды там, украшения, домашнее хозяйство, женихи... Всё как у всех. С ними и поговорить-то не о чем... А с тобой — необычно. Даже не знаю, как сказать... С ними уж точно нельзя ни на охоту сходить, ни на рыбалку, ни побороться, ни на мечах сразиться, ни верхом поскакать, а выпить — уж подавно! — И княжич засмеялся. — Пожалуй, ты — как брат, только сестра! С такой сестрицей и братьев не нужно! Повезло Любомиру... Ему в детстве, наверно, весело было с такой сестрёнкой.       — В детстве мы с ним дружили, да, — задумчиво проговорила Всеслава. — Дрались, но и дружили всё равно.       Она сдвинула брови, а в её устремлённом к темнеющим стволам деревьев взгляде проступала грусть. Детство она вспоминала с намёком на улыбку в уголках губ, а вот настоящее омрачало её лоб хмурой тенью.       — А сейчас что, не дружите уж? Почему? — спросил княжич.       — Сложно всё, — вздохнула Всеслава. — Чтобы ответить на этот вопрос, надо рассказать то, чего ты обо мне ещё не знаешь.       — А, это то самое, про что Любомир говорил?       Всеслава кивнула. Радомил с любопытством воззрился на неё:       — Расскажешь?       Всеслава посмотрела на него, хмыкнула:       — Стоит, глазками хлопает... Думаешь, так легко об этом рассказать? Не уверена я пока, можно ли тебе об этом знать. Но, с другой стороны, без этого нельзя и толком объяснить, почему я замуж не хочу.       — Что же это за тайна такая? — озадаченно проговорил Радомил.       — Об этом даже сам князь-батюшка не знает, — сказала Всеслава. — А ты и вовсе — не брат, не друг, не отец, а заезжий молодец.       — А если бы я был... ну, скажем, друг? Сказала бы? — Радомил смотрел серьёзно, вопросительно, и в сумерках его глаза мерцали искорками надежды.       — Настоящему, проверенному другу — да, наверно, сказала бы, — подумав, кивнула княжна.       — А почему Любомир эту тайну знает, а ваш с ним отец — нет? — полюбопытствовал Радомил.       — Брату я бы по доброй воле не стала говорить. Так уж получилось, что он сам узнал, — хмыкнула Всеслава.       — А кто ещё знает? — всё ходил вокруг столь притягательной тайны княжич.       — Матушка и Чернава Евтихиевна, — сказала Всеслава. И оборвала разговор: — Ладно, хорош болтать, спать пора. Завтра вставать рано.       Мысли об этой тайне ещё долго не отпускали Радомила, он полночи проворочался в постели, слушая храп соседей по комнате. Заснуть ему удалось совсем ненадолго, а встал он чуть свет, чтобы сходить по нужде. Возвращаясь к дому, он присел у воды, чтобы ополоснуть руки.       — Ранняя пташка — щегол, — услышал он насмешливый голос. — Зёрнышек поклевала, вздремнула, а утром встала с самого с...ранья.       Радомил, сердито хмурясь, продолжал мыть руки — пожалуй, уже дольше, чем требовалось. Любомир с усмешкой стоял и смотрел на него.       — Воображаешь себя великим остряком? — поднявшись наконец, сказал угромский княжич. — У тебя шутки только про щеглов есть? Других нет? А то уже надоело про птиц слушать.       — Пташечка клювиком расщёлкалась, — засмеялся Любомир. — Сердится пташка!       Решив не продолжать бессмысленный разговор, Радомил повернулся и пошёл к дому, но в спину ему ударил камушек. Княжич сперва замер, яростно засопев, а потом развернулся и бросился на Любомира.       Они сцепились на берегу озерца. Любомир был более сильным и умелым борцом, и вскоре Радомил плюхнулся в воду. Но он не сдавался и потянул брата невесты за собой, и в ходе схватки искупались оба. Выбравшись на берег, они переводили дух. Угромский княжич сердито сопел, вытряхивая из ушей воду, а Любомир посмеивался:       — Ничего водичка, бодрящая! В самый раз с утра!       А Радомил вдруг спросил:       — Скажи, что у твоей сестры за тайна такая? То, чего я о ней не знаю.       Любомир посерьёзнел, нахмурился.       — А у неё самой спросить не пробовал?       — Она сказала, что пока не уверена, можно ли мне это знать, — признался Радомил.       — Значит, пока нельзя, — сурово отрезал Любомир. — Сочтёт нужным — скажет. А у неё за спиной болтать об этом я считаю бесчестным.       — Она говорит, что замуж не хочет. Да и я не горю желанием пока семьёй обзаводиться. Коли б не отцово повеление... — И Радомил вздохнул.       — Оно и понятно, молод ты ещё, — сказал Любомир. — Но ты — мужчина, а у женщин не так. Коли девушка до двадцати лет замуж не вышла — всё, не возьмёт её уж никто. Ну, или почти никто. А Всеславе уж девятнадцать, двадцатый пошёл... Ещё чуть-чуть — и всё, в старые девы её запишут. Вот родители и стараются ей жениха срочно найти. А она упирается. В прошлый-то раз, когда сватались к ней... — Любомир усмехнулся, покачал головой, тронул свои давно отросшие волосы. — Она такое выкинула, чтоб жениха отвадить! Ох и обалдели тогда все!       — Тогда-то она косу и отрезала? — догадался Радомил.       — Ага. — Любомир скинул мокрый кафтан, разулся. — Да не просто отрезала, а постриглась почти налысо. Сейчас-то отросли уж волосы, а тогда — без слёз не взглянешь. Она и меня уговорила так постричься, чтоб жениха да гостей разыграть. И лицо я побрил, чтоб нас с ней совсем не отличить было. Знатная тогда потеха вышла! Но я бы и сам, без её просьбы это сделал... Чтоб её поддержать. Сестрица, конечно, девчонка стойкая, нрав крутой у неё, ни слезинки из неё не вышибешь, но это снаружи. А внутри что она переживала? Представь, каково девушке с красой своей вот так расстаться!       — Вижу, ты сестрицу любишь, — заметил Радомил. — А вот она мне сказала, что раньше вы с ней дружили, а сейчас уже нет...       Любомир вздохнул.       — Да, пробежала меж нами кошка чёрная... И меня это, признаться, печалит весьма.       — А что стряслось-то между вами?       — Не могу сказать. Без согласия сестры не могу.       Опять всё упёрлось в эту тайну... Оставалось только идти в дом и переодеваться в сухое, а то долго сидеть в мокрой одежде на утреннем прохладном ветерке — так и простудиться недолго.       Целую седмицу пробыли князь и гости на охоте, добыли немало дичи — и зверья, и птицы. Хотел Владила перед угромцами покрасоваться, показать, что и Черноозёрская земля лесными богатствами не скудна, хотя по количеству пушнины ей с угромскими лесами было, конечно, не сравниться.       В самый последний день брат с сестрой и женихом несколько отбились от остальных, заехав далеко в лес. День уже к вечеру клонился, и наткнулись они возле лесного ручья на медведя. В том ручье, довольно широком, больше похожем на маленькую речушку, водилась рыба, которую медведь сосредоточенно ловил. Увлечённый этим делом, он не сразу заметил всадников и подпустил к себе слишком близко.       Кони под княжичами испугались огромного свирепого зверя, начали шарахаться, и всадники с трудом их удерживали от бегства, а вот у Всеславы лошадь оказалась смелая. Видя, что брат с женихом даже оружие достать пока не имеют возможности из-за ставших неуправляемыми коней, княжна мигом натянула лук и выстрелила в медведя. Стрела вонзилась зверю в плечо, и тот яростно заревел. Рана была несерьёзная и только разозлила его, и он кинулся на охотницу, чтобы с ней расправиться. Расстояние между ним и княжной стремительно сокращалось, у той уже не осталось времени на новый выстрел. Княжичи всё никак не могли совладать с испуганными конями, и девушка осталась один на один с разъярённым зверюгой.       Но, к счастью, на ней была защитная рубашка, вышитая Чернавой — та самая, с чёрными перьями. Рукой Всеславы будто бы какая-то невидимая тёплая сила двигала — она схватила пристёгнутый к седлу топор. Взмах, молниеносный бросок — и топор вонзился медведю прямо в лоб, расколов ему череп. Зверь рявкнул и рухнул замертво.       — Сестрица! Ты цела?! — подскакал к княжне взволнованный Любомир, которому наконец удалось успокоить своего коня.       На Всеславе не было ни царапины, только лицо побелело да широко распахнутые глаза сверкали. Она возбуждённо дышала и поглаживала по шее свою изящную караковую кобылу, которая, в отличие от коней княжичей, её не подвела.       — Ты ж моя красавица, ты моя умница, — приговаривала она, ласково похлопывая лошадь рукой. — Умница, Соколинка, умница...       Любомир окинул взглядом тушу исполинского зверя.       — Да, вот это здоровяк! Такой махнёт лапищей — и от тебя мокрого места не останется... Ох, сестрица, ну ты и молодчина! С одного удара умудрилась такого зверюгу завалить!       Подъехал и Радомил, у которого от такой встречи глаза тоже стали огромными, а со щёк сбежал румянец. С его губ тихо сорвалось:       — Ох, етить твою...       — И не говори, — хмыкнул Любомир. И добавил со смешком: — Видал, какие у нас тут невесты водятся? Я б побоялся такой дорогу перейти.. Как засветит промеж глаз! Это она, скажу я тебе, дружище Радомил, ещё как может. Рука у неё тяжёлая!       А Всеслава проговорила, глядя на медведя:       — Год назад вот такой же зверюга напал на Чернаву Евтихиевну...       — В самом деле? — изумился Радомил. — Как же она жива-то осталась?       — Долго рассказывать, — проронила княжна.       — Ладно, надо остальных нагнать — рассказать князю-батюшке, какая добыча нам под конец досталась, — сказал Любомир. — То-то он порадуется! Вы со мной поедете или тут останетесь?       Всеслава соскочила с седла и подвела лошадь к ручью. Та принялась пить, а княжна сняла шапку, присела на берегу и плеснула себе пригоршню воды в лицо.       — Езжай...       — Ладно. Тогда ты, Радомил, с ней оставайся. — И Любомир ускакал.       Угромский княжич тоже спешился. Его конь не отказался утолить жажду, а Радомил также умылся.       — Ох, Всеслава Владилична, ну и ударчик у тебя, — с уважением покосившись на всё ещё торчавший в черепе медведя топор, проговорил он.       Княжна, плеснув себе в лицо ещё пару раз и пригладив мокрыми ладонями волосы, распрямилась. Да, такие невесты, как она, редко встречались... Поставив ногу в светло-сером щегольском сапоге с бисерной вышивкой на прибрежный камень, она облокотилась на колено и задумчиво смотрела вдаль.       — Я бы хотел иметь такого друга, как ты, — сказал Радомил, вставая рядом. — Даже если со свадьбой ничего не выйдет, я всё равно приехал сюда не зря. Стоило сюда приплыть и все испытания перенести, чтобы тебя просто увидеть и познакомиться с тобой.       Всеслава посмотрела на него, убрала ногу с камня и вынула кинжал из ножен. Радомил не сразу понял смысл её движения и смотрел с недоумением, а княжна, не сводя с него пристального, сурового взгляда, надрезала себе ладонь. Она не застонала от боли, ничто не дрогнуло в её лице, рот оставался жёстко сжат. Несколько мгновений она стояла, а тёмно-красные капли падали с её руки на траву.       — Режь себе ту же руку, — сказала она, протягивая кинжал княжичу.       — Зачем? — нахмурился тот.       — Режь, сказала! — рявкнула Всеслава.       Радомил озадаченно поморгал, потом взял кинжал и, морщась, сделал надрез. Всеслава даже губы не покривила, а он зашипел от боли. Княжна взяла его руку, соединила его надрезанную ладонь со своей — порезы соприкоснулись во влажном «поцелуе», кровь смешалась. Крепко держа и сжимая руку Радомила, Всеслава сказала:       — А теперь иди сюда, мой названный брат. Обними меня.       Он шагнул к ней, и она притянула его к себе, вжалась в его губы поцелуем, но не чувственным и нежным, а товарищеским. Жёсткими были уста княжны, не по-девичьи твёрдыми, суровый вышел поцелуй, но что-то было в нём пронзительное до мурашек.       — Мы с тобой породнились. Отныне мы — названные брат и сестра, — сказала Всеслава. — А там, где уже есть кровные узы, брачных быть не может.       — Значит, свадьбе не бывать? — Поглядывая то на свою окровавленную руку, то на княжну, Радомил всё ещё немного морщился.       Всеслава покачала головой. И добавила, взяв Радомила за плечо:       — Но ты не должен был проделать такой путь совсем уж зря. Пусть жену ты не нашёл, но обрёл сестру.       Несколько мгновений Радомил смотрел на неё, а потом обнял и зажмурился. Всеслава поглаживала его по лопатке и улыбалась.       Вскоре прискакал сам князь с приближёнными, а также несколько угромцев, включая старшину. Любомир вернулся с ними; заметив у сестры и жениха окровавленные ладони, он сразу понял, что произошло. Всеслава вскинула на него прямой, немигающий взгляд, и княжич кивнул.       А Владила соскочил с коня, обошёл тушу медведя, с восхищением потрогал торчащий в его черепе топор.       — М-да-а-а, — протянул он. — Дочка, неужто это ты его завалила?       — Она самая, батюшка, — сказал Любомир. — На наших с Радомилом глазах это произошло, так что мы готовы засвидетельствовать: это Всеслава всадила зверю топор в лоб.       — А кто стрелу пустил? — Князь, заметив вторую рану, тронул оперение стрелы.       — Я же, батюшка, — ответила Всеслава. — Да только зверя этим попусту разъярила. Времени на второй выстрел не осталось, пришлось топором бить.       Дружинники и приближённые князя тоже осмотрели тушу, а Владила обнял дочь.       — Хвалю, хвалю, дитя моё! Превосходно! Великолепный удар! Не всякий воин таким может похвастаться. — Тут Владила вдруг заметил кровь на руке княжны, нахмурился: — А это что?       Всеслава показала свой надрез, потом взяла руку Радомила и повернула ладонью вверх.       — Мы с Радомилом Драгутичем породнились, батюшка, — объявила она. — Теперь мы с ним названные брат и сестра.       Глаза князя распахнулись, он уставился на дочь, потом перевёл взгляд на угромского княжича. Несколько мгновений он сверкал взором и сжимал кулаки, а потом взревел:       — Да что же это такое!!! Всеслава! Что ты опять натворила?!! Вы же теперь... Да едри вас за ногу!..       И Владила медленной, усталой поступью побрёл между деревьями, пряча лицо в ладонях. Несколько вельмож устремились было за ним:       — Владила Немирович...       Тот только рявкнул что-то неразборчивое и грубое, отмахнулся — не лезьте, мол. Настала тишина, в которой слышались далёкие голоса птиц да журчание ручья. Под головой медведя натекла лужа крови, из щели в черепе проступали розовые кусочки мозга, и мухи уже кружились над ним.       — Радомил Драгутич, как же так? — обратился к княжичу Будило Доброславич. — Мы же сюда такой путь проделали, чтоб женить тебя, а ты... А ты с невестой своей на крови побратался! Теперь ты уж жениться на ней не сможешь. Теперь она тебе сестра!       — Я знаю, Будило Доброславич, — сказал княжич. — Но я рад, что обрёл такую сестрицу, как Всеслава Владилична. Другой такой на свете нет!       И он устремил на княжну сияющий взгляд, а та в ответ смотрела серьёзно, без улыбки, но тепло, чуть устало и ласково. Старшина угромских вельмож тяжело вздохнул, покачал головой.       — Ну и наделали вы дел, детушки... Даже не знаю, что я князю Угромскому скажу.       — Как есть, так и скажи, — усмехнулся Радомил. — А жениться я ещё успею, какие мои годы!       — Так ведь путь-то, путь! — прорычал, потрясая кулаками, Будило Доброславич. — Выходит, зря мы сюда с боем прорывались, людей теряли, две трети даров утопили!       — Ты, может быть, и зря, — сказал Радомил. — А я — нет, совсем не зря! Я такую сестрицу здесь нашёл, что второй такой на всём свете не сыскать. И проделать этот путь ради неё стоило, ещё как стоило.       — Так ведь за женой для тебя мы ехали, мальчишка ты глупый, за женой! — вскричал старшина. — Ох, дурные вы дети, птенцы неразумные! Всё испортили, всё наперекор родителям сделали!       — Этой свадьбе не суждено было состояться, Будило Доброславич, — сказала Всеслава, с горечью сдвинув брови. — Против вас действовала могучая сила, с которой бороться — себе дороже. Вам следовало ещё после молнии домой повернуть, но вы сделали выбор продолжать опасный и тяжёлый путь. Упорство — не всегда достоинство, иногда оно бывает злом.       И, оставив старшину угромских вельмож переваривать её слова, княжна надела шапку, села в седло и поскакала в сторону охотничьего дома. Радомил, также сев на коня, последовал за ней. Любомир несколько мгновений смотрел им вслед, а потом хлестнул коня плетью и помчался в том же направлении.       Всеслава первая спешилась у озерца. Небо заволокло облаками, но вечер дышал очень мягким летним теплом и дождевой влагой. Мелкие капельки начали моросить, оставляя на плечах кафтана княжны тёмные точечки и повисая на высоком меховом околыше её шапки серебристыми бисеринками, и она с улыбкой приподняла лицо. Небесная водица ласково щекотала ей щёки и губы, и она облизнулась.       — Сестрица Всеслава!       Это её нагнал Радомил. Она стояла у воды, глядя на круги от дождевых капель, а княжич соскочил с седла и опустил руку на её плечо. Всеслава накрыла её своей, погладила.       — Что, мой родной?       — Я люблю тебя, сестрица Всеслава, — сказал Радомил серьёзно, торжественно.       — Иди сюда, мой хороший. — Княжна притянула его к себе и обняла.       Так они стояли некоторое время под дождём, сжимая друг друга в объятиях, пока к ним не присоединился Любомир.       — Сестрица, дай-ка свой кинжал, — попросил он.       Всеслава посмотрела на него с мерцающими в глазах искорками понимания, протянула клинок. Любомир сделал надрез и себе, после чего протянул руку Радомилу.       — Прими и меня в названные братья, — сказал он. — Раз сестра это сделала, чего ж мне в стороне оставаться?       Угромский княжич без колебаний принял его руку, после чего они поцеловались и обнялись. А потом Любомир протянул руку сестре. Блестя глазами, он произнёс:       — Сестрица... Наши с тобой кровные узы в последнее время что-то начали слабеть, дружба наша охладела, что меня печалит неимоверно. Прошу тебя, давай оставим позади все недоразумения и вражду, все обиды и противоречия. Что бы ни происходило, мы — родные друг другу. И я хочу, чтобы мы таковыми оставались и впредь. Если ты хочешь того же, прими мою руку в знак любви моей братской. Я люблю тебя, сестрица Всеслава, несмотря ни на что.       Всеслава слушала его с задумчивой грустью, приподняв подбородок и устало опустив веки. Когда стихло последнее слово, она несколько мгновений молчала, а потом сказала:       — Иди сюда, дуралей ты мой родной.       Их ладони крепко соединились, порезы сомкнулись, обновляя силу кровных уз, а второй рукой Всеслава обняла брата. Их губы вжались друг в друга, а потом они обнялись уже обеими руками — в полную силу.       Дождь разошёлся, и они спрятались от него в шатре княжны. Всеслава зажгла масляную лампу и достала из дорожной сумки фляжку со сногсшибательным зельем.       — Это событие надо отпраздновать, — сказала она с улыбкой.       — Я тоже так думаю, сестрица, — засмеялся Любомир. — Радомил, ты как?       — Как вы — так и я, — отозвался тот.       Всеслава достала кубки и наполнила их хмельным мёдом из кувшина, который ей принёс из охотничьего дома княжий отрок. Плеснув в каждый кубок немного зелья, она подняла свой.       — Ну что, братья, за наши узы!       — За братство наше, — присоединился к её словам Любомир и посмотрел на третьего брата.       Радомил взял свой кубок и тоже поднял.       — За вас, брат и сестрица! И за огонь наших сердец, соединившихся в этом обряде. Пусть он горит неугасимо!       — Хорошие слова, брат, — кивнул Любомир. — Согласен с каждым из них.       Они выпили до дна единым духом. Радомил сказал:       — Радуется моё сердце за вас, родные мои. Пусть дружба ваша не омрачается никакими невзгодами.       — А за это — второй кубок, — сказала Всеслава, снова наполняя сосуды.       Они снова выпили и закусили ломтиками вяленого мяса, блюдо с которым вместе с кувшином принёс отрок. Опять наполняя кубки, княжна проговорила задумчиво:       — А третий — за прекрасную Чернаву Евтихиевну.       Любомир вскинул на неё многозначительный взгляд.       — Скажешь-таки?       Всеслава кивнула.       — Он должен знать. Теперь — должен.       Радомил сразу оживился, встрепенулся:       — Это ты про свою тайну, сестрица?       Всеслава усмехнулась.       — Про неё, родимую. Но наберись терпения, братец. Я её тебе открою не прямо сейчас, а когда домой приедем. Ну, — она подняла кубок, — за Чернавушку!       — За неё, — кивнул Любомир.       Они выпили. Дождь шлёпал по плотной ткани шатра, пропитанной непромокаемым составом. Тем временем послышался звук множества чавкающих по влажной земле копыт и позвякивания конской упряжи: вернулся князь со свитой и угромцами. Ловчие остались снимать шкуру с медведя под дождём.       — Князь-батюшка в ярости, — со смешком сказал Радомил.       — И не говори, — хмыкнул Любомир. — Сестрица опять от свадьбы отвертелась. — И добродушно-шутливо прищурился: — Всё, сестрёнка... Старая ты дева!       Всеслава замахнулась на него, но тоже в шутку.       — Горе-то какое! — продолжал хохмить Любомир. — Надо его залить! Наливай кубки полнее, старушка ты наша!       — Щас ты у меня дошутишься, старый пердун! — Всеслава всё-таки отвесила брату дружеский тумак по плечу, но кубки наполнила.       — За старость! — провозгласил Любомир. — Хотя, по правде сказать, не представляю я себя беззубым старикашкой с длинной седой бородой и лысиной. И тебя, сестрица, старушкой не могу представить. Чует моё сердце — не доживём мы до таких лет...       Повисла тишина, в которой слышались только глотки и шелест дождя снаружи. Любомир поставил кубок, утёр губы и усы. У него за прошедший год наметились улучшения в густоте и длине растительности, и теперь он даже мог чуть-чуть подкручивать кончики, чтобы они молодцевато торчали вверх, а не свисали. До Яровидовых им, конечно, пока было далеко, но удалой, щеголеватый и более мужественный облик они Любомиру всё же придавали. Яровид, к слову, свою гордость обрил: усы провоняли мазью, которой он лечил свой прижжённый язык, и отмыть этот на редкость гадкий запах никак не получалось, впитался он намертво. Избавиться от него удалось только вместе с усами. Новые у него, конечно, отросли, но такими длинными он их больше не носил и не закручивал. На пиру его не было, да и в этой охоте он не участвовал: за оскорбление Чернавы князь лишил его своей благосклонности.       — Княжна Всеслава Владилична! — послышался голос за пологом шатра. — Князь-батюшка зовёт тебя, изволь предстать перед ним!       Княжна поднялась на ноги. Оба брата, родной и названный, вскочили следом.       — Мы с тобой, сестрица! — сказал Любомир. — Ох, задницей чую: не к добру батюшкин вызов...       Все трое вновь надели снятые на время попойки кафтаны, подпоясались и вышли под дождь. Всеслава, несмотря на выпитое хмельное, сохраняла твёрдость поступи и прямоту осанки, а потому предстала перед отцом подтянутая и гордая. Князь сидел не в доме, а под навесом на столбах; обложенный камнями очаг горел, жарилось мясо на вертеле. На столе стояли кубки и кувшины, а за спиной у Владилы собрались приближённые. Угромцы отдыхали в доме.       — Ну, Всеслава Владилична, довольна? — Князь холодно и недобро глядел из-под насупленных бровей. — Добилась своего?       Всеслава, помолчав, проговорила:       — Батюшка, я это не назло тебе сделала, а только лишь потому, что испытываю к Радомилу Драгутичу исключительно сестринские чувства.       — А меня не колышет, какие ты там чувства испытываешь! — взорвался Владила, стукнув кулаком по столу. — Ты наплевала на мою отцовскую волю, оказала мне упрямое и злостное неповиновение, и теперь меня не заботит твоя дальнейшая судьба. Живи, как хочешь и где хочешь, в своём доме я тебя больше видеть не желаю.       Любомир вступился было:       — Батюшка...       — Закрой рот, тебя забыл спросить! — оборвал его князь.       Тогда шагнул вперёд Радомил:       — Государь Владила Немирович...       — А ты, Радомил Драгутич, не встревай в наши семейные дела, — строго, но чуть мягче, чем Любомиру, сказал ему князь. Княжич из Угрома всё-таки был гостем.       Все присутствующие молчали, лица у приближённых были разные: у кого-то — непроницаемые, у кого-то — мрачные. Не на шутку разгневался князь на дочку непокорную... Ох, и не на шутку!       — Хорошо, батюшка, как прикажешь, — поклонилась с сей минуты опальная княжна.       — И не зови меня батюшкой! Не дочь ты мне больше, — добавил князь.       — Как прикажешь, государь Владила Немирович. — Всеслава снова поклонилась.       Владила сверлил взглядом дочь. Ни слезинки та не пролила, стояла прямо и гордо, жёстко сжав губы и приподняв подбородок. Прощения не просила, не валялась в ногах, не рыдала и не умоляла не выгонять из дома — стойко и мужественно, с достоинством приняла опалу.       — Ступай, — махнул Владила рукой.       Всеслава развернулась и зашагала в свой шатёр, а княжичи остались: их князь не отпускал.       — Что встали? — воззрился на них Владила. — Свободны.       Вся троица воссоединилась в шатре. Всеслава молча разлила мёд по кубкам, плеснула зелья.       — За мою опалу, — проронила она и, не дожидаясь княжичей, одним махом выпила до дна.       Те последовали её примеру.       — Куда пойдёшь, сестрица? — спросил Любомир.       — Есть только один дом, где мне рады, — ответила Всеслава. — Вот туда и пойду.       Любомир кивнул. А Радомил спросил:       — Что же это за дом?       — Увидишь, — ответила княжна. — Я как раз собиралась тебя туда позвать, чтобы рассказать свою тайну. Прямо туда с охоты и поедем, во дворец не стану заезжать. За вещами своими кого-нибудь из слуг пришлю. А сейчас я предлагаю нажраться в стельку.       — Поддерживаю предложение, — угрюмо кивнул Любомир.       Всеслава сидела, устало подпирая голову рукой, и он сам наполнил кубки.       — Мы не оставим тебя в беде, сестрица, — пообещал он. — Всё, что только в наших силах, сделаем.       Всеслава раскрыла им объятия, и они придвинулись друг к другу, обнялись втроём, соединив головы. Княжна поцеловала обоих братьев и взяла кубок.       — За свободу, — сказала она. — Иногда свобода — это испытание.