Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Серым, пасмурным утром Чернава стояла у окна и смотрела на дождь, который как зарядил с позавчерашнего вечера, так до сих пор и шёл. Похолодало, дул сильный порывистый ветер, ероша и тревожно раскачивая деревья. Целую седмицу они с Всеславой не виделись: та уехала на охоту, устроенную князем для угромских гостей. Вместе с ними уехал и Любомир.       Приезд этих гостей как-то отдалил их с княжной друг от друга. Сначала Всеславой всецело завладела матушка, старательно наряжая её и готовя к встрече с женихом, потом та с самого утра проводила время с княжичем Радомилом в разнообразных забавах: то верхом они катались, то из лука стреляли, то на мечах сражались, то бороться вздумали. На пиру они тоже сидели вместе, пили и задушевно беседовали. Если с предыдущим женихом у Всеславы общение не задалось с самого начала, то с Радомилом они как будто увлеклись друг другом.       Ревнивое чувство закралось в душу Чернавы тёмной тучей. Она изо всех сил старалась гнать дурные мысли и сомнения: нет, не могла Всеслава увлечься этим парнем. После всего, что у них было — какие могли быть парни вообще?! Кудесница теребила кольцо на пальце: вот же оно, вещественное свидетельство уз, которыми их соединил чёрный камень! Как против такого попрёшь? Нет, этого уже не разбить никому, никому не вклиниться между ними.       Когда Радомил захмелел и упал головой на стол, Всеслава всё ещё прекрасно держалась, хотя пили они наравне друг с другом, шли кубок в кубок. О разговоре, который у них с княжной произошёл за столом, кудесница вспоминала теперь с болью, но слияние, последовавшее за ним, было страстным и сладким, хотя и не очень продолжительным. Всё-таки Всеслава немало выпила, а поэтому быстро заснула после вспышки наслаждения. Она проспала беспробудно до утра, а Чернава полночи не могла сомкнуть глаз, одолеваемая мыслями.       Проснувшись, Всеслава завлекла кудесницу в объятия, и они снова нежно и пламенно соединились сияющим древом. Утренняя близость вышла долгой, княжна была ненасытной и неугомонной, зацеловала Чернаву до вспухших губ и головокружения. После сладостной вспышки всегда следовали трепетные мгновения душевного слияния и сердечного раскрытия, и Чернава верила каждому слову любви, которые княжна шептала, не могла не верить и её затуманенному нежностью, влюблённому взгляду. Такое нельзя было выдумать или притворно сыграть. Сердце Чернавы таяло и растворялось в этой нежности, а сомнений в том, что Всеслава любит её и только её, не осталось. А о Радомиле княжна сказала:       — Он славный паренёк, я вожусь с ним, как с младшим братишкой. Кроме того, он гость, я обязана занимать и развлекать его. Не думай худого, радость моя, и не сомневайся: моя любовь — ты одна. Только ты, моя голубка. Кроме того, от вот этого... — Подняв руку и показав кольцо, Всеслава добавила: — От этого уже никуда не деться. Назад пути нет, милая.       И вот — отъезд на охоту и разлука. Всю эту седмицу Чернава то изводилась ревнивыми сомнениями, то глядела на кольцо и успокаивалась. А мысли в голове крутились всякие. В одной ли комнате охотничьего домика Всеслава спала с женихом или в разных? Рядом ли они сидели за столом или порознь? Много ли пили? А вдруг... А вдруг их по пьяной лавочке повлечёт друг к другу в объятия?!       Ругала Чернава себя за такие думы, старалась их гнать, но они навязчиво крутились в голове. За эту седмицу она так извелась, что даже сон пропал, а вместо голода её одолевала какая-то непонятная, мучительная тошнота. На еду даже смотреть не хотелось, но Чернава заставляла себя хоть что-нибудь жевать — хотя бы раз в день. Вот и этим серым, дождливым утром её опять подташнивало, и она выпила только полкружки простокваши и съела ложку вишни в меду. Словом, состояние было какое-то странное, болезненное, временами кружилась голова и бегали мурашки озноба по коже.       Чернаве не хватало воздуха, и она открыла окно; дождливой сыростью и холодом дохнуло на неё, и она зябко закуталась в платок на плечах. А между тем на двор въезжали трое всадников, в которых Чернава с ёканьем сердца опознала Всеславу, Любомира и угромского княжича. Они ехали в плащах с поднятыми наголовьями, но Чернава всё равно их узнала.       Плащи их отяжелели от дождя, напитавшись влагой, кафтаны тоже отсырели. Чернава стояла на пороге, распахнув дверь, и с сильно бьющимся сердцем смотрела, как Всеслава спешивается, как отбрасывает наголовье перевязанной платком рукой, и во всех её движениях не было прежней пружинистой силы и лёгкости. Княжна как-то отяжелела, двигалась как бы сквозь усталость.       Необычно медленно, вразвалочку ступая по лужам, Всеслава пересекла двор, и полы её сырого плаща покачивались, а сапоги были перепачканы грязью почти до самого верха голенищ. Её лицо показалось Чернаве бледным, даже с голубоватыми тенями под глазами, и эта повязка на руке тоже тревожила. Впрочем, у обоих княжичей были такие же повязки, такие же мокрые плащи, бледные лица и грязные сапоги.       По ступеням крыльца Всеслава тоже поднималась медленно, не сводя с застывшей в дверях Чернавы пристального взгляда. Остановившись перед кудесницей, княжна проговорила:       — Здравствуй, Чернавушка... Прости, что мы вот такие... Мокрые, грязные и немножко... не совсем трезвые. Мы прямо с охоты — как были, так и приехали, во дворец не заезжали. Мне там уже нельзя появляться.       Сжав руки Чернавы в своих, княжна поцеловала её в щёку. Кудесница уловила от неё едва ощутимый запах хмельного.       — Заходите, что на пороге-то стоять, — пробормотала Чернава, вся похолодевшая, охваченная мертвенным окаменением тревоги. И спросила: — А что случилось-то? Почему во дворец нельзя?       — Всё расскажу, голубка, — проговорила Всеслава, устало кивая. — Нам бы только обсушиться немного и согреться. Вон по какой погоде ехали...       — Я сейчас велю печь пожарче растопить, — спохватилась, засуетилась Чернава. — Ай, ладно, сама!       И она, не став звать слуг, принялась совать поленья в топку. Всеслава стряхнула с плеч плащ и положила его на лавку, отсыревший кафтан тоже сняла. Так же поступили и княжичи.       — Садитесь, садитесь к столу, — пригласила Чернава. — Вы голодны с дороги? Подать чего-нибудь съестного?       — Благодарю, Чернавушка... Сильно не хлопочи, не утруждайся, — сказала Всеслава с усталой лаской. — Если есть какое-нибудь мясо да хлеб, то довольно будет и этого.       Чернава сама сбегала за припасами, выставила на стол хлеб, вяленое мясо и кувшин мёда, а слугам велела натопить баню, чтобы продрогшие гости могли хорошенько прогреться. Погода и впрямь сильно испортилась, и ехать им пришлось всю дорогу под дождём и холодным ветром. Выглядели они усталыми, и Чернава не наседала с расспросами, хотя её уже потряхивало от беспокойства, а руки заледенели.       Всеслава отщипнула кусочек от своего ломтя хлеба и отправила в рот, запила глотком мёда, следом зажевала ломтик вяленого мяса. Прожевав и проглотив, она не торопилась продолжать есть.       — Понимаю, Чернавушка, мы сейчас не самые... приятные гости, — медленно проговорила она. — Но... Так уж получилось, прости.       — Ну что ты, Всеслава Владилична, я всегда рада вас с братом видеть, — заверила Чернава. И спросила: — А что у вас с руками? Вы поранились на охоте?       Всеслава усмехнулась:       — Чего это ты, Чернавушка, так торжественно, по имени-отчеству? — И догадалась: — А, ты это так при Радомиле? Брось, не стесняйся, он теперь в доску свой. Названный брат он нам с Любомиром теперь. С руками у нас... как раз то самое, что бывает, когда на крови братаешься.       — То есть... Как это — названный брат? — пробормотала Чернава.       — Вот так, — засмеялась Всеслава, отщипывая новый кусочек хлеба.       — Побратались мы, Чернава Евтихиевна, — вставил Любомир, прожевав ломтик мяса. — Руки надрезали и кровь смешали. Теперь родные мы друг другу.       — А самое главное — я теперь на сестрице Всеславе жениться не смогу, — добавил Радомил, тоже налегая на хлеб с мясом. — Не жених я ей больше.       — Всё, не будет свадьбы, — окончательно объяснил Любомир. — Не тужи больше и не горюй, Чернавушка. С этим покончено.       Чернава сидела, поставив локти на стол и зарывшись лицом в похолодевшие ладони. Названный брат... Стало невыносимо горько и стыдно за свои ревнивые мысли, сомнения и тревоги, даже глаза на Всеславу поднять невмоготу было. Вот какой выход нашла княжна — изящный и красивый! Конечно, брат же не может взять в жёны сестру... Но почему Радомил согласился из женихов перейти в братья? Или он... вовсе не собирался жениться?       — Чернавушка, ты чего? — Всеслава завладела её руками, мягко заставляя кудесницу открыть залитое слезами лицо. — Эй, ты что, голубка? Что такое?       — Прости меня, Всеславушка, — всхлипнула Чернава. — Тревожилась я... Думы всякие в голову лезли.       Всеслава смотрела на неё с ласковым прищуром, потом обратилась к угромскому княжичу:       — Она, братец Радомил, думала, что между нами... что-то есть. Что мы и впрямь... того. Жених и невеста, то есть. По-настоящему. А что, скажи мне, что может быть между братом и сестрой?       — Любовь, конечно, — ответил княжич. И уточнил: — Братская.       — Слышала? — Всеслава снова перевела на Чернаву нежный, смеющийся взгляд.       Тут Радомил что-то сообразил и, отложив хлеб с мясом, спросил:       — Любомир, ты сказал, чтобы Чернава Евтихиевна не тужила и не горевала... Из-за чего, из-за свадьбы? Но почему? Почему её вообще так заботило, что между мной и сестрицей Всеславой могло быть что-то... ну, не братское?       Княжна провела рукой по лицу.       — Ах, да, — засмеялась она. — Тьфу ты, я ж думала, что сказала уже... Перебрали мы накануне сильно, Чернавушка, прости нас. Так перебрали, что до сих пор не всё выветрилось... Я думала, хоть в дороге протрезвеем, ан нет — не до конца зелье твоё нас отпустило. Голова не соображает... Ох ты ж, едрёна кочерыжка... — И княжна опять провела ладонью по лицу.       Радомил перестал жевать и напряжённо переводил взгляд с княжны на Чернаву и обратно.       — Ну, вот это оно и есть — то, что я обещала рассказать, — усмехнулась Всеслава.       — Что? — хлопал глазами княжич.       — Погоди-ка, сестрица, постой, придержи коней, — вмешался вдруг Любомир. — Мы же не знаем, согласна ли Чернава Евтихиевна, чтобы ты ему рассказала! Промеж собой-то мы всё решили, а её не спросили!       — Ёжкины шишки, — протянула Всеслава тихо, сокрушённо.       — Вот и я про то, — кивнул Любомир.       — Да что такое творится-то? — вскричала Чернава, холодея. — Какие ёжки, какие шишки, кочерыжки? Всеславушка, что ты рассказала?       Всеслава вздохнула, потом ласково завладела её рукой.       — Голубка... Ничего ещё не рассказала. Но опрометчиво пообещала названному братцу, что расскажу ему кое-что... А твоего мнения не спросила.       — Мнения о чём? — пролепетала Чернава.       — О том, стоит ли ему открывать, кем мы друг другу приходимся, — сказала Всеслава, многозначительно понизив голос. — Ты не бойся, братец Радомил — человек надёжный, я его испытала. С кем попало я бы не стала брататься и кровь смешивать. Я считаю, что ему можно это открыть.       — Да что открыть-то? — вскричал княжич, не утерпев. — Сестрица Всеслава, не томи! Я весь как на иголках уже!       Всеслава молчала, держа руку Чернавы и нежно поглаживая пальцы. А Любомир начал подводить издалека:       — Братец Радомил, ну, сам головой подумай: если Чернава Евтихиевна горевала из-за этой свадьбы, значит, она сестрицу Всеславу... что? Правильно, она её...       Княжна припечатала к столу ладонь:       — А ну, рот захлопнул! Она ещё ничего не ответила, а ты уже языком своим молоть пошёл!       — Всё-всё, молчу-молчу. — И Любомир, посмеиваясь, набил рот хлебом и мясом.       Чернава, вздрогнувшая от резкого восклицания княжны и удара ладонью о стол, прямо чувствовала отток крови от лица, обморочную слабость и холод. Всеслава, заметив её состояние, прижала к губам её ледяные пальцы, согрела дыханием.       — Ну-ну, Чернавушка... Прости.       Только сейчас Радомил заметил на их руках одинаковые кольца.       — А колечки эти? Что они значат? Это тоже — то самое?       Оттого, что он так близко подобрался к правде, Чернаву охватила леденящая дурнота, сердце зашлось в бешеном биении, а перед глазами поплыла звенящая и жужжащая пелена.       Очнулась она от ощущения, что её куда-то несли. Чернава застонала и услышала голос Всеславы:       — Да моя ж ты горлинка... Ну прости, прости нас, дураков, не подумали мы о тебе. Дубины мы с братцем оба...       Княжна опустила её в опочивальне на постель и присела рядом, сжав руку. Чернава лежала, чувствуя, как холодящее омертвение понемногу отступает, но дурнота всё ещё плескалась внутри. Утренняя тошнота достигла своей вершины, и Чернава, свесившись с постели, выплеснула из желудка всё немногое, что там было.       — Чернавушка, милая! — воскликнула Всеслава с беспокойством. — Что с тобой, ты захворала, радость моя? Ещё этого не хватало!       — Соль, — простонала Чернава. — Соль в мешочке...       — Где? — засуетилась княжна. — Где она лежит?       — Да вот, на столике для вышивания... — И Чернава указала рукой.       Мешочек лёг ей в руку, и она вынула пальцем крупинку, положила на язык.       — Золотце моё, солнышко! — склонилась над ней Всеслава. — Не пугай меня!       Тошнота отступала, слабость тоже проходила. Целебное средство работало, и Чернава дышала медленно, размеренно, ощущая возвращение жизни в ослабевшее тело.       — Да, что-то нездоровилось мне в эти дни, — сказала она. — Но сейчас всё прошло. Всё хорошо, Всеславушка.       — Что ж ты сразу соль-то не приняла? — укоризненно покачала головой княжна.       — Да как-то... из головы вылетело. Людей лечу, а себя забываю. — Чернава села, протянула к ней руки.       Княжна заключила её в нежные и крепкие объятия.       — Пожалуйста, не надо ему говорить, мне страшно, — всхлипнула кудесница.       — Не бойся, милая, не бойся, — успокаивала Всеслава. — Я узнала его поближе, в душу его и сердце заглянула — хороший он парень. Он поймёт. Не бойся.       Тем временем слуга доложил, что банька готова, гости могут побаловать себя парком да веничком. Княжичи ушли париться первыми, а Всеслава осталась с Чернавой. Ту ещё потряхивало, и княжна обнимала её, гладила по лопаткам, вжималась губами то в висок, то в ухо, щекотала дыханием:       — Ничего, моя горлинка, ничего... Радомил теперь нам родной, свой — не выдаст и не предаст. Дурного да гнилого человека я бы сразу почуяла и не стала бы с ним кровь мешать. Надёжный он, настоящий. Не бойся его. Ты же Любомира не боишься? Вот и его не опасайся.       Пока княжичи парились, их одежда сохла в доме на горячей печке. Завёрнутые в льняные банные простыни, они сидели в предбаннике и потягивали холодный квас.       — Что с Чернавой Евтихиевной такое? — недоумевал Радомил. — Чего это она падать вздумала?       — Разволновалась, вестимо, — сказал Любомир.       — Так значит, эта тайна, которую сестрица Всеслава обещала рассказать, и её касается? — догадался Радомил.       — Медленно до тебя доходит, братец, — усмехнулся Любомир. — Видать, зелье крепко по мозгам тебе ударило, раз они на место всё никак не встанут. Слушай, ты правда до сих пор ничего не понял?       — А что я должен понять? — недоумевал угромский княжич.       Любомир только вздохнул.       — Да я и сам тоже до-о-олго ничего не видел, — признался он. — Как слепой был. И мозгами работал не шустрее, чем ты сейчас.       — Так чего мы ждём-то, я не понял? — всё никак не мог взять в толк Радомил.       — Ждём решения Чернавы Евтихиевны, мой туго соображающий брат, — хмыкнул Любомир. — Она тоже должна дать своё согласие на раскрытие тайны.       — А-а, — протянул Радомил и отпил глоток кваса.       Облачённые в простыни, они перешли в дом. Одежда ещё сушилась, и они уселись за стол, кутаясь в льняную ткань.       — Баня свободна, сестрица, иди, — сказал Любомир Всеславе.       Княжна зашептала Чернаве на ухо:       — Пойдём со мной, голубка.       Та поморщилась, смущённо косясь на княжичей.       — Нет, иди одна, Всеславушка...       — Пойдём, пойдём, — нежно, шаловливо уговаривала Всеслава. — Пойдём, спинку мне потрёшь, веничком похлещешь...       Чернава поддалась на уговоры. Сперва они ополоснулись в мыльне: Чернава растёрла княжну липовой мочалкой, окуная её в отвар мыльнянки пополам со щёлоком, промыла ей волосы и залечила порез касанием руки. Края раны на глазах сомкнулись и начали зарастать.       — Чародейка моя милая, — защекотала ей ухо губами княжна.       Потом они перешли в парилку. Всеслава плеснула воды на раскалённые камни и разлеглась на полке, а Чернава прошлась по всему её телу двумя вениками.       — Ох, как хорошо, горлинка, — блаженно постанывала Всеслава. — Бей, спины да боков не жалей!       После парилки они вернулись в мыльню. Чернава до сих пор только княжну обхаживала, а сама не мылась, и Всеслава принялась растирать мочалкой и её. Она с чувственным и вполне недвусмысленным намёком прильнула к спине Чернавы, её руки заскользили по телу кудесницы, обхватив ладонями грудь, а губы защекотали шею.       — Соскучилась я по тебе, горлинка моя, ягодка сладкая...       — Ты прямо тут хочешь? — вытаращила глаза Чернава, а сама вся млела от нежных прикосновений, ощущая биение горячего комочка внутри.       — Истосковалась по тебе, — блуждая приоткрытыми губами по её плечам и шее, чувственно, страстно рычала княжна. — Седмицу меня не было, а изголодалась по тебе так, будто год в объятиях не держала!       — Я... У меня от мысли, что там... что там — Радомил с Любомиром, всё внутри съёживается, — пропищала Чернава.       — А во мне кое-что поднимается и просится в тебя, красавица моя сладкая, — пророкотала Всеслава. — Ты знаешь, о чём я...       Её рука скользнула по животу Чернавы вниз, пальцы принялись щекотать и дразнить, нырнули внутрь.       — Съёживается у неё, — хмыкнула она. — Да ты уже совсем готовая, горлинка.       Её пальцы скользили во влажной глубине, а Чернава постанывала и глубоко дышала. Всеслава повернула её к себе лицом и впилась поцелуем в губы, и руки кудесницы оплели её шею цепкими вьюнками.       Сияющий росток показался наружу, Чернава по своему обыкновению поймала его ладошкой и ласкала, ощущая, как он утолщается и становится всё горячее. Княжна порыкивала, приподнимая верхнюю губу и прикрывая глаза, а потом прислонила Чернаву спиной к бревенчатой стене мыльни. Та повисла на её плечах и обхватила ногами бёдра, а росток, ощутив, что путь открыт, ворвался в неё. Кудесница упиралась лопатками в стену, Всеслава поддерживала её под бёдра и насаживала на «кинжал» яростно и пронзительно-сладко. Нужно было обладать крепкими и сильными ногами, чтобы так держать возлюбленную на себе, но силы Всеславе хватало, а весу в Чернаве за истекший год так и не прибавилось. Для удобства, чтоб руки не скользили по влажной коже, княжна использовала полотенца в качестве прихваток.       Княжичи тем временем попивали квас и ждали, когда одежда просохнет на печке достаточно, чтобы можно было снова в неё облачиться. Любомир подбрасывал поленья в огонь.       — Я схожу до ветру, — сказал Радомил. — А то квас уже наружу просится.       Любомир кивнул. Угромский княжич вышел, а спустя короткое время вернулся с озадаченным видом.       — Я мимо бани шёл, а там из оконца свет такой разноцветный струится, — рассказал он. — Красивый такой, переливающийся... Это что такое?       — Кхем, — кашлянул в кулак Любомир. — Ну, Чернава Евтихиевна ведь у нас кудесница и целительница. Видимо, она сестрицу Всеславу... лечит. А свет от её целительной волшбы идёт.       — А от чего она её лечит? Разве Всеслава хворает? — простодушно спросил Радомил.       — Может, простудилась, пока мы под дождём ехали, — буркнул Любомир.       — Да она вроде не чихала и не кашляла, — усомнился Радомил.       — Может, Чернава Евтихиевна обнаружила у неё хворь в самом зародыше, — сказал Любомир.       Чернава с Всеславой отдыхали после вспышки наслаждения: княжна зачерпывала воду ковшиком и легонько, бережно поливала кудеснице на плечи и спину, а та сидела верхом на лавочке в мыльне. Княжна сидела точно так же у неё за спиной и скользила пальцами по её коже, касалась губами плеч, лопаток, шеи сзади.       — Ну вот, а говорила, что съёживается у неё, — посмеивалась Всеслава, а сама шальными руками разгуливала по бёдрам Чернавы. — Ничего, ничего, если что-то и съёжится, мы с кинжалом там тебе всё расправим, как надо.       Чернава тоже смеялась — грудным, женственным смешком, полным чувственного бесстыдства и раскрепощённости, откидывая голову назад и подставляя шею под целующие губы княжны. Потом она села к ней лицом и обхватила её ногами, поёрзала немного, проверяя, удобно ли так будет.       — Жестковато, — решила она.       — Конечно, в постельке лучше, — усмехнулась Всеслава. — А тут нежной попке твердовато, да?       Чернава подстелила свёрнутую банную простыню. Изгибаясь, она дразнила и щекотала Всеславу сосками, а та ловила их ртом и окутывала горячей лаской языка. Сияющему ростку осталось совсем немного, чтобы стать твёрдым кинжалом — кудесница сама сидела на нём и чувственно двигалась. Она уже ничего не стеснялась, не стыдилась с Всеславой, и в том, что касалось взаимного наслаждения, между ними не было преград и запретов. Не было в сладостном слиянии места для чувства неловкости, неправильности или греховности творившегося между ними, ведь их сердца при этом срастались, сплетались сияющими нитями, становились единым, бьющимся в полном согласии сердцем.       У княжичей уж одежда высохла на печке, а сапоги слуги очистили от грязи. Они облачились, ещё немного перекусили, даже протрезветь малость успели, а девушки всё не возвращались из бани.       — Они там, часом, не угорели? — беспокоился Радомил.       — Да всё с ними в полном порядке, — заверил Любомир.       Но угромскому княжичу не сиделось, он не находил себе места:       — А вдруг нет? Пошли, посмотрим! Вдруг Чернаве Евтихиевне опять худо сделалось?       В итоге он выскочил из дома и рванул к бане, а Любомир погнался за ним, чтоб в случае чего перехватить и не дать увидеть лишнего. Увидеть-то тот не увидел, но зато прекрасно услышал громкие и тягучие стоны. Судя по нежному серебристому голосу, это была Чернава.       — Ох, да что ж там такое! — воскликнул Радомил. — Надо глянуть!       Любомир заслонил собой оконце.       — Не надо.       — Это ж Чернава Евтихиевна! Дурно с нею, что ли? — метался Радомил. — Угорела, не иначе!       — Да не угорел там никто! — рявкнул Любомир. И придумал на ходу: — Это... Это сестрица Всеслава, должно быть, её крепко веничками хлещет.       — Да как же это надо хлестать, чтобы человек так кричал?! — недоумевал Радомил.       — Ты видел сам, как сестрица Всеслава топор бросает, — сказал Любомир. — Так, что одному знакомому медведю стало... весьма не по себе. Призадумался он, даже мозгами пораскинул... в разные стороны. Вот так же сестрица и вениками хлещет.       Опять раздались стоны, и Радомил попытался отковырнуть Любомира от оконца, но тот стоял намертво.       — Всеслава её там убивает этими вениками, что ли?!       — Да уж, знатно она её... наяривает, — проговорил Любомир. И добавил с кривой усмешкой: — Кое-каким её умениям даже я могу позавидовать.       К нежному стонущему голосу добавился второй, более глубокий, с рычащими нотками. Радомил прислушался:       — А это, никак, сестрица Всеслава?       — Это они, должно быть, друг дружку хлещут, — сказал Любомир. — Пошли, не будем им мешать.       В оконце сверкнула яркая вспышка, и стоны стихли.       — Ох, что это за молния там сверкнула? — изумился Радомил.       — Говорю ж — волшба целительная! — прорычал Любомир и поволок угромского княжича в дом. — Всё, они уж закончили. Скоро придут. Чего ты переполошился-то, дурень? Не слышал, что ли, ни разу, как люди парятся?       — Чтоб ТАК парились — не слышал! — всё оборачивался на банное оконце Радомил. — А вдруг им там худо?       — Поверь, братец, напротив... Им очень хорошо. — И Любомир втащил наконец названного брата в дом, закрыл дверь. — Всё, успокойся ты уже.       Чернава с Всеславой ещё раз ополоснули друг друга водой, завернулись в банные простыни, обулись в предбаннике и пошли в дом. Княжичи, уже одетые, сидели за столом, потягивали квас и жевали мясо. Любомир был спокоен и непроницаем, а Радомил озабоченно привстал:       — Чернава Евтихиевна, как ты себя чувствуешь? Тебе точно не худо? Ты так стонала, что я подумал, ты там угоре...       Не договорив, он охнул: Любомир пнул его под столом. Если бы не банный румянец после парилки, можно было бы увидеть, как вспыхнули от смущения щёки Чернавы, а Всеслава с усмешкой ответила:       — Всё прекрасно, братец. Чернава Евтихиевна чувствует себя превосходно, банька пошла ей на пользу.       Княжна забрала свою высохшую одежду и пошла облачаться в опочивальне. Чернава съёжилась в комочек и зажмурилась.       — Пожалуйста, Всеславушка, не говори, не надо, я боюсь...       — Всё будет хорошо, милая. — Всеслава склонилась и чмокнула её в макушку.       Одевшись, они вышли к княжичам. Любомир грел руки у печки, а Радомил расхаживал от стены к стене. При появлении девушек он застыл, не сводя с них широко распахнутых глаз. Всеслава обнимала Чернаву за плечи, а та робко жалась к ней.       — Садись, голубка... — Княжна, поддерживая кудесницу за руку, усадила её к столу. — Вот так, умница. И не бойся ничего.       Сама она садиться не стала. Остановившись перед названным братом, она осмотрела своё кольцо, дохнула на него и потёрла о кафтан. Потом, глянув в сторону Чернавы, проговорила:       — Ну что, братец, вот тебе тайна...       Чернава встрепенулась и жалобно пискнула.       — Тихо-тихо-тихо. — Всеслава подошла, склонилась и прижала её пальцы к своим губам. — Всё хорошо, Чернавушка.       Стоя у кудесницы за спиной, она нежно поглаживала её плечи, а та закрыла лицо руками. Точно такое же, как у Всеславы, кольцо блестело на её пальце.       — Горлинка, братец Радомил, смешивая с нами кровь, принёс важную клятву, — сказала Всеслава. — Предательство которой для него будет равняться бесчестью и позору. Эта клятва соединила нас такими узами, предав и нарушив которые, мы должны будем проститься с самой жизнью. Мы поклялись любить и уважать друг друга, голубка. И быть друг другу верными, что бы ни случилось. Поэтому братец Радомил, услышав тайну, не сможет ни выдать её, ни сказать о ней что-то дурное. Она будет так же священна для него, как священны братские узы, соединившие нас. Ты залечила мой надрез, родная, но кровь, которая была нами смешана, никуда не делась. Брат, предавший брата, заплатит за это предательство кровью... Брат, предавший сестру, расплатится за это точно так же. И сестра, предавшая братьев, тоже долго не проживёт. Вот что такое наша клятва, Чернавушка.       Она говорила всё это негромко, серьёзно и торжественно, чуть склонившись к уху Чернавы. Потом княжна выпрямилась и устремила взгляд на Радомила — такой же пронизывающий и суровый, с каким она надрезала себе ладонь в лесу у ручья.       — Эта прекрасная девушка и удивительная целительница — моя возлюбленная, брат. Вот почему я не могла и не желала становиться ни твоей женой, ни чьей-либо ещё. А кольца эти появились у нас на пальцах, когда мы пришли к Марушиному камню и попросили связать нас такими узами, каких людям не разорвать. Никто не сможет эти узы нарушить и вклиниться между нами, потому что мы с нею принадлежим друг другу. Мужа у меня быть не может, потому что у меня уже есть супруга — моя Чернавушка, моя горлинка.       Чернава тихо вздрагивала, пряча лицо в ладонях, и княжна ласково, крепко сжала её плечи.       — Ну-ну, голубка... Не плачь, родная, никто не посмеет тебя обидеть. А тот, кто попытается, будет иметь дело со мной.       Она выпрямилась и снова устремила пронизывающий взгляд на Радомила. Любомир молча грелся у печки, не смея ни шутить, ни даже вообще открывать рот: такой грозной была сестра в эти мгновения. Её льдистый взгляд мерцал, предупреждая: всякий, кто вякнет хоть слово, способное оскорбить Чернаву, долго не проживёт.       Радомил, услышавший наконец тайну, потрясённо молчал. Его взгляд на некоторое время застыл, опустившись в пол, а когда снова поднялся, в нём мерцало то, отчего испытующий взор Всеславы потеплел.       — Чернава Евтихиевна, — негромко окликнул Радомил кудесницу.       Та всё так же сидела, закрыв лицо руками. Княжич приблизился, опустился на колено.       — Чернава Евтихиевна, прошу, открой лицо, посмотри на меня.       Та мелко-мелко замотала головой. Радомил вздохнул.       — Хорошо, как тебе угодно... Может быть, я и недостоин твоего взора. Знай только одно: бояться тебе нечего. У меня никогда не повернётся язык, чтобы сказать о тебе, удивительной целительнице, спасшей меня от смерти, хоть одно дурное слово. А если скажет, пусть его прижгут калёным железом... Также у меня нет и ни одной дурной мысли о тебе. Прошу тебя, не плачь. — Встав, он поднял взгляд на княжну. — А к сестрице Всеславе мои чувства ничуть не изменились. Я как уважал её, так и продолжаю уважать. Как любил, так и продолжаю любить. И клятва, принесённая мной при смешении нашей крови, для меня остаётся священной. Узы нашего братства не порвать никому и ничему — точно так же, как и ваши с ней узы, Чернава Евтихиевна. Быть верным данной клятве — для меня не пустой звук, не просто красивые слова. Это закон. Тот, кто нарушает этот закон, недостоин зваться братом, мужчиной... вообще человеком.       Сняв повязку, он протянул руку Всеславе — надрезанной ладонью кверху. Та, ни мгновения не колеблясь, сжала её в своей и посмотрела на Любомира. Тот подошёл и положил сверху свою ладонь. Княжна ласково окликнула:       — Чернавушка...       Руки кудесницы опустились на колени, открывая залитое слезами лицо. В следующий миг она бросилась к Всеславе и прильнула к ней, а та обняла её свободной от пожатия рукой, вжалась губами в её лоб.       — Ну вот, милая, всё хорошо. А ты боялась...       Следующий поцелуй был в губы — краткий, но пронзительно-нежный. Братское рукопожатие разомкнулось, и княжна прижала Чернаву к себе, сгребла уже обеими руками. Та прятала лицо у неё на груди. Оба княжича, чтобы не смущать её, отошли к пылавшей жаром печке. За окном всё ещё гулял дождь с ветром, клочковатые серые тучи беспросветно закрывали небо, и весёлый треск огня притягивал к себе, такой домашний и уютный. Хотелось греться около него целый день.       — Ты ж моя горлинка, — шепнула Всеслава, щекоча губами лоб и брови Чернавы. — Ну, ну... Здесь все свои, родная моя. Никто не предаст, никто не обидит. Не я одна — все мы тебя готовы беречь и защищать, пташка ты наша... Правда ведь, братья?       — Правда, сестрица, — отозвался Любомир без тени усмешки.       — За Чернаву Евтихиевну готовы жизнь положить, — добавил Радомил.       Всеслава осторожно повернула Чернаву к угромскому княжичу лицом.       — Прими и ты, родная, нашего брата Радомила в сердечко своё, — сказала она ласково, держа её за плечи. — Как нас с Любомиром любишь, так и его люби. А он не подведёт.       Чернава наконец решилась поднять глаза на этого пригожего юношу, которого она ещё не знала близко, но если Всеслава ему доверяла, значит, и она сама могла ему верить. Кудесница, дрогнув улыбкой, шагнула к княжичу и протянула ему руки. Радомил бережно взял их в свои и ласково сжал, нагнулся и потянулся губами к её щеке. Чернава приняла его поцелуй и сама тихонько и быстро чмокнула.       — Ну, вот и славно, — сказала Всеслава. — Мы — вместе, это главное. Вместе мы все беды одолеем.       — Что за беды, Всеславушка? Ты о чём? — снова встревожилась Чернава.       — Сестрицу из дома выставили, — усмехнулся Любомир. — Князь-батюшка на сей раз не на шутку разгневался на неё за то, что опять от свадьбы отвертелась.       Чернава перевела на княжну взгляд, полный боли. Вот и Всеславу постигла та же участь, что и её саму год назад...       — Всеславушка, оставайся у меня! — без колебаний предложила она. — Мой дом — твой дом, отсюда тебя никто не прогонит!       Княжна замерцала нежной грустью в глазах и ласково прильнула к её губам своими.       — Увы, ничего иного мне не остаётся, родная. Благодарю тебя, горлинка моя.       Чернава стиснула её в объятиях, окутала теплом своих рук и сердца. От мысли, что возлюбленная ехала по этой непогоде, мёрзла и мокла под дождём, и больше не было у неё своего дома, чтобы согреться и отдохнуть, опять поплыла солёная дымка в глазах, и Чернава всхлипнула. Сердце сжималось и обливалось кровью — горячей, солёной влагой сострадания и нежной заботы.       — Всеславушка, всё, что есть в моём доме — твоё, — сказала она, роняя с ресниц слезинки. — Огонь в этой печке будет греть тебя, пища — насыщать, а крыша и стены защитят тебя.       Княжна нежно подцепила её подбородок, погладила пальцами.       — А прекрасная хозяйка этого дома меня согреет? — многозначительно двинула она бровью с улыбчивыми искорками в глазах.       Чернава покосилась на княжичей, залилась краской, обняла Всеславу и уткнулась в неё, спрятав порозовевшее лицо. К чему спрашивать, и так ведь ясно: она принадлежала княжне сердцем, душой и телом, была связана с ней нерушимыми узами.       — Горлинка ты моя бесценная, — шепнула та, прижимая её к себе. — Сокровище моё любимое.