Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Заныло от тревоги сердце княгини Здерады: князь вернулся хмельной, угрюмый и какой-то чужой, с пустыми, тусклыми глазами. Да и все остальные участники охоты были немногим веселее его, Будило Доброславич так и вовсе чернее тучи. Но больше всего княгиню обеспокоило то, что вместе со всеми не вернулись Всеслава с Любомиром и угромский княжич Радомил.       О том, что случилось, княгине удалось узнать не сразу, пришлось томиться и изнывать какое-то время. Владила ни с кем не желал говорить, в таком расположении духа Здерада и подступиться-то к супругу боялась. В итоге всё рассказал ей старшина угромских вельмож:       — Всё, княгиня-матушка, не будет свадьбы детей наших. Жених с невестой на крови побратались, а брат сестру в жёны взять не может.       Княгиня, побледнев, опустилась на лавку. Будило стоял перед ней угрюмый, сжимая шапку в опущенной руке. С тяжёлым вздохом он добавил:       — Ох, не знаю, как и возвращаться-то нам к князю своему. Наказа его не исполнили, сына не женили... Разгневается наш господин... Что с нами будет теперь — не ведаю...       — А где они все? — шевельнулись посеревшие губы Здерады. — Почему их нет среди вас?       — Ты про дочку свою и княжича нашего? — Будило пожал плечами, стряхнул с шапки что-то невидимое. — А не знаю, куда они поехали, они мне не докладывали. Владила Немирович-то — того... осерчал шибко. Разгневался, что дочка его ослушалась и свадьбу расстроила, да и велел ей дома больше не показываться. Отправил на все четыре стороны, одним словом.       Здерада обмерла, всплеснула руками.       — Как — отправил? — ахнула она. — Что ты говоришь такое, Будило Доброславич? Куда отправил?       Угромский вельможа опять пожал плечами.       — Я, Здерада Мирославовна, про то не ведаю... Да только сказал Владила Немирович дочке, дескать, живи как хочешь и где хочешь, а меня, мол, твоя судьба больше не заботит. Его собственные слова тебе передаю, госпожа. Сам слышал. Ну, Всеслава Владилична к себе в шатёр сперва удалилась, а Любомир Владилич да наш княжич с ней пошли. Что они дальше делали, я не ведаю, а на следующий день их в стане охотничьем уж не было, уехали они, а куда — никому не доложили. Радомила Драгутича нашего мы сами обыскались, так и не появлялся пока.       От таких вестей заныло сердце княгини тяжелее прежнего, дыханию в груди тесно стало. От дурноты закрыла она глаза, ловя ртом воздух. Будило встревожился:       — Матушка-княгиня, худо тебе?       — Ничего, ничего. — Здерада кое-как справилась с дыханием, но встать пока не могла. — Ступай, Будило Доброславич, благодарю за рассказ твой.       Сидела княгиня на лавке, точно окаменевшая. Девушки хлопотали: кто воды ей подносил, кто платком обмахивал, окна в покоях открыли, чтоб дышать госпоже легче стало. Да, чуяла она сердцем, что сватовство нынешнее добром не кончится, но чтобы всё вылилось в изгнание Всеславы из дома... Такого она от супруга не ожидала. Не верилось ей, что тот мог поступить с дочерью так жестоко. Да, Всеслава — девушка умная, решительная, предприимчивая, за себя постоять умела не хуже мужчины, да и нрав у неё был не девичий — крутой. Но всё же не мужчиной она родилась, а девушкой. Как она одна будет выживать, куда подастся?       Всё же решилась княгиня с мужем поговорить, как только тот протрезвеет. Сейчас, пока он так хмур и страшен — бесполезно и пытаться, а потому оставалось только ждать.       К вечеру вернулись Любомир с Радомилом. Княгиня сразу сына к себе позвать велела, тот незамедлительно явился.       — Любомирушка, где Всеслава? — задала Здерада вопрос, от которого у неё больше всего ныло сердце.       — Матушка, милая, не тревожься, — ласково успокоил сын. — Сестрица у Чернавы, мы с охоты прямо к ней и поехали, раз батюшка Всеславе дома появляться запретил. Она меня попросила вещи для неё собрать и со слугами отправить. Там и останется.       — Ох, — закрыла глаза Здерада, прижимая руку к груди. — Беда, беда...       — Ничего, матушка, не горюй, — утешал Любомир. — Не на улице же сестрица, не скитается нигде, есть ей где жить. Жива-здорова, сыта-одета — это главное. А как дальше быть — придумаем что-нибудь. Не тужи, родная.       — Вещи погоди собирать, — промолвила Здерада медленно, глухо. — Я ещё с отцом поговорю, как в себя он придёт... Может, получится вразумить его. Это что ж такое — из дома дочь выгнать? Где такое видано? Нет, сынок, я этого не оставлю.       Любомир вздохнул.       — Может, и отойдёт батюшка, передумает... Хотелось бы, чтоб так и случилось. Но, по правде сказать, матушка, сдаётся мне, что он это не на шутку решил. Крепко он на сестрицу осерчал.       — Ну, может, он это в гневе сказал, а потом остынет, — уцепилась Здерада за соломинку надежды.       Любомир покачал головой.       — Нет, матушка, не в гневе. Он это обдумал. Я при том разговоре присутствовал, всё сам видел и слышал. Бывает, что батюшка и сгоряча что-нибудь скажет, а потом раздумает, но на сей раз не так всё было. Решение это он выносил, это чувствовалось.       — Да полно, сынок, — не желала верить в дурной исход Здерада. — Ну не может же отец дочь родную в самом деле из дома прогнать, от себя отрезать!       — Ладно, матушка, поглядим, — вздохнул Любомир. — Вещи Всеславе всё-таки кое-какие нужны — хотя бы одёжка да бельё, их я ей и отправлю. Не всё, а самое необходимое. А коли передумает отец — ну и ладно, вернётся тогда. А ты, родная, не тужи, не волнуйся, сердечко своё береги. Ничего худого с сестрёнкой не случится, обещаю тебе. Я этого не допущу. Коли отец от неё откажется — я ей его заменю, возьму на себя заботу о ней. Не пропадёт она.       — Ох... Ну вот зачем она всё это устроила? — простонала Здерада, горько вздыхая. — Зачем отца разъярила? И пошла бы замуж, не переломилась бы... Княжич Радомил — такой славный, такой хороший! Лучше жениха и не сыскать! В её обстоятельствах — это ж просто загляденье, а не жених! Подарок судьбы, удача неслыханная! А она упёрлась... Понимала же, что терпение у отца не бесконечное! Гнула, гнула палку, вот и перегнула. Зачем вот она его до такого довела?!       — Матушка, — проговорил Любомир. — Радомил парень славный, это правда. Но раз не лежит у сестрицы душа к замужеству — не надо её через колено ломать. Ничего хорошего из этого не выйдет. И её несчастной сделаете, и самим потом горько будет.       — А ты, значит, на её стороне и мятеж её оправдываешь? — горько покачала головой княгиня.       — Я просто не хочу, чтобы её сломали и несчастной сделали, вот и всё, — сказал Любомир с жёсткими искорками в глазах.       — Да ведь мы с отцом только блага ей желаем! — воскликнула Здерада.       — Вы своё благо ей навязать пытаетесь, а у неё к другому сердце лежит, — упрямо возразил сын.       — Ну-ка, ну-ка, и к чему это у неё сердце лежит? — прищурилась княгиня.       — Ты, матушка, сама и так всё знаешь, что об этом говорить? — ответил Любомир. — Давай-ка лучше вещи ей соберём. Ты лучше знаешь, что ей может понадобиться — может, сложишь?       — Потом сложим, — отмахнулась Здерада, которая всё ещё надеялась переубедить супруга. А сбор вещей ей сердце надрывал — вроде как дочку от себя отрезала.       — Матушка, так ведь ей переодеться во что-то надо, — настаивал Любомир. — Ну, хоть бельишко какое-нибудь и что-то из одёжи дай! Мы с охоты грязные приехали, не будет же она так во всём этом и ходить!       Княгиня с тяжким вздохом поднялась и стала рыться в сундуках. Набрав стопку чистого белья, она связала её в один узелок, а во второй стала собирать верхнее платье. Предметы мужской одежды, которые Всеслава часто носила, она избегала брать и намеренно складывала только всё женское.       — Вот, пусть переодевается, — сказала она.       Любомир глянул на выбор матери, покачал головой.       — Ладно, я ей из своего что-нибудь соберу, — сказал он. — Ей моя одёжа впору.       Узлы он, правда, взял — авось, и это пригодится, не отказываться же.       Князь только на следующий день согласился поговорить. Он был уже трезв, хотя похмелье до конца не прошло. Но тянуть с этим делом до бесконечности тоже было нельзя, княгиня хотела поскорее вернуть дочь домой, потому и не стала дожидаться более благоприятного расположения духа у мужа. Да и подозревала она, что особых улучшений ждать вряд ли стоило.       — Владилушка, — заговорила она с князем вкрадчиво, ласково. — Ну что ж ты с дочкой так? Как же можно было её выгнать-то? Как же она жить-то теперь будет?       Князь блеснул колкими, холодными и угрюмыми искорками в глазах.       — Как дальше жить, ей раньше думать надо было. И не творить всего того, что она творила. Нет у неё ни уважения ко мне, ни благодарности. Кормил её, поил, учил! Всем её хотелкам потакал, все причуды исполнял! И вот как она меня за всё отблагодарила! На, мол, батюшка, кушай, не подавись! И плевать она на меня хотела. Ну что ж, коли ей на меня плевать — пусть живёт, как хочет, только без моего участия и моей помощи. Нет, мать, всё. Долго я её выкрутасы терпел — терпелка моя кончилась. Замуж по-хорошему не захотела — дальше я её кормить не стану, дуру великовозрастную. Пусть сама живёт, как знает.       — Владилушка, ну нельзя же так! — заламывая руки, взмолилась Здерада. — Как ты можешь дитя своё взять и отрезать от себя? Холил, лелеял — а тут взял и вышвырнул?! И как сердце-то твоё отцовское не дрогнуло!       — Сердце моё отцовское она давным-давно растоптала, — жёстко, непримиримо ответил князь. — Нету у меня больше сердца. Кончилось. Всё, мать, ступай, ни к чему из пустого в порожнее переливать, решения своего я не переменю.       — Ох, Владилушка... А ведь норовом-то дочка в тебя пошла, — тяжко вздохнула княгиня. — Вся в тебя, отец! Такая же упрямая...       — Коли девка упряма — не выйдет из неё толку, — хмыкнул Владила. — Даже сыновья себе такого позволять не должны! Нет, мать, и не проси, не ходатайствуй за неё. Я всё решил. Не захотела она по добру жить, мою заботу о ней под ноги швырнула и растоптала — пусть сама о себе заботится, как может. Ступай, ступай. Всё, недосуг мне, дела ждут.       И князь взмахом руки показал Здераде на дверь.       Холодным тяжким камнем отчаяния повис разговор этот на сердце княгини, и ныло оно, болело, плакало. Не знала она, что делать, как быть теперь... И вдруг в покои к ней попросил дозволения зайти княжич Радомил. Удивилась княгиня: о чём тот хотел с ней поговорить? Ведь со свадьбой всё кончено было... Но она велела впустить юношу.       — Здерада Мирославовна! — сказал тот, поклонившись. — Я с твоими детьми, Всеславой и Любомиром, на крови побратался, названный брат я им теперь. И выходит, что и тебе я через них родным стал, госпожа. Вот и хочу у тебя спросить: примешь ли ты меня названным сыном? Я решил здесь остаться и на службу к государю Владиле Немировичу попроситься. Домой мне ходу нет, не будет отец рад исходу дела с моей женитьбой, которая не состоялась... Как думаешь, примет меня князь-батюшка?       Смотрела княгиня на этого светловолосого, светлоглазого юношу и понимала: а ведь даже внешне он на её детей похож, и впрямь как младший брат Всеславы и Любомира. Признаться, по сердцу пришёлся ей этот мальчик, и очень она хотела бы, чтобы у них с Всеславой всё сложилось, но... Увы, не судьба. Понравилось ей и то, что он пришёл просить её материнского совета, с сыновней лаской да почтением разговаривал. Улыбнулась княгиня:       — Скажу тебе так: по душе ты мне пришёлся, была бы я рада такого сыночка иметь, как ты... Иди, дитятко, поцелую тебя...       Радомил склонился к ней, и княгиня облобызала его в обе щеки и в лоб.       — Даю тебе своё материнское благословение, служи, коли князь примет. Не в духе он нынче, правда... Ты попозже к нему подойди с просьбой своей.       — Так ведь уезжать мы собираемся, — сказал княжич. — Вернее, Будило и все остальные, кто со мной прибыл. Завтра уж отбываем... А я подумал-подумал и решил: не поеду домой. Останусь тут, у вас. Любо мне здесь.       — Ну, ступай, — кивнула Здерада. — Авось, примет тебя.       От этого немного согрелось её сердце, и была она рада, что Радомил остаётся — не мужем дочери, так хоть сыном названным. Молилась она, чтоб муж смилостивился и княжича оставил при себе — хоть какая-то радость. Юноша этот, как лучик солнечный, глазами своими ясными душу Здерады согрел. Хороший сыночек, очень хороший...       Владила просьбе Радомила удивился, спросил:       — А чего остаться решил?       Тот ответил с поклоном:       — Любо мне здесь, государь Владила Немирович. Хочу быть тебе полезным.       — А отцу своему, что же, полезным быть не хочешь? — усмехнулся князь.       Юноша смутился.       — Батюшка не обрадуется мне, когда вернусь. Чувствую, в родной земле не сложится у меня жизнь, тут хочу счастья попытать. И рад буду, коли примешь меня в дружину, государь!       Князь откашлялся, задумался.       — Ты, конечно, братанием своим ко мне в сыновья названные хитро пролез, паренёк... Но, признаться, по сердцу ты мне. Так и быть, оставайся. В младшую дружину пока определю тебя, а как там дальше пойдёт — смотря по усердию твоему. Всё от тебя зависеть будет.       — Благодарю, государь Владила Немирович! — воскликнул княжич радостно. — Буду верой-правдой тебе служить!       С отъездом гостей угромских не всё гладко вышло: хотел Будило княжича увезти силой, чтоб отцу вернуть, но Владила во главе вооружённого отряда сам прибыл на пристань и велел угромцам Радомила оставить.       — Он мне не заложник и не раб, он мне названный сын теперь, — объявил он. — А сын может оставаться у отца, коли пожелает, и никто ему этого запретить не может. Плывите, гости угромские, доброго вам пути. А Радомил Драгутич здесь останется. — И махнул рукой княжичу, которого удерживали двое угромцев: — Иди сюда, сынок. Пустите его!       Цепкая хватка разжалась, и княжич по сходням выскочил из ладьи на берег. Один из дружинников взял его к себе на коня.       Всеслава же, прожив несколько дней у Чернавы, задумалась, как ей дальше быть. Сидеть на шее у брата она не хотела, хотя Любомир был готов заботиться о ней вместо отца. Но не таков был независимый нрав княжны, чтобы стать брату обузой и сидеть сложа руки. Когда Любомир заглянул к ним с Чернавой, чтоб сестру проведать, она сказала:       — Слушай, братец, как бы мне на ратную службу пойти? Можешь это устроить?       — На ратную службу? — удивился тот. — Сестрица, ты, конечно, боец отличный, руку твою я на себе испытывал, но чтоб именно постоянную службу нести — сможешь ли ты? И зачем тебе это?       — Видишь ли, не по душе мне бездельничать, — сказала Всеслава. — Заниматься надо чем-то. Вон, у Чернавы дело своё есть, она людей лечит, пользу приносит, а я что? Небо коптить попусту должна? Ну, не сложилось у меня с замужеством и не сложится уже, в глазах отца я как женщина не состоялась. Ну, а коли у меня женское предназначение исполнить не вышло, пойду по другой стезе. У меня всё для этого есть.       — Не знаю, не знаю, сестрица, — сомневался Любомир. — Я, конечно, слыхал былины всякие про девиц-воительниц, удалых богатырш-поляниц, но это в древности такие были, наверно... Нет, сестрица, ты не хмурься! Ты во всех отношениях — удалая богатырша, но тревожно мне ведь за тебя! Дело ратное — опасное. Не хотелось бы тебя опасности подвергать, уберечь хотелось бы! Да и Чернава Евтихиевна тоже за тебя переживать станет.       — У меня, братец, рубашка чудесная есть, Чернавушка её вышила, — сказала Всеслава. — И я уже убедилась, что действует её защита, ещё как действует. Думаешь, на той охоте, когда медведя я топором зарубила, откуда силушка у меня взялась да быстрота? То — чудо-рубашки заслуга. Она меня и от погибели уберегла, и зверя добыть помогла. Так что ни тебе, ни Чернавушке за меня бояться не надо. Покуда рубашка на мне — ничего мне не грозит. А службу я потяну, я её и так почти всю знаю — что, куда и как. В дружине я бываю, знаю, какие там порядки. Оружием владею, силы и выносливости мне не занимать. И за себя постою. Только мне бы такую службу, чтобы с Чернавушкой иметь возможность видеться. И не в личную дружину отца: он сам велел ему на глаза не попадаться.       — Это тебе тогда в нашу крепость надо, в рать городскую, — подумав, сказал Любомир. — Время пока мирное, так что служба не особо опасная, можно договориться об увольнениях домой для тебя — скажем, раз в седмицу. Или в две. Ну, или как разрешат... А если враг какой нападёт — ну, тут уж, конечно, сражаться придётся, город защищать. Я могу посодействовать — с начальником крепости, воеводой Выйбором Карашаевичем, я хорошо знаком... Он был моим наставником по ратному делу — ещё до того, как в крепость его поставили начальствовать. Но не знаю, примет ли он тебя, он ведь не мой подчинённый. Приказать ему тебя взять я не смогу. Только как сам решит.       — Братец, ты уж посодействуй, устрой мне с ним встречу, а я сама покажу, на что способна! — попросила Всеслава. — Ну, пойми ты — не хочу я без дела сидеть!       — А чего бы мирное дело не найти, сестрица, а? Почему на ратную службу-то? — опять попытался отговорить её Любомир.       — А какое мирное дело? — хмыкнула княжна. — Не могу ж я ремеслом заниматься, им же владеть надо — горшки какие-нибудь лепить, доски стругать, сапоги тачать... Ничего из этого я ведь не умею. У Чернавушки, вон, дар есть целительный — это и есть её ремесло, которым она живёт. А я ничего, кроме ратного дела, и не знаю. Шить? Нет, швея я плохая, матушкины уроки рукоделия прогуливала... Сам знаешь, я с детства иголке швейной да светёлке девичьей коня верного, меч острый да лук со стрелами предпочитала. А чем ещё мирным заняться, я не представляю. А делать надо то, что умеешь лучше всего — так я считаю.       — Ну, ты могла бы Чернаве Евтихиевне помогать — людям соль целительную раздавать, — подумав, предложил Любомир. — Чтобы просто крупинку соли человеку дать, никаким даром обладать не нужно. И делом полезным будешь занята, и с Чернавой Евтихиевной расставаться не придётся. Наоборот, вместе будете людям помогать.       — Дело-то, может, сие и полезное, да уж чересчур простое, — покачала головой Всеслава. — С ним и дитя трёхлетнее справится. Нет, обижаешь, братец, совсем-то уж за немощную неумёху меня не держи... Я в том смысле, что для него вообще никакими умениями обладать не нужно. А мне хотелось бы себе применение достойное найти — сообразно тем навыкам, которыми я владею.       — Ох, зараза ты ещё та, сестрица, — усмехнулся Любомир, качая головой. — Вечно лезешь куда-то... Ладно, устрою тебе встречу — но и только. А добиться, чтоб он тебя взял — это уж ты сама старайся. Но сперва тебе надо облачение воинское подобрать, чтоб на ту встречу идти в подобающем виде.       — И туда «подобающий вид» требуется? — не удержалась от смеха княжна.       — Думаю, такой вид тебе будет больше по душе, чем наряды блестящие да косы накладные, — хмыкнул брат.       Чернава в это время занималась лечением хворых, и беседа эта проходила без неё. Когда она вернулась домой, Любомир уже уезжал, а Всеслава провожала его, стоя на крыльце.       — Здравствуй, Чернава Евтихиевна, — садясь на коня, сказал княжич и поклонился с седла. — И до свиданья.       И, махнув сестре рукой, ускакал. Усталой Чернаве подали ужин, а Всеслава не была голодна, но вместе с нею за стол села просто так, чтобы ею любоваться.       — Что так смотришь, Всеславушка? — смущённо улыбнулась кудесница.       — Красивая ты, вот и смотрю, — сказала та, не сводя с неё пристально-ласкового взора. — Глаза ты мои услаждаешь, горлинка, не могу тобой налюбоваться.       — Ты хоть кушай, что сидеть-то просто так? — Чернава подвинула ей блюдо пирогов.       — Сыта я, голубка. — Всеслава наполнила кубок мёдом, плеснула пару капель зелья, отпила глоток. — Ты сама кушай, силы восстанавливай.       Княжна дождалась, когда Чернава закончит ужин и слуги уберут со стола, и только потом сказала:       — Горлинка, я тут думала, как мне дальше жить, чем заниматься... И решила на ратную службу пойти. Невмоготу мне без дела сидеть. Любомир мне обещал встречу с начальником крепости устроить. Если всё сложится удачно, там и служить стану. Видеться мы с тобою обязательно будем, радость моя.       Чернава от этой новости обмерла и застыла, уронив руки на колени.       — Всеславушка... Зачем? — проронила она, глядя на княжну заблестевшими от солёной влаги глазами. — Зачем тебе в крепость? Чем тебе здесь, со мной, плохо?       Княжна ласково накрыла её руки своими, сжала, а глаза её оставались серьёзными, твёрдыми.       — С тобою мне хорошо, ягодка моя. В объятиях тебя держать, в глазки твои ясные смотреть и губки сладкие целовать — это то, что я люблю больше всего. Но и сидеть просто так, ничего не делая, я не могу. Прогнал меня отец, прежняя жизнь кончилась, надо в новой жизни место себе найти. Никакими мирными ремёслами я не владею, девочкой на побегушках быть не хочу. К ратному делу и рука моя лежит, и душа. Если под крылышком у отца оставаться — надо его воле полностью покоряться, а значит — замуж идти... А этого я, сама знаешь, не могу сделать. Отец меня из-под крыла своего выкинул — надо самой барахтаться, выгребать как-то. Всё, вырос птенчик, оперился, сам летать должен. А коли долю женскую у меня принять не вышло — приму долю воина. Всем, что нужно для этого, я владею. А рубашка твоя чудесная меня сбережёт и мне поможет.       Губы Чернавы подрагивали, ручейки слёз блестели на щеках в свете масляного светильника на опустевшем столе. Всеслава, вжавшись в её пальцы губами, закрыла глаза и застыла так на несколько мгновений, потом проговорила:       — Не плачь, горлинка. Иного пути нет, надо идти по той дорожке, что осталась. Выбрав непокорность отцу, я лишилась его опеки, но понимала, что такому исходу — рано или поздно быть. Терпение отца не вечное. Дочка ему досталась своевольная, вот и не смог он с ней совладать. Я сделала выбор, милая, а у всякого выбора есть последствия... Надо их принимать. Не плачь, родная, не плачь... Такая доля мне милей и ближе, чем та, которую мне готовили родители, считая это благом для меня. А самое главное — у меня есть ты и любовь твоя. И покуда у меня это есть, всё прочее я одолею. Мы с тобой, голубка, одолеем. Иди ко мне...       Чернава уселась к ней на колени, оплела отчаянными объятиями и покрыла светлое, волевое лицо княжны поцелуями. Вертелась в голове откуда-то взявшаяся мысль: не удержать сокола на привязи, он в небо вольное рвётся. Отнюдь не горлицей кроткой была её любимая Всеслава, не голубкой ласковой и робкой, орлиные у неё крылья. И полёт орлиный. Смотрела Чернава на руку её, лежавшую на столе — и рука не девичья совсем. Закатанный рукав рубашки открывал сильное предплечье с проступающими под кожей жилками и золотистым пушком, кисть — большая и крепкая, развившаяся от усердных упражнений с оружием. Чуть меньше, чем у брата, но собственная рука Чернавы по сравнению с ней казалась детской. Плечи, которые кудесница обнимала, были наполнены упругой силой, а в прямой гордой осанке сквозила воинская твёрдость и несгибаемость. Её объятия — могучие и неукротимые, подхватывающие Чернаву легко, как пушинку, а самые любимые на свете глаза — те самые, что одним лишь взглядом овладевали ею — не были очами покорной и мягкой девушки, послушной дочки. Такого сокола не всякий отец удержит, не всякому родителю хватит мудрости понять, что у птицы этой — своя воля, своя судьба, нельзя ей крылья подрезать и калечить. Надо её уважать и любить такой как есть — свободной.       — Всеславушка, сокол ясный мой, — то ли стон, то ли причитание сорвалось с губ кудесницы. — Зачем ты от меня улетаешь? Мой дом тебе не мил стал? Дворец батюшки твоего тебе против воли покинуть пришлось, а мой кров и мой очаг ты сама оставляешь...       Губы княжны поцелуями осушали ручейки слёз с её щёк.       — Чернавушка, звёздочка, ягодка... Не покидаю я тебя, что ты, милая моя! Не расстанемся мы, будем видеться. И дом твой, тёплый и полный духом твоим ласковым, дорог мне и любим мною, как и ты сама. И возвращаться я сюда буду с радостью, когда со службы отпускать станут. И будут твои объятия для меня ещё драгоценнее, ещё слаще, чем ныне.       Этой ночью они соединились в страстном сиянии древа любви, и ночь эта была долгой, пронзительно-сладкой. Рано утром, когда Чернава ещё дремала, Всеслава поднялась с постели, умылась и перекусила. Небо опять хмурилось, моросил мелкий дождик. Стоя на крыльце, княжна держала в руках меч в богато украшенных ножнах: отныне ему предстояло стать её постоянным спутником. Вынув клинок, она осмотрела его холодную, гладкую поверхность. Остро он был отточен, на совесть. Всеслава попробовала его на руке — золотой пушок на предплечье стальная кромка слизывала, как бритва. Дорогой это был меч, отец ей его подарил, когда княжне исполнилось тринадцать. Матушка тогда заохала, качая головой: мол, что за подарки, она же девица! У брата похожий меч появился годом раньше, в этом он её немного обошёл, но княжна после сравняла счёт. И в науках брату не уступала, и в успехах в ратном деле.       Послышался стук копыт: во двор въехал Любомир.       — Ну что, сестрица, готова? Облачение я тебе кое-какое подобрал, надо примерить. А потом — к начальнику крепости.       — Готова, — кивнула Всеслава. — На коня сесть только.       Коня она велела слуге оседлать к утру, чтоб никаких задержек не возникло. Её поручение было исполнено в точности, и княжна, накинув плащ и поправив шапку, вскочила в седло. Меч висел у неё на поясе.       Они приехали в гридню, где в этот ранний час уже кипела жизнь. В ряды гридей — свою личную гвардию — князь отбирал только самых могучих и рослых воинов, и облачение у них было соответствующих, весьма внушительных размеров. На оружейном складе Любомиру пришлось порыться, прежде чем он смог найти для Всеславы не слишком большую кольчугу с пластинами на груди и спине, наручи и шлем с бармицей. Толстый стёганый подкольчужник пришёлся весьма кстати, существенно увеличив размеры туловища княжны.       — Ну, вроде хорошо всё село, — окидывая сестру взглядом, сказал он.       — Пойдёт, — кивнула княжна.       Дружинник, заведовавший оружейным складом, полюбопытствовал:       — Всеслава Владилична служить, что ли, собралась?       — Так точно, — усмехнулась княжна.       — О как! С чего это вдруг?       Всеслава прищурилась насмешливо:       — Со свадьбой не сложилось. Мне уж скоро двадцать — куда меня, старую деву, девать? Женихам я не нужна — может, в войске пригожусь.       О своей нелёгкой доле она говорила с колючей, стальной искоркой усмешки во взгляде. Не плакала, не сетовала, а холодно посмеивалась. Под всеми слоями воинского облачения к её телу ласково льнула Чернавушкина рубашка, и она почти не чувствовала веса своих доспехов, а потому в седло взлетела птицей, с упругой пружинистой лёгкостью.       Крепость стояла на господствующей высоте, над рекой. Башни у неё были сложены из камня, а стены — из мощных брёвен. Любомир сказал стражникам, что у него договорённость с начальником, и их с княжной пропустили.       Выйбор Карашаевич, огромный, как медведь, чернобородый человек с большой лобастой головой, покрытой короткими волосами с проседью, окинул княжну взглядом пронзительно-голубых глаз. Его щёку и бровь пересекал наискосок шрам.       — Знаю, кто такова. Здрава будь, Всеслава Владилична. Значит, служить желаешь?       — Так точно.       — О тебе я наслышан. — Его ручища опустилась на плечо княжны с тяжестью огромного бревна. — Но хотел бы своими глазами посмотреть на тебя в деле. Брата твоего я сам учил и знаю его руку, а вот тебя видеть не довелось. Тебя другие наставники учили.       Они вышли на крепостной двор. Там стояли деревянные мишени для стрельбы из лука — тяжёлые щиты, сколоченные из толстых досок, шершавые и рябые, истыканные стрелами.       — Хотел бы я глянуть на твой знаменитый бросок топора, который медведю череп пополам раскалывает, — усмехнулся начальник крепости. — Слухами земля, как говорится, полнится... Но мало ли, что люди болтают! Посмотреть своими глазами хочу. Дайте ей самый большой топор.       Могучий бородатый воин поднёс княжне серьёзного размера секиру. Протягивая, усмехнулся:       — Осторожно, княжна. На ногу уронишь — мало не покажется.       Всеслава протянула руки и приняла оружие. Не уронила: тугая, весёлая сила струилась по мышцам, согретым рубашкой. Топор как топор... Ну да, не пушинка, конечно, но и не тяжелее плотницкого или охотничьего. Хотя размерчик, конечно, впечатлял: ширины лезвия хватило бы, чтобы с одного удара обезглавить не то что человека — коня. Древко было укороченным, что делало это оружие пригодным для метания.       Выйбор Карашаевич внимательным, цепким взглядом наблюдал и оценивал, как княжна управлялась с топором. Обычная девушка его и в руках бы не удержала, а Всеслава и не дрогнула, словно палочку лёгкую взяла. От неё требовалось метнуть топор в мишень, желательно, попав в серёдку деревянного щита.       Всеслава мысленно попросила рубашку помочь ей. Упругая сила окутывала всё её туловище и затекала даже в ноги. Она упражнялась в метании ножей и топоров, хотя таким большим ей не доводилось орудовать. Прочно установив ноги в стойку для броска, она набрала в грудь воздух, который показался ей горячим... Или это тепло рубашки его нагревало?       Замах — бросок — удар! Несколько раз перевернувшись в воздухе, топор вонзился в самую середину щита и расколол его пополам. А ведь доски были крепкие, совсем не трухлявые!       Начальник крепости приподнял бровь. Человеком он был немногословным, лицо у него слабо отражало чувства, и надо было сильно постараться, чтобы вызвать у него такое движение лицевых мышц. А топор не только мишень расколол, но и вонзился в бревенчатую стену за ней так глубоко и крепко, что могучая рука Выйбора Карашаевича не сразу смогла его выдернуть. С кряхтением и натугой он всё-таки вытащил его, посмотрел на прорубленный след в стене, сунул в него палец, хмыкнул.       — А ты точно медведю только череп раскроила, а не всю тушу от лба до хвоста разрубила, Всеслава Владилична? — усмехнулся он.       — Топорик тогда поменьше был, — ответила та. — Испытай меня ещё, Выйбор Карашаевич. Покажу всё, что умею.       — Вон с ним, — начальник кивнул на воина, поднёсшего топор, — на мечах сразись.       Воин, видевший бросок, уже не усмехался. Они с Всеславой вышли друг против друга, клинки с лязгом вылетели из ножен и ударились. Не дрогнула княжна, отбивала все мощные удары, двигалась быстро и неутомимо. Её противник-богатырь начинал поединок вполсилы, с сомнением, но вскоре ему пришлось прикладывать всю свою мощь, чтобы отбиваться. Против него будто не девушка сражалась, а витязь вдвое больших размеров, чем он сам. Она так на него наседала, так теснила, что в итоге припёрла к стенке, приставив меч к горлу.       — Хорош! — остановил поединок начальник крепости, подняв руку. — Довольно.       — Ещё испытания будут? — повернулась к нему княжна, не спеша убирать меч в ножны.       — Сам против тебя встану, — сказал Выйбор Карашаевич, решительно обнажая клинок и надвигаясь на девушку.       Любомир с некоторым беспокойством кашлянул. Учителя своего он знал: тот медведя мог голыми руками задушить, а уж в бою ему равных не было. Если сам решил силушки Всеславиной попытать — значит, заинтересовался не на шутку.       Спокойно и мужественно приняла княжна вызов столь матёрого воина — по крайней мере, в её лице ничто не дрогнуло. Тот её не щадил, так как уже увидел, на что она способна, поэтому обрушил первый удар в полную силу. «Помоги мне, рубашечка», — мысленно попросила княжна.       Непросто ей пришлось — намного сложнее, чем с Яровидом сражаться. Яровид был тоже воином отменным, но этот медведь чернобородый — просто зверюга. Конечно, он не собирался её убивать, но наносил такие удары, против которых и самый могучий витязь не устоял бы. Но Всеслава будто наперёд знала, куда он будет бить, и её меч неизменно встречал его клинок, несокрушимо отбивая нападение. По телу будто огонь струился, оно стало лёгким и подвижным, неутомимым, точно из стали выкованным. Правое плечо и грудные мышцы гудели от неистовой работы, но тепло рубашки смывало усталость.       — Ладно, вижу, могёшь, — сам прекратил бой Выйбор Карашаевич.       Он отошёл и остановился около Любомира, наблюдавшего за схваткой. Кивнув в сторону Всеславы, которая тоже вложила меч в ножны, сказал:       — Я её точно не учил. Но как будто моя собственная рука над ней поработала. Ты с ней сам занимался?       — Я от неё только огребал, — засмеялся княжич. — Учить мне её нечему. Впору самому у неё учиться.       — Ладно, ещё одно испытание — и хорош, — сказал начальник крепости.       Всеславе дали тяжёлое копьё, щит и велели сесть в седло. Наконечник с копья был снят и у неё, и у дружинника, с которым ей предстояло сшибиться. Кто кого выбьет из седла? Они разъехались по разным концам крепостного двора и по команде ринулись друг на друга.       Грохот, треск... Тепло рубашки окружило Всеславу облаком, захватывая в своё пространство и щит, и копьё противника просто сломалось, а сам он не удержался в седле. Всеслава подняла копьё острием вверх и подъехала к брату с начальником крепости.       — Я ещё из лука стрелять умею. Показать?       — Да понятно, что умеешь, — хмыкнул бывший учитель её брата. И сказал Любомиру: — Ладно, беру твою сестрицу. Пусть служит. — И кивнул Всеславе: — Завтра приезжай, служба для тебя найдётся.       Всеслава познакомилась с крепостью изнутри и со своими служебными обязанностями. Обязанности назывались «что прикажут, то и делай». Прикажут нести караульную службу на крепостной стене в любую погоду — неси; велят работать на кухне — работай; пошлют торговые ряды на рынке охранять — станешь и это делать; скажут стоять в оцеплении на главной площади во время казни каких-нибудь преступников — пойдёшь стоять; коли отправят пожар где-нибудь в городе тушить — будешь тушить. Ну а если враг на город напал — сражайся! Словом, городская рать занималась защитой города и поддержанием порядка и безопасности в нём. Всеславе предстояло стать пока рядовой ратницей. Повышение по службе предусматривалось — смотря по успехам и усердию. Начальник крепости пообещал отвести ей для сна отдельную каморку, чтобы Всеслава не ночевала вместе с мужчинами; об этом его попросил Любомир, желавший избавить сестру от известных неудобств.       Когда они ехали домой, Любомир был задумчив и молчалив. Всеслава спросила:       — Чего притих, братец?       — Я, признаться, надеялся, что тебя не возьмут, — сознался тот. — И ты эту затею со службой оставишь. Но, похоже, ты не на шутку за это взялась... Ладно ещё, сейчас мир, а ежели война?       — А куда мне деваться, брат, куда деваться?! — воскликнула княжна. — Кончилось беззаботное житьё. У меня был выбор: или подчиниться отцу, переломив себя и потеряв Чернавушку, или... вот так. Я выбрала второе.       Проснувшись утром, Чернава не обнаружила рядом в постели княжну — только вмятина на подушке от её головы осталась. Сердце заныло, серокрылой птицей накрыла его тоска и тревога. Оружия Всеславы на стене не было — значит, взяла с собой... Вот зачем, зачем ей понадобилась эта служба? Как хорошо они жили вместе эти дни... Считанные дни длилось их счастье. Как чудесно было возвращаться, а Всеслава — дома! Впрочем, после изгнания из дворца все обыкновенные, привычные занятия и дела княжны прекратились, осталось только катание верхом, а ей, вероятно, было этого мало. Затосковала она, заскучала. Ей нужна была деятельность. Да, сокола в четырёх стенах да около домашнего очага не удержишь, в поднебесье он кружить стремится, только лишь иногда прилетая на руку. Чернаве скучать было некогда, у неё — больные, которым то и дело требовалась помощь, а вот что оставалось Всеславе, по своей природе деятельной и неугомонной? Во дворце у неё была куча дел: она и науками занималась, и ратными упражнениями, и на отцовских совещаниях присутствовала, государственными делами интересуясь. При княжеском дворце действовала единственная в Черноозёрске школа для детей дружинников и княжеских вельмож, и Всеслава, сама пройдя курс наук, занималась там преподаванием — учила детей грамоте, письму, математике, еладийскому языку. Сейчас, когда путь во дворец ей закрылся, всё это стало недоступно. Чтобы зарабатывать частными уроками, нужно было брать разрешение на такую деятельность у князя и платить налог со своего дохода, но как его взять, если на приём к государю уже не попасть? Уж возможность преподавания-то отец мог бы княжне и оставить, но нет, Владила упёрся: во дворец — ни ногой, чтоб духу её там не было! Всеслава стала отрезанным ломтём, сиротой при живых родителях, и возврата к прежней жизни не было.       Так сложилось, что женщина должна была находиться под опекой мужчины: отца, мужа, брата, иных родичей мужского пола. Всеслава, отказавшись перейти из-под отцовского крылышка в дом мужа, осталась без чьего-либо покровительства вообще, хотя Любомир был готов взять на себя заботу о ней. Но гордой Всеславе хотелось самостоятельности, не желала она зависеть от брата. От Любомира, которому она и синяки ставила, и тумаки отвешивала, да и вообще превосходила его во многих отношениях, — теперь зависеть? Ну уж нет. Чернава робко заикнулась о том, что всё, чем она владеет, принадлежит теперь и Всеславе, но нахлебницей у возлюбленной княжна становиться тем более не хотела. Да, Чернава преуспела, колдовской и целительской службой у князя заработав на собственный дом, да и сейчас не бедствовала, имея с врачевания кое-какой доход и находясь на княжеском довольствии; всё это она была от всего сердца готова разделить с Всеславой, но ту такое положение не устраивало.       Вот и остался ей путь воина.       В первой половине дня Чернава ездила к больным на дом (как правило, платёжеспособным людям, вознаграждавшим её за помощь), а после обеда принимала в лечебнице при княжеском дворце. Туда шли малоимущие хворые. Если они могли отблагодарить каким-то подношением за лечение — хорошо, а нет — так и не надо. Это считалось княжеской благотворительностью. Промотавшись по вызовам всё утро и приехав домой обедать, Чернава надеялась, что Всеслава уже всё-таки дома, но той ещё не было. Вздохнув, целительница села за стол.       Она уже заканчивала обед, когда во дворе послышался стук копыт. Сердце ёкнуло, руки дрогнули, Чернава уронила остатки пирожка и встала. Звук шагов на ступеньках крыльца — и голоса в сенях:       — Ладно, сестрица, я за тобой заеду утром. Провожу.       — Увидимся, брат. На обед не останешься?       — Нет, Всеслава, благодарствую. Дела.       — Ну, дело твоё, было бы предложено.       — Свидимся утром, сестрица.       Чернава стояла на ногах, когда дверь открылась и Всеслава вошла — уже в кольчуге и наручах, а в руке несла шлем. Стряхнув с плеч плащ, она повесила его на крючок.       — Здравствуй, Чернавушка... Не стала тебя утром будить.       Княжна положила шлем на лавку у окна и подошла к Чернаве, завладела её задрожавшими руками, ласково сжала.       — Меня приняли на службу, ягодка. С завтрашнего утра приступаю.       В груди разлился тоскливый холод, Чернава закрыла глаза. Тёплые губы Всеславы нежно защекотали её щёки, ресницы, лоб.       — Ну, ну, горлинка... Не горюй.       Объятия княжны сомкнулись. Непривычно и неуютно до пронзительной тоски в груди было ощущать холод и твёрдость её доспехов, они отдаляли Всеславу, прокладывали между ними преграду из чужой, жёсткой и безжалостной стали. Чернава робко коснулась ладонями её покрытых кольчугой плеч.       — Всеславушка... Только рубашку не снимай, — рыдающим шёпотом выговорила она.       — Конечно, ягодка. Без неё — никуда, — пообещала Всеслава, прижимая её к себе и щекоча поцелуями висок и ухо. — Она меня спасла на охоте и сегодня здорово помогла. Благодарю тебя за неё, моя родная кудесница. — И со смешком добавила: — Ладно, надо весь этот «надлежащий вид» пока снять.       Всеслава расстегнула ремешки наручей и сняла их, положив рядом со шлемом, повесила оружие на стену, освободилась от кольчуги и толстой стёганой куртки под ней.       — Вот это мне больше по душе, чем дурацкий наряд и накладная коса, — усмехнулась она. — Ладно... Что у нас на обед?       — Садись, Всеславушка, — смахнув слёзы, сказала Чернава. — Кушай, всё очень вкусно. Пироги с мясом, луком и рубленой печёнкой прекрасны... Рыба в сухарях, запечённая ломтями, очень удалась... Ещё пшенная каша с куриным мясом. А из сладкого — творожники с мёдом.       — Теперь я только дома в увольнении такие яства попробую, — со смешком сказала Всеслава. — В крепости кормят хоть и сытно, но всё ж попроще. Сладостей там точно нет.       Чернаве до слёз не хотелось покидать её, терять драгоценные мгновения перед расставанием, но в дворцовой лечебнице ждали больные, она не могла их бросить без помощи. Когда повозка увозила её от Всеславы, она вытирала безостановочно катившиеся по щекам солёные ручейки. Не годилось являться во дворец заплаканной, но она ничего с собой поделать не могла.       После приёма больных её позвала к себе княгиня Здерада.       — Чернавушка, дай-ка мне соли твоей целебной, — попросила она. — Что-то у меня от тревог да бед сердечко ноет и ноет, болит и болит...       Чернава дала ей крупинку на язык и отсыпала из мешочка немного соли в ларчик, чтобы Здерада могла сама принять целительное средство в любое время, как только понадобится.       — Ох, благодарю тебя, милая... — Княгиня сидела, прикрыв глаза и откинувшись на спинку креслица у рукодельного столика.       Она и впрямь выглядела нездоровой: бледность с желтизной, отёчность, припухшие веки, одышка. По мере действия целительной соли у неё постепенно появлялся румянец, а дыхание выравнивалось.       — Легчает вроде, — проговорила княгиня, открывая глаза. — Благодарю, Чернавушка. Я тебя вот о чём спросить хотела: как там Всеслава? Может, ей надобно что-нибудь? Хорошо, что ты её у себя приютила, дитя моё... Я с князем пыталась говорить, но он ни в какую не хочет её простить и вернуть домой. Вот и извелось сердечко моё, исстрадалось от всего этого...       Чернава вздохнула. Как сказать ей? Как добавить ещё страданий уже измученному сердцу?       — Всё хорошо, матушка-княгиня, — проговорила она. — Всеслава здорова, сыта, одета. Весела, не горюет и тебе велит не огорчаться.       Здерада со вздохом сказала:       — Увидеться бы мне с нею! Сегодня либо завтра съездить к вам...       — Лучше сегодня, государыня, — вырвалось у Чернавы. — Завтра... Завтра Всеслава будет занята.       — Ну, тогда вместе с тобою на повозке и поеду, — поднялась с места Здерада. — Дай-ка мне ещё крупинку, а то чувствую — разволнуюсь, и опять заноет сердечко...       Чернава дала ей вторую целебную частичку. Княгиня решила ехать одна, не беря с собой служанок — лишних глаз и ушей. К повозке они шагали под руку. Подстраиваясь под медленную поступь Здерады, Чернава приговаривала:       — Ничего, ничего, государыня... Не волнуйся. У Всеславы всё хорошо, своими глазами увидишь.       Они с возницей вдвоём помогли княгине сесть в повозку. Когда та остановилась во дворе дома, Чернава сказала вознице:       — Помоги государыне выйти и проводи её в дом.       Тот отозвался: «Слушаю, госпожа!» А она кинулась внутрь на опережение, чтобы проверить, всё ли в порядке.       — Всеслава, твоя матушка приехала! — воскликнула она ещё в сенях.       Княжна сидела за столом перед зеркалом, и сердце Чернавы ёкнуло: что-то знакомое, это уже было! Что-то лежало на столе около зеркала на расстеленной льняной тряпице, и Всеслава быстро завернула это в ткань, положила на печку. Свои доспехи она спрятать уже не успевала: княгиня, поддерживаемая под руку возницей, переступала порог.       — Матушка!       Княжна шагнула родительнице навстречу, приняла её протянутые к ней руки в свои, сжала, и они расцеловались.       — Всеславушка, дитятко... Ох, дитятко моё!       Здерада припала к груди дочери, закрыла глаза, и из-под её зажмуренных век просачивались слёзы. Всеслава обнимала матушку и успокоительно поглаживала.       — Ну, ну, родненькая моя... Что ты, что ты! Видишь же — жива я и здорова, прекрасно устроилась у Чернавушки. Не тужи, не горюй!       — Ох, дитятко, изболелось моё сердечко! — простонала княгиня. — Зачем же ты всё это натворила, зачем батюшку разозлила! Коли б ты послушна была, ничего бы этого не случилось! А теперь... Теперь и не знаю, как быть нам!       Княжна усадила родительницу к столу, налила ей воды в кубок. Та сделала пару глотков, смочила виски и лоб, увлажнила платок и утёрла слёзы.       — Я с отцом говорила, он на своём стоит, — принялась она рассказывать. — Не велел тебе даже в училище появляться. Я ему: «А кто детей учить станет, Всеславушка же лучшая учительница!» А он: «И без неё есть кому учить». Ох, доченька, горе, горе горькое! Одно радует: Радомил решил у нас остаться. Сыном названным меня попросил его к себе принять... Я благословила... В дружину к князю попросился, тот его взял. Ну, вот чем он тебе не понравился, Всеславушка, чем?! Чего бы за него замуж не пойти? Такой хороший, такой славный! Золотой, просто золотой мальчик! Что ж ты выкаблучиваться стала, строптивица?! Чего ж тебе ещё надо-то?!       Всеслава молчала, слушая эти упрёки. Чернава поймала её взгляд, показывавший на доспехи: мол, спрячь незаметно. Княгиня сидела к ним спиной, и кудесница осторожно забрала сначала шлем, потом попыталась сгрести в охапку кольчугу и наручи, но всё это оказалось слишком увесистым. Чернава чувствовала, что руки не могут удержать сразу всё защитное снаряжение, попробовала унести шлем на голове, но вышло только хуже. Со стальным звоном упали сначала наручи, а потом перекинутая через руку кольчуга соскользнула и тоже брякнулась на пол, всем своим почти полупудовым весом отдавив ногу кудесницы. (Вес кольчуги — 6-7 кг, прим. авт). Чернава зашипела от боли и опустилась на лавку, Всеслава провела по лицу ладонью.       — Это что такое, Всеславушка? — обернулась княгиня. — Зачем тебе доспехи?       — Матушка, это... Это так, для ратных упражнений, — сказала княжна. — Я ими продолжаю заниматься.       Здерада покачала головой.       — Ох, ну вот зачем тебе всё это? Занималась бы делами девичьими, как все...       Всеслава встала, подошла к Чернаве, которая всё ещё растирала ушибленную кольчугой ногу.       — Чернавушка, — проговорила она, опускаясь на колено и нежно завладевая ногой девушки. — Ну вот, ножку ушибла... Надо было осторожнее, не всё сразу тащить, а по одной вещи... Это ж не шёлк да бархат, а сталь.       Чернава для ускорения снятия боли сама приняла крупинку соли. Не надо было вообще ничего трогать, этими перепрятываниями внимание княгини к доспехам, наоборот, только притянулось. Сидела же она к ним спиной, может, за разговорами так и не заметила бы...       — А Годунка-то с Любушей! — горестно вздохнула Здерада. — Всё спрашивают, где сестрица Всеслава, куда она девалась... Не говорю им пока правду.       — И правильно, матушка, не надо, — сказала княжна, хмурясь. — Ни к чему сестрёнкам знать, что их батюшка способен на такое... А то будут бояться и думать, что он и их может выгнать за какую-нибудь провинность.       — Ох, да нет, что ты! — замахала руками княгиня. — Князь их и пальцем не тронет, малышки ведь они ещё совсем!       — Но бояться отца им это не помешает. Мало ли, что они могут себе вообразить. — Всеслава, убедившись, что с ногой Чернавы уже всё в порядке, вернулась за стол к родительнице. — Если что, говори им, что я в гости к каким-нибудь родичам уехала.       — Так и говорю, — вздохнула Здерада. — Всего ли тебе хватает, доченька? Может, одёжки ещё какой прислать? Или чего-нибудь ещё?       — Всего мне хватает, матушка, ничего не надобно. — Всеслава с грустноватой улыбкой сжала её руку и поглаживала.       — Я тут... — Здерада порылась в карманах, извлекла маленький кошелёчек, положила на стол перед дочерью. — Вот, на нужды всякие, коли что понадобится.       — Матушка, вот это лишнее, — нахмурилась княжна, отодвигая деньги. — Забери назад, не надо.       Та опять придвинула кошелёчек:       — Нет уж, дитятко, возьми, так моему сердцу спокойнее будет, коли буду знать, что ты ни в чём не нуждаешься!       — Да я и так не нуждаюсь, родная моя, — заверила Всеслава.       — Возьми, тебе говорят! — настаивала Здерада. — Хочешь, чтобы сердечко у матери болело?       — Матушка, сердечко твоё мне дороже всего на свете, — вздохнула Всеслава.       Она сдалась и оставила кошелёчек лежать на столе. Княгиня ещё повздыхала, осыпая дочь упрёками в непокорности, приведшей к таким плачевным последствиям, а та только слушала с усталым терпением и ничего не возражала в ответ. Наконец родительница засобиралась домой: час был уже поздний.       — Чернавушка, съезди, проводи матушку до дворца, — попросила Всеслава.       Та и без просьбы это сделала бы, но её беспокоило зеркало на столе и свёрток на печке. Всё это было очень похоже на тот день в лесном домике, и Чернава вопросительно-тревожным взглядом показала сначала на зеркало, потом на печку. Всеслава только улыбнулась, глядя всё так же задумчиво и грустновато. Изнывая от тревоги и оборачиваясь, Чернава повела княгиню к повозке.       Здерада вернулась в свои покои, и Чернава, убедившись, что самочувствие княгини в порядке, поскорее поехала домой. Её донимали нехорошие предчувствия, и она просила возницу ехать шибче.       Наконец повозка остановилась, и её башмачки почти полетели по посыпанной песком дорожке к крыльцу, рука толкнула дверь, а сердце в груди оборвалось: в доме слышалось щёлканье ножниц. Не успела...       Всеслава перед зеркалом стригла себе волосы, подцепляя их расчёской. Один пучок на темени был перевязан ниткой, его она не трогала. Золотистые пряди, успевшие хорошо отрасти красивой и пышной, волнистой шапочкой, падали и ей на плечи, и на стол, и на лавку, и на пол, а её рука с ножницами работала спокойно, уверенно и беспощадно.       — Всеславушка, ну зачем? — с упавшим сердцем простонала Чернава, опускаясь на лавку.       — Оставляю волосы в старой жизни, — сказала Всеслава твёрдым, ровным, невозмутимым голосом, не переставая щёлкать ножницами и не отрывая взгляда от зеркала. — В новой у меня будет иной облик. Я так хочу, вот и всё, горлинка. Скажи лучше, это ведь те ножницы с расчёской, которые ты волшбой покрыла, чтоб они сами стригли?       — Да, это они, — вздохнула Чернава. — Чтобы волшба пришла в действие, надо их просто легонько ударить друг о друга, а потом приводить в движение руками.       — Ну вот, а у меня не вышло, — усмехнулась Всеслава. — Не знала, как заставить их работать, и пришлось вручную ими орудовать. Ты с затылком не поможешь? А то мне там не видно. Только пучок на темени не трогай.       Чернава со вздохом привела ножницы с расчёской в действие. Они заработали-защёлкали, а она только движениями рук в воздухе над головой Всеславы их направляла. Пряди посыпались совсем быстро, открылась длинная сильная шея княжны, затылок округлился, а Всеслава смотрела на Чернаву в зеркале со сдержанной лаской, приглушённой собственной решимостью поступить именно так, а не иначе. Упрямые, твёрдые, пристальные глаза в зеркале говорили: «Знаю, что не по душе это тебе, горлинка, но так надо, ты уж прости».       — Ты меня спровадила с княгиней во дворец, чтобы я тебе не помешала? — спросила кудесница с укоризной.       — Всё равно прибегнуть к твоей помощи пришлось, — улыбнулась княжна.       Ножницы срезали последние волоски и улеглись на стол. Чернава смахнула повисшие на плечах Всеславы прядки — всё, что осталось от красивой золотистой шапочки, а та достала из льняного свёртка бритву. Холодный блеск лезвия больно резанул сердце Чернавы: значит, ещё не всё... Ещё короче будет стрижка. Так же, как в прошлый раз? Но тогда зачем прядь оставлять? Всеслава проверила лезвие: смертельно острое! Кусочек ногтя отлетел, едва коснувшись режущей кромки.       — А её как приводить в действие? — спросила она.       — О расчёску ударить или о ножницы, — глухим, усталым и севшим голосом ответила Чернава.       Всеслава, смочив ёжик отваром мыльного корня, звякнула лезвием о ножницы, и бритва взлетела, повинуясь мановению её руки, легла на висок, скользнула вверх и слизнула волосы возле уха, открыв светлую полоску кожи.       — Ух ты, — проговорила княжна, впечатлённая молниеносностью работы лезвия и волшебной лёгкостью управления им. Тронула пальцами висок, усмехнулась: — Гладко бреет... Вот эдак-то мне и нужно. Всё долой!       Послушное её руке лезвие заскользило, снимая вторую полоску волос рядом с первой, и Чернава отвернулась, чтобы на это не смотреть. Она встала к Всеславе спиной, закрыв глаза и уткнувшись лбом в решётчатую раму окна. Через некоторое время она услышала:       — Ягодка... Ну, помоги с затылком опять, что ли. На ощупь, боюсь, как бы не порезаться...       — Ею нельзя порезаться, волшба не даст, — устало проговорила Чернава.       Повернувшись, она увидела, что Всеслава полностью сносила все волосы, кроме того пучка. Спереди и по бокам головы всё было уже выбрито, ёжик оставался только на затылке.       — Такой у меня отныне будет облик, ягодка, — сказала Всеслава мягко, но решительно. — Это, — она провела рукой по светлой, чуть голубоватой коже на черепе, — моё настоящее. А это, — княжна пропустила между пальцев оставленную прядь волос, — моё прошлое, моя покинутая женская стезя, дальше по которой мне нет дороги. Но без прошлого и памяти о нём нет ни настоящего, ни будущего.       Чернава завершила создание нового облика княжны — нехотя, с тяжёлым сердцем и набегающей на глаза влажной пеленой. Но Всеслава так хотела, и ничего нельзя было с этим поделать. Отряхнув с себя обрезки волос, та поднялась на ноги, взяла зеркало и осмотрелась, оценивающе поворачивая голову то так, то эдак. Прядь она сплела в небольшую косичку и завязала шерстяной ниткой. Проведя от уха к затылку ладонью, она удовлетворённо кивнула.       — Привыкай, родная, — сказала она, крепко вжимаясь губами в щёку Чернавы. — Придётся тебе любить меня такой.       Глаза её были твёрдыми, непреклонными и серьёзными, как никогда. С пеленой слёз Чернава обвила её цепкими объятиями, вжалась всем телом, уткнулась лицом и всхлипнула. Руки Всеславы поднялись и обняли её в ответ очень крепко.       — Мне страшно за тебя, Всеславушка...       — Не бойся, родная. Рубашка-то на что? Твоя любовь меня сбережёт.       Этой ночью Чернава предавалась ласкам страстно и исступлённо, будто в последний раз. Всеслава чувствовала в ней это отчаяние и шептала ободряющие нежные слова, но от них у той только слёзы текли, щекоча лицо тёплыми ручейками.       Утром Всеслава поднялась чуть свет — Чернава ещё спала, утомлённая долгой прощальной ночью любви. Топившая печь стряпуха подала кружку простокваши и ломоть белого пухлого калача — тем княжна и удовольствовалась в качестве завтрака.       Глядя в сероватые утренние сумерки за окном, она оделась и облачилась в доспехи, кинула прощальный взгляд в сторону опочивальни и опоясалась оружием. На крыльцо она вышла, держа шлем в руке, а косичка падала с темени ей на ухо. Серый рассвет отражался в её глазах льдистым блеском.       С этими ледяными глазами она спустилась с крыльца навстречу подъехавшему брату. Любомир, увидев её в новом облике, ничего не сказал, только двинул бровью на манер Выйбора Карашаевича. Слуга подвёл коня, и Всеслава села в седло.       — А чего Чернава провожать не вышла? — спросил Любомир, бросив взгляд на тёмное окно опочивальни.       — Пускай спит. Мы с ней ночью долго прощались, — с подобием усмешки ответила Всеслава и надела шапку. Шлем она за ремешок прицепила к седлу.       Понимание замерцало в глазах Любомира.       — Ну, поехали тогда.       Они уже тронули поводья, когда на крыльцо выскочила Чернава — босая, растрёпанная, в одной сорочке и узорчатом платке на плечах, накинутом впопыхах и норовящем сползти.       — Всеславушка!       Она подбежала и приникла к стремени княжны, гладя её сапог и роняя слёзы. Платок сползал с одного плеча, и она придерживала его рукой, покрывая поцелуями голенище. Всеслава глянула на брата.       — Погоди.       Она склонилась с седла и подняла лицо Чернавы за подбородок, отрывая её губы от своего сапога, потом соскочила наземь и сгребла её в объятия.       — Ну, ну, горлинка. Крепись. Седмица быстро пролетит, увидимся. Авось, отпустят...       Подхватив её на руки, она медленным шагом отнесла её к крыльцу, поднялась по ступенькам и поставила на ноги, приникла к губам долгим поцелуем. Напоследок тронув пальцами её щёку, стремительно сбежала с крыльца и вскочила в седло, хлестнула коня и пустила его с места вскачь.       — Не горюй, Чернавушка, я за ней пригляжу, — пообещал Любомир. — В обиду не дам.       Поклон-кивок с седла — и он поскакал ещё шибче, догоняя сестру, умчавшуюся уже далеко. Чернава села на ступеньки, обхватив колени и уткнувшись в них лицом. На её босые ноги налип сырой от ночного дождика песок с дорожки, а платок неловко сползал, но она не обращала на это внимания. Распущенные волосы окутали её спину волнистым тёмным плащом, кончиками касаясь крыльца, а от виска тянулась первая и пока единственная серебристая ниточка, совсем незаметная в густом и роскошном шелковистом водопаде.