Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Всеслава служила в городской рати уже год, поднявшись от рядового до сотника. В начале службы ей приходилось тяжело, начальник крепости её не щадил, не давал никаких поблажек, разве что по просьбе Любомира выделил ей крошечную отдельную комнатушку для сна. Каморка эта была подсобкой, где хранились мётлы, вёдра для мытья пола, ветошь и тому подобные предметы хозяйственного назначения. Туда еле втиснулась сколоченная из неструганных досок лежанка, на которую набрасывался соломенный тюфяк. Помещение это, естественно, не отапливалось, в отличие от общей спальни для ратников, но Всеслава вовсе не страдала от холода осенью и зимой: её прекрасно согревала чудесная рубашка.       У рубашки этой было много полезных и удивительных свойств. Она наполняла Всеславу богатырской силой и ловкостью, делала её неутомимой и стойкой, берегла от ран и болезней. Стирать её не было надобности: она чудесным образом не пачкалась совсем, грязь к ней как будто не приставала. Более того, в ней и тело Всеславы оставалось чистым, хотя от тягот суровой ратной жизни с неё семь потов сходило ежедневно. Не только семь, но и десять, и двадцать... Но под рубашкой всё равно оставалось волшебное ощущение свежести, как после бани, даже пахло то ли мочалом липовым, то ли липовым цветом и мёдом. И к этому ощущению примешивалось сладкое, щемящее присутствие Чернавы — её колдовских рук, её ласковых глаз, её тёплого дыхания. Всеслава как будто всё время находилась в её объятиях, и это очень поддерживало её дух. Конечно, ей всё равно не хватало настоящего слияния со своей родной кудесницей, осязаемого и восхитительного, когда руки смыкались вокруг её тоненького тела, ощущая хрупкость её узеньких рёбер и лёгких косточек, мягкость юной девичьей груди. Тосковала и скучала она по любимой зверски, до скрежета зубов и воя, а каждого увольнения ждала, как праздника.       Уже после того как она приступила к службе, выяснилось, что увольнения просто так, за красивые глазки, не даются, их ещё заработать надо. Они были поощрением только за выдающиеся успехи, и чтобы иметь возможность бывать дома, нужно пахать на службе, как проклятая, и рваться из кожи вон. Если служишь плохо, лениво или средненько, без рвения и исключительного усердия, награды не видать. Пока Всеслава осваивалась, её ни разу домой не отпустили, потому что толком проявить себя она не успела — ещё просто втягивалась в службу. У княжны сжималось сердце от мыслей о том, как там Чернава — не плачет ли, не извелась ли от тревоги и страха, ведь Всеслава пообещала ей, что они увидятся уже в конце самой первой седмицы. А вот не вышло — всё оказалось не так просто. И не совсем так, как княжна ожидала. Пообещала — а сама пропала.       К счастью, брат наведывался в крепость, чтобы узнать, как у княжны дела, и через него она передала весточку Чернаве, чтобы та не беспокоилась и не теряла её. В первый раз Любомир её навестил во время несения ею караульной службы на сторожевой башне; служба состояла в том, чтобы расхаживать вокруг смотровой площадки, внимательно смотреть в окна и при обнаружении чего-нибудь подозрительного дёргать за верёвку, привязанную к колоколу внизу. По звонку на площадку поднималось её непосредственное начальство — старшина караульного отряда Драгило Сивый. Он оценивал её звонок и необходимость немедленного доклада наверх. Перед заступлением на службу ей объяснили, в каких случаях надо бить тревогу, наставление старшины было кратким и ёмким.       — Если голубь насрал тебе на голову — звонить не надо, надо стереть с головы дерьмо и продолжать нести службу. Если мужик сел на лужайке перед крепостью и срёт — звонить не надо, но крикнуть на говнюка и замахнуться бердышом не помешает. А вот если где-то что-то горит и все там к х*ям обосрались — вот тогда и трезвонь что есть мочи!       Всеславе хотелось уточнить, нужно ли звонить в случаях, не связанных с испражнениями, но она не решилась. Просто у Сивого была такая «образная» речь, а ругательствами и шуточками ниже пояса он сыпал через слово.       Звонки тоже различались по степени значительности. К стене смотровой площадки была прибита берёста с памяткой для караульных, гласившей примерно следующее. Если что-то не очень серьёзное, но требует внимания — один удар колокола, «старшина, там творится какая-то х*йня». Если дело более значительное — два удара, «старшина, живо тащи свою жопу сюда!» Если всё совсем плохо — три удара, «старшина, е* твою мать!» Ну, а если творится стихийное бедствие — непрерывный звон, «старшина, мы всё прое*ли!»       Вооружённая бердышом, княжна ходила по круглой площадке и зорко всматривалась в окна. К счастью, никто в неположенных местах не испражнялся, стихийных бедствий не наблюдалось, голуби не гадили, да и других поводов для тревоги пока не возникало. Внезапно услышав на лестнице чью-то гулкую поступь, она подумала было, что это старшина, и круто развернулась кругом, дабы встретить начальство с должным почтением, но Сивый ступал тяжелее и степеннее, а эти шаги молодо отстукивали по каменным ступеням резвую и задорную дробь. Не успела Всеслава удивиться, как на смотровую площадку поднялся Любомир.       — Вольно, сестрица, — усмехнулся он, заметив позу сестры. — Не отвлекайся. Я тебе не помешаю.       И он пошёл вдоль окон площадки, кивком пригласив Всеславу продолжать наблюдение. Всеслава двинулась по своему замкнутому пути, а рука Любомира лежала на её плече. Шагали они в ногу, взгляд княжны был устремлён в окна башни, а не на брата, но, честно говоря, его приходу она была рада.       — Как служба? — спросил он.       — Идёт потихоньку, — сдержанно ответила Всеслава.       — А надо не «потихоньку», надо «с отменным усердием», — хмыкнул брат. — А то увольнений тебе не видать, как своих ушей, сестрица.       Всеслава стиснула зубы, заиграв желваками на скулах.       — Чернавушка там, поди, извелась, — глухо процедила она. — Я ж ей сказала, что через седмицу увидимся... А сама застряла тут.       — Я к ней заглядывал, успокоил, — сказал Любомир. — На днях ещё её проведаю, передать что-нибудь от тебя?       Шаг Всеславы не сбился, бердыш лежал на плече под уставным углом, а взгляд скользил вдоль окон.       — Передай... Передай, что я соскучилась по ней, — проговорила она. — И что сделаю всё, приложу все усилия, чтобы нам поскорее увидеться.       — Уж постарайся, — кивнул брат. — А то у неё глаза на мокром месте.       Верхняя губа княжны дёрнулась. Да, надо из кожи лезть вон, чтобы поскорее попасть к милой кудеснице, обнять её и осушить её слёзы поцелуями. Рука Любомира тем временем соскользнула с её плеча, и он обогнал её, пошёл впереди, но по-прежнему в ногу с ней. Некоторое время она смотрела ему в спину, пока не заметила, что из-под его шапки на шею уже не выбиваются золотистые кудри — точно такого же оттенка, как у неё самой. Он стащил шапку, провёл ладонью по бритому черепу и пропустил между пальцев точь-в-точь такую же косичку, как та, что свисала с её темени.       — Тебе-то это зачем? — хмыкнула Всеслава.       — Узы братства, — напомнил тот. — Если ты уже забыла, то я помню. Радомила увижу — велю ему так же сделать.       Внутри у Всеславы ворохнулось приятное чувство. Колдовскую бритву она взяла с собой и наводила гладкость на свой череп при каждом удобном случае, а волшебное лезвие слизывало волосы подчистую, будто их и не росло никогда на голове. Добыть отвар мыльнянки не всегда удавалось, но можно было неплохо обходиться и без него, волшба обеспечивала гладкое скольжение стальной кромки и не оставляла ни малейшей красноты и раздражения. Напротив, кожа приобретала безупречную чистоту и блеск. Даже зеркало уже не требовалось, волшебное лезвие знало наизусть все очертания её черепа и делало свою работу почти без её участия, в том числе и с затылком справлялось безукоризненно. В этом действии, которое Всеслава повторяла над собой неукоснительно, она видела некое отречение от прежней себя и безвозвратность, необратимость произошедшего с нею перехода в иную жизнь. Лезвие провело разрез между «до» и «после», она уже не была той Всеславой, которая когда-то жила в княжеском дворце, каталась верхом, занималась науками, учила детей и считала себя блестящей мастерицей ратного искусства. К той жизни не было возврата, и волосы тоже остались там, за беспощадной гранью. Не было возврата к нелепым нарядам, накладным косам и попыткам выдать её замуж, новая жизнь была суровой и трудной, но она сама выбрала вступить на этот путь. Потому что другой путь считала для себя неприемлемым и невозможным. Суровая жизнь — суровая причёска. И эта причёска гораздо больше соответствовала её нынешнему нутру, ставшему более жёстким, решительным и непоколебимым.       — Братство, значит, — усмехнулась она. — Ладно, брат. Я ценю это.       Он шёл впереди, а её рука лежала на его плече — не по-девичьи тяжёлая, стальная, но и плечо ей не уступало в твёрдости.       — Ладно, сестрица, пора мне. Доброй тебе службы.       — Рада была повидаться с тобой, Любомир.       — Свидимся ещё.       Он надел шапку и скорым шагом устремился к лестнице. Снова дробь стремительной поступи — и всё стихло, только курлыканье голубей доносилось тихо и мягко.       — А ну, кыш, вездесрущие заразы! — рыкнула Всеслава, стукнув древком бердыша о пол.       Хлопанье крыльев — и птицы улетели, оставив после себя светлые пятнышки помёта. Вытирать этот помёт тоже входило в обязанности караульного стража, для чего на площадке стояло ведро с водой и тряпкой.       Так начиналась её служба. Теперь, спустя год, в подчинении у Всеславы была сотня ратников, а на однодневные побывки домой она ходила раз в пару седмиц, чтобы прижать к груди свою драгоценную кудесницу и насладиться её вишнёвыми губками. Если не удавалось выбраться домой месяц подряд, она посылала Чернаве берестяные записки, успокаивала. Продвигалась княжна по службе сама, своими усилиями и успехами, никто её не тянул вверх, не оказывал покровительство. Брат только навещал её, проверяя, всё ли благополучно, но не добивался для неё повышения или поблажек.       Знал ли князь, что дочь подалась на ратную службу? Владила подчёркнуто не интересовался судьбой мятежной и своевольной княжны, делая вид, что слышать о ней не желает, что её вообще для него больше не существует. Он как будто и впрямь отрезал её от себя, вычеркнул и из своей жизни, и из своего сердца. Где она, что с ней? Его будто не волновало это совсем.       Спустя год после изгнания Всеславы, устраивая смотр городской рати, Владила посетил крепость. Для него были устроены учения: личный состав, разделившись на условных противников, показал свою подготовку и боеспособность. Всё прошло на высшем уровне, Владила остался доволен, однако его особое внимание привлёк молодой сотник со светлой косицей волос на макушке. Князь его приметил, ещё когда тот был в шлеме; он прекрасно командовал своей сотней, и та в итоге показала себя самой лучшей. Когда учения были закончены, сотник снял шлем, и на солнце заблестел его наголо выскобленный бритвой череп, а золотистая косица свесилась ему на плечо. Он был очень молодым и стройным, без какой-либо растительности на лице, а причёской напоминал княжича Любомира. Тот уже почти год носил вот такую же косицу.       — Какой славный мóлодец! — сказал Владила начальнику крепости. — Хорош, хорош орёл! Позвать ко мне его!       Сотника позвали. Тот, на ходу надевая шлем, дабы предстать перед государем в предписанном уставом виде, быстрым и чётким шагом подошёл, замер и вытянулся.       — Князь-батюшка тебя позвал, сотник, чтобы похвалить за добрую службу, — сказал начальник крепости. — Он очень тобой доволен.       Шлем с наносником и узорчатым надбровьем прикрывал часть лица молодого воина. На князя прямо и бестрепетно смотрели холодные голубые глаза с длинными ресницами, и князь даже удивился: откуда такая взрослая, матёрая жёсткость у столь молодого человека? Не глаза, а будто клинки стальные, кровью обагрённые в множестве жестоких сеч, в сечах этих закалённые, и оттого — не запугать их, не подмять под себя, цену себе они знали, а вот страх им был неведом. Опасные глаза, с такими шутки плохи! Но князь захотел их обладателя ещё изведать, самому по лезвиям этих клинков пройтись, дабы узнать их истинную остроту. А как её узнаешь, коли сам не схлестнёшься? Вот и вынул Владила свой меч из ножен, сказал с вызовом:       — Ну-ка, испытаю тебя, орёл! Сразись со мной, руку твою хочу сам испробовать!       Сотник обменялся быстрыми взглядами с начальником крепости, Выйбор Карашаевич чуть приметно кивнул, и молодой воин выхватил свой клинок. Мечи ударились друг о друга, и начался поединок, поглядеть на который собралось множество народу. Воины городской рати и вельможи княжеской свиты столпились вокруг вперемешку, перешёптываясь.       — Молодец, молодец! — приговаривал князь, оценивая особо удачные приёмы своего противника.       Они сражались во впечатляющем темпе, с большой силой ударов, выкладываясь полностью; у князя то и дело вырывались азартные возгласы: «О как ты! Хорошо! Ого! Вот даёшь! Вот же сукин сын! А если я тебя вот так? А-а, шельмец, не сдаёшься!» Государь не на шутку увлёкся схваткой и сам проявлял себя превосходным бойцом. «Князь-батюшка-то у нас — ещё ого-го!» — одобрительно переговаривались ратники. Владиле было сорок восемь лет, и он считался человеком более чем зрелым.       Молодой сотник был подвижен, быстр, гибок. Его длинные стройные ноги двигались, точно в яростной пляске, а меч стойко и умело отбивал все удары князя. Государь бил тяжело, весом своим превосходя противника почти вдвое; будучи рослым и богатырского сложения, он походил на кряжистый старый дуб, а сотник — на стройный молодой тополь.       — Нет, сокрушу я тебя, орлёнок! — прорычал Владила, вконец раззадорившись. — Чтоб я какого-то щенка не одолел?! Не бывать этому! А вот так тебе! Получи!       Сотник мог бы из вежливости поддаться, но закусил удила и не уступал князю. Тот сражался уже на пределе своих сил, сверкая очами и трепеща ноздрями, рыча и шумно дыша, а молодой воин оставался молниеносно быстр и хладнокровен. Рубились они не на шутку, у князя уже пот градом по лицу катился, а сотник даже не запыхался.       Могучий удар — и дорогой клинок князя с усыпанной драгоценными каменьями рукоятью сломался.       — Топор мне! — зарычал он. — И щит!       Ему подали требуемое, сотника вооружили соответственно, и поединок продолжился уже на более грозном и тяжёлом уровне. Через несколько ударов щит князя разлетелся пополам, ему подали новый, но и тот сотник сокрушил с лёгкостью.       — Ты вообще из чего сделан, сукин ты сын?! — вскричал Владила. — Ты человек ли?       Вопрос князя намекал на то, что сотник сражался с силой оборотня. Но молодой воин был, конечно, человеком, ведь он не имел ни клыков, ни заострённых ушей. Схватка продолжалась, пока у князя не сломалось древко топора, а сам он не выбился из сил.       — Ох... Ну всё, довольно, будет. Потешил, братец, потешил, — упираясь руками в колени и тяжело дыша, выговорил Владила. — Фух!.. Знатная вышла схватка... Давно я так не рубился! Ладно, сдаюсь, будем считать, что ты победил... Заслужил награду! Мошну золота сотнику!       Да, умел князь достойно проигрывать, не показав, что самолюбие его уязвлено. С другой стороны, останавливая поединок, он оставлял его с неизвестным исходом: кто знает, если бы государь соизволил сражаться до конца, может, он и вышел бы победителем? «Будем считать, что ты победил» — не признание противника сильнейшим, а великодушное дарование ему первого места, благородное и щедрое, красивый жест, с помощью которого князь изящно и с честью для себя вышел из положения. Сотнику поднесли набитый золотыми монетами кошелёк, но тот, к всеобщему удивлению, и пальцем не шевельнул, чтобы его принять. Его руки в перчатках с расшитыми раструбами оставались опущены и сжаты в кулаки, подбородок приподнят, рот сурово сжат, а взгляд мерцал непроницаемым льдом. Вот же стервец! Ни учтивого поклона, ни должной благодарности за княжеское великодушие! Хоть и стоял образцово вытянутым в струнку, но даже это он делал непреклонно-гордо. Это уже попахивало дерзостью.       — Это ещё что такое?! — нахмурился князь. И грозно повысил голос: — Бери, коли дают, стервец! Твоя заслуженная награда!       Сотник только качнул головой, а руки и губы остались каменными. Князь, подбоченившись, рассерженно прошёлся из стороны в сторону, а потом подошёл и сорвал с воина шлем.       — Ты кто такой вообще? Как твоё имя, подлец ты дерзкий?! — вскричал он.       На князя смотрели эти пронзительные, холодные глаза-клинки — несгибаемо твёрдые, череп был выбрит так, что солнечные блики играли и переливались на его изящных округлых изгибах, а жёсткие губы не дрогнули под яростно сверкающим взором государя. Ветерок покачивал золотистую косицу, а в ухе поблёскивала маленькая золотая серёжка с синим яхонтом. Суров был молодой воин обликом, только ресницы — длинные и пушистые, девичьи, на лице — ни волоска, ни щетинки, шея длинная, гладкая, а горло — не кадыкастое.       — Ты... Ты кто? — хрипло выдохнул Владила.       У него в голове помутилось от всего этого дикого сочетания мужских и женских черт, молодой витязь представал каким-то чудом-юдом непонятным.       — Не узнаёшь меня, государь Владила Немирович? — проговорил сотник довольно высоким голосом, непохожим на мужской.       Он был чуть хрипловат, но силён и благозвучен, с холодным стальным призвуком — под стать глазам-клинкам. Нет, не как от удара звон, а как бы от заточки меча, этакий прохладный лязг и жёсткий скрежет.       У князя в ушах зашумело. Если убрать эту хрипотцу и сталь, то голос — один в один как у...       — Что? — сорвалось с губ Владилы. — Ты?..       Сотник молчал, глядя всё так же прямо, бесстрашно и холодно. Князь обернулся к начальнику крепости:       — Ты... Ты как вообще взял её? Как посмел?! Она же... девка!       — Государь, какого естества витязь — для меня значения не имеет. Мне важнее, хорош он или плох. Хороша была, вот и взял, — прямо ответил Выйбор Карашаевич. — И службой своей Всеслава Владилична доказала, что я не ошибся, приняв её. Я ни разу не пожалел. Такого неистового воина, как она, надо ещё поискать.       Все хорошо знали начальника крепости. Чтобы заслужить из его уст столь лестный отзыв и прямое признание достоинств, нужно быть и впрямь кем-то нечеловечески невероятным. В лучшем случае он мог удостоить краткого одобрительного кивка или буркнуть: «Могёшь».       — Что за... Что за вздор! — Князь ошалело смотрел то на дочь, столь неузнаваемо изменившуюся за год, то на начальника крепости, расщедрившегося на неслыханную из его уст похвалу.       — Почему же вздор, государь? — Выйбор Карашаевич подошёл и опустил руку на плечо княжны. — Напротив. Ты приставил к дочери добрых наставников, коли они сумели её так обучить. Признаться, когда я испытывал её, мне показалось, будто я сам её учил. — И добавил, обращаясь к Всеславе: — Сотник! Благодарю за службу! За сегодняшнюю превосходную работу ты заслужил три дня отпуска.       — Рад стараться, господин начальник крепости! — встав навытяжку, отчеканила княжна.       Её череп блестел насмешливым вызовом и отрицанием всего, такой же дерзкий, как её не сломленные, гордые глаза-ледышки. Князь постоял, яростно сопя и сверкая глазами, а потом махнул рукой и пошёл прочь. «Пусть живёт, как хочет», — звучали в его ушах собственные слова. «Пропащая» дочь не только выжила, но и посрамила его при всех, заставила признать поражение. Это было не только поражение в поединке с оружием в руках, но и в их с дочерью внутреннем противостоянии — в столкновении двух упрямых воль, двух крутых нравов, двух сильных личностей, не терпящих ограничения своей свободы.       Чернава проснулась ещё до рассвета с непонятно откуда взявшимся радостным предчувствием. Накинув на плечи платок и обув домашние чуни, она вышла на крыльцо и подняла лицо к светлеющему небу: ей отчего-то было хорошо, как будто праздник надвигался.       Стряпуха тоже встала и захлопотала, растапливая печь. Тесто стояло ещё с вечера — на завтрак кудесница заказала оладьи с мёдом. Чернаве не хотелось уходить с крыльца, и она села на ступеньки, вдыхая свежий утренний воздух. Вроде обычный день, не праздничный — отчего же ей так хорошо?       Как и у стряпухи, у степенного бородатого возницы уже начался трудовой день: он запрягал повозку, чтобы госпожа целительница в самом скором времени — сразу после завтрака — могла приступить к разъездам по городу. С вечера ей приносили на кусочках берёсты имена больных, которым требовалась помощь, и с утра она ездила по этим вызовам. За утро она успевала обслужить от пяти до двенадцати вызовов. А после обеда ехала во дворец — принимать хворых в тамошней лечебнице. Водитель конной повозки (так он сам гордо называл свою должность) плотно завтракал, а обед брал с собой в узелке. Ужинал он поздно, после того как распрягал коней на ночь и совершал за ними положенный уход.       Все слуги любили молодую госпожу, потому что она была доброй, ласковой, относилась к ним тепло и по-родственному, а также щедро платила. Им хорошо жилось в её доме, и о другой службе они даже помыслить не желали.       Сейчас молодая целительница сидела на крыльце и встречала летний рассвет. Стряпуха пекла оладьи и напевала, иногда бросая в рот оладушку-другую (хозяйка не считала ни в чьём рту кусков) — пока пекла, сама и наедалась. Медком хозяйским она тоже лакомилась, за это никто её не корил и не ругал. Это была добрая трудолюбивая женщина, которая превосходно готовила и сама любила поесть.       На улице послышался стук копыт, и Чернава встрепенулась, вскинув глаза на всадника. Тот ехал неторопливым шагом на прекрасной караковой лошади с изящными ногами, поблёскивая в рассветных лучах грудными пластинами на кольчуге. Под кольчугой он был одет в голубой кафтан с серебряной вышивкой, а его руки до локтей защищали стальные наручи. Стройные ноги в красных штанах и высоких сафьяновых сапогах серовато-песочного цвета изящно и крепко обнимали бока лошади, кожаные перчатки с красно-золотой вышивкой на длинных раструбах были небрежно заткнуты за пояс, а шлем, полный спелой земляники, всадник держал в руке. На боку у него поблёскивал меч в богатых ножнах, с другого бока — кинжал, также в его распоряжении был лук в чехле и колчан со стрелами. Ветерок колыхал красно-чёрные петушиные перья на вершине шлема, обращённой книзу, а также золотистую косицу, свисавшую с макушки гладкой головы.       Вот она — причина праздника на сердце кудесницы! Причина эта, мерцая льдисто-голубыми глазами, твёрдыми, как клинки, въехала во двор дома и несколько мгновений смотрела на Чернаву с седла, а потом проговорила, протягивая шлем:       — На, горлинка, ягоды пересыпь куда-нибудь. В лесок по дороге заехала, а там их столько! Захотелось для тебя набрать, чтоб ты полакомилась.       Чернава, сияя глазами, прямо в домашних чунях сбежала по ступенькам и приняла у всадницы полный душистых ягод шлем. Духом земляничным пахли и пальцы, поймавшие кудесницу за подбородок. На безымянном мерцало кольцо с филигранным узором, в ухе покачивалась серёжка с синим яхонтом — вот и все украшения всадницы.       — Всеславушка... Ты в прошлый раз не приехала, я уж думала, что-то случилось...       Княжна соскочила с седла и бросила поводья слуге, тот увёл лошадь в стойло.       — Мы к смотру готовились, горлинка. Князь к нам с проверкой прибыл... Отработали смотр, князь доволен. И сегодня я к тебе на целых три дня, а не на один, ягодка моя сладкая.       Она нагнулась и поцеловала Чернаву в щёку, та ответила таким же поцелуем. В губы — только в опочивальне, так у них было заведено.       Радостной летящей поступью помчалась Чернава в дом, неся ягоды в шлеме. Там она пересыпала их в глиняную миску и поставила на стол, застеленный белой вышитой скатертью, бросила три ягодки в рот и раздавила языком.       — М-м... Сладкая какая земляника!       — Да не говори, чудо просто. — Вошедшая следом Всеслава сняла с себя оружие и повесила на стену. Принюхалась: — Что это печётся?       — Оладушки будут с мёдом, — с улыбкой ответила Чернава.       Руки Всеславы обвились вокруг её стана объятиями, голос мягко пророкотал на ухо:       — Это ты — моя ладушка-оладушка медовая... Радость моя...       Чернава руками-вьюнками оплела плечи и шею княжны, её глаза искрились янтарными огоньками, улыбка не сходила с губ. Всеслава приблизила к ним свои, но пока не касалась, только дохнула:       — Губки-вишенки... Ох и зацелую я вас...       Немедленно ожил и горячо, сладко ёкнул комочек внутри: и голос, и овладевающие глаза-клинки растревожили его, разожгли, но ему придётся терпеть до вечера... Днём — как всегда, больные, иначе Чернава просто не могла. Долг врачевательницы владел её сердцем и звал на битву с хворями. Осознание того, что страдающие люди ждут облегчения, которое может даровать только она, заставляло её неустанно трудиться каждый день, и в чувстве Чернавы, питаемом к этим несчастным, было что-то материнское. Как мать не может бросить любимое беспомощное дитя, так и она не могла покинуть своих больных, забыть о них, отложить оказание помощи.       — С приездом, Всеслава Владилична! Изволь вот откушать оладушек с пылу-жару!       Это княжну поприветствовала стряпуха, внося большое блюдо с горкой дымящихся оладий и чашкой золотого тягучего мёда. Поставив их на стол, она отвесила низкий поклон и ушла в погреб за простоквашей. Чернава, улучив миг уединения, окунула одну оладью в мёд и протянула Всеславе. Та поймала её зубами, а её глаза улыбчиво искрились, перестав быть холодными клинками. На любимую они смотрели пристально и нежно.       Княжна ела оладушки из рук Чернавы и сама кормила её, а кудесница любовалась её руками. Это были сильные руки воина, за год суровой службы загрубевшие и покрывшиеся мозолями, но Чернава всё равно любила их ласку. Её собственные маленькие и тонкие пальчики принялись ловко расстёгивать ремешки наручей, чтобы между ней и возлюбленной стало поменьше прослойки из чужой и холодной стали. Всеслава, жуя оладьи, позволяла ей себя освобождать от снаряжения: ей нравилось прикосновение нежных рук кудесницы и её забота. За наручами последовала и кольчуга, только её княжна Чернаве не позволила поднимать и таскать, помня об ушибленной ноге. Сняла она и кафтан, и надетый под него подкольчужник, оставшись в чудесной рубашке. Чернава улыбнулась, а Всеслава сказала:       — Служит твоя рубашка мне верой и правдой, милая. Не знаю, что бы я без неё делала! Благодарю тебя за неё, кудесница моя любимая. В ней я словно в твоих нежных объятиях. — Завладев рукой Чернавы, княжна покрыла её поцелуями. — Благословенны будьте, самые чудотворные на свете пальчики, создавшие и эти нитки, и эту вышивку.       Завтрак был закончен, и настала пора Чернаве уезжать по вызовам. К счастью, сегодня их было всего пять, и она надеялась освободиться пораньше, чтобы выкроить хоть немного времени для Всеславы. Три дня, целых три, подумать только! Но это только кажется, что их много, а на самом деле они пролетят, как три мгновения.       — К обеду ждать тебя, как всегда? — спросила княжна, ловя Чернаву за руку и привлекая к себе.       — У меня сегодня вызовов немного, так что пораньше вернусь. — Кудесница, попав в плен рук Всеславы, очутилась у неё на коленях и тихо, серебристо засмеялась.       В это время стряпуха вошла, чтобы унести блюдо и крынку из-под простокваши, которую госпожи уговорили вдвоём. Понимала ли она, что между ними было? Конечно, «просто подруга» не сидит у второй подруги на коленях, оплетая её плечи и шею тесными и нежными объятиями, и не смотрит при этом в глаза с горячей лаской. Нет, «просто подруги» не утопают взглядами друг в друге, не облизывают друг у друга липких от мёда пальцев, не трутся носами и не сидят, уткнувшись друг в друга лбами. Но стряпухи всё это не касалось. Обе госпожи были чудесные, от них она не видела никакого зла, только добро.       Чернава поехала по вызовам и справилась с ними довольно быстро: два ребёнка с детскими хворями, одна женщина с ожогом от раскалённого масла, дедушка с переломом ноги и вельможа с расстройством пищеварения. До обеда оставалось ещё немало времени, и его она собиралась провести с Всеславой. В повозке по дороге домой она вспомнила, как минувшей зимой побывала в крепости: там тогда разразилась сильная повальная хворь среди воинов. Всеславу рубашка берегла и от болезней, поэтому она недуг не подцепила. Ей Чернава вручила мешочек с целебной солью и велела помогать, раздавая хворым по крупинке на язык. Больных было очень много, каждый миг — дорог, и помощь Чернаве очень даже не помешала бы.       Сама Чернава лечила больше руками, чем солью. Когда она зашаталась от усталости, её подхватил огромный, как медведь, чернобородый человек.       — Устала, девонька? Ну, передохни, передохни, милая.       Он унёс её из общей спальни для воинов, где она всех лечила, и уложил в своей собственной опочивальне. Как Чернава потом узнала, это был начальник крепости, Выйбор Карашаевич. Он погладил её с отеческой лаской по волосам, хотя его лицо казалось суровым и почти ничего не выражало.       — Эх, где были ручки твои чудотворные, милая, когда супруга моя захворала и померла? — вздохнул он, склоняясь над девушкой. — Тебя б тогда к ней!       Случилось это много лет назад, тогда Чернава не то что кудесницей не была — она только-только на свет появилась. У начальника крепости был старший сын, служивший в дружине князя, и младшая дочь, ровесница Чернавы. В другой раз он жениться не стал, всего себя службе отдавая.       Пока она лежала в дрёме, он сидел над нею и смотрел, смотрел... Всеслава раздавала соль, а Чернава вздремнула и почувствовала себя способной вернуться к исцелению хворых. Она очень боялась, что хворь кого-то забрала, но, по счастью, никто не умер. Когда не осталось в крепости никого, кто не получил бы спасительную соль или прикосновение сияющих ладоней целительницы, Чернава измученно опустилась на лавку. Начальник, внимательно наблюдавший за ней, тут же подошёл и сгрёб в свои могучие медвежьи объятия.       — Пойдём, голубушка, отдыхай.       За окном трещал лютый мороз, в опочивальне начальника крепости было прохладно, и Чернава зябко подрагивала. Он укутал её одеялом из волчьих шкур, приговаривая:       — Ты ж моя родная... Вымоталась. Спи, спи.       У Чернавы, потерявшей отца, эта ласка вызвала солоновато-сладкую влагу на глазах. Так и уснула она с этими слезами, ощущая лёгкое прикосновение к волосам огромной сильной руки воина. Удивительно: она оказалась способна на совсем невесомую, легче пуха лебединого, нежность.       Когда Чернава проснулась, её ждала миска пшённой каши со сливочным маслом, ломоть хлеба и кусок холодной буженины — судя по всему, та самая простая пища, которую упоминала Всеслава, рассказывая о том, как кормят в крепости.       — Хоть насытить надо спасительницу нашу, — сказал начальник крепости.       — Как воины? — спросила Чернава.       — Кто совсем выздоровел, а кто на поправку идёт, — ответил Выйбор Карашаевич. — Все живые.       Чернаве тогда подумалось, что начальник у Всеславы хороший, и той повезло служить под его рукой.       За спасение городской рати Чернаву князь тогда наградил — выдал большой кошель золота. Хворь та и в городе гуляла, и у кудесницы выдалось тяжкое время, напряжённое, с бессонными ночами и бесконечными вызовами. Чтобы не разрываться одной между всеми больными, она попросила князя выделить ей отряд из шестидесяти воинов, которых она снабдила малюсенькими мешочками с солью. Строго наказав им выдавать каждому больному по одной крупинке на язык, она сделала их своими помощниками. Дело пошло в шестьдесят раз быстрее, хворь отступила, а князь выдал Чернаве ещё одну награду.       По улицам спасённого ею зимой города кудесница и ехала сейчас в повозке домой, а все встречные прохожие кланялись. А она опять смущалась от всеобщего внимания и почитания, совсем не считая себя настоящей кудесницей и целительницей...       Всеслава оказалась дома не одна — к ним зашёл Любомир. Брат и сестра сидели за столом с кувшином хмельного мёда с добавлением сногсшибательного зелья и беседовали; когда Чернава вошла, княжна поднялась на ноги, а её брат остался сидеть.       — А ну, встать! Встать, когда входит самая прекрасная и удивительная целительница! — рявкнула на него Всеслава.       Чернава вовсе не желала, чтобы её приветствовали вставанием, и со смущённой улыбкой проговорила:       — Да полно вам, будто я какая-то княжеская особа...       Любомир поднялся, а Всеслава сказала:       — Ты — важнее всех на свете княжеских особ. Спасение жизней и исцеление страдающих — самое достойное дело, за которое перед тобой не просто навытяжку стоять надо, но и в ножки кланяться.       В ней чувствовался хмель, но совсем немножко, в меру. Чернава вздохнула, но не сердилась: на службе-то не особо расслабишься, жизнь ратника — тяжёлая, и ей не хотелось обижаться на Всеславу за то, что та немного выпила.       — Садись, Чернавушка. — Княжна протянула кудеснице руку, подчёркнуто торжественно и ласково усадила за стол, заботливо подвинула к ней миску с ягодами. — Кушай, родная, ты утром даже поклевать их не успела, укатила по вызовам своим.       Она налила кубок мёда и поставила перед Чернавой. Обед ещё готовился, в доме витали вкусные запахи; бросая в рот щепотку душистых ягодок, кудесница встретилась взглядом с Любомиром, и ей вспомнился его приход вскоре после отбытия Всеславы на службу. Чернава ждала её через седмицу, но княжны не было... Не приехала она и через две седмицы, и Чернава места себе не находила от тревоги, плакала по ночам. Она уже собиралась с духом, чтобы самой отправиться в крепость и спросить о Всеславе, когда во дворе с седла соскочил Любомир. Чернава выскочила на крыльцо, встречая его.       — Здравствуй, Чернава Евтихиевна, — сказал княжич, поднимаясь по ступеням. — Что, сестрица-то на побывку не приезжала?       — Нет, Любомирушка, — не сдержав заблестевших на глазах слёз, проговорила кудесница. — Вся извелась я от тревоги. Ты знаешь о ней что-нибудь?       Она впустила его в дом, попотчевала кубком мёда. Тот не отказался, выпил, а потом сказал:       — Жива-здорова сестрица, что ей сделается! А не приехала потому, что для своего первого увольнения ей ещё ой как потрудиться надо... Ты, поди, думала — как соскучитесь вы друг по дружке, так её тут же и отпустят домой? Э, нет, так не бывает! Увольнения ведь не просто так и далеко не всякому даются, а только за выдающееся усердие в службе, и заработать их ох как трудно! Всеслава же только-только начала служить, толком не втянулась... Ничего, будут у неё успехи — домой станут отпускать. Не горюй, Чернава Евтихиевна. Увидитесь вы непременно. Сестрица упорная... Я ведь, когда ей встречу с начальником крепости устраивал, признаться, надеялся, что её не возьмут. А вот поди ж ты — взяли! А начальник в крепости — мой наставник, который ратному делу меня учил, Выйбором Карашаевичем зовут его... Это, я тебе скажу, не человек — глыба! Второго такого, как он, не сыщешь! Чтоб на него впечатление произвести... Это я не знаю, кем надо быть! И ведь сестрице это удалось... Ничего, Чернавушка, ты не тужи. Выйбора Карашаевича я знаю. Не пропадёт Всеслава, уж коли он её приметил и она ему понравилась — точно не пропадёт.       Любомир чаще всего звал кудесницу по имени-отчеству, но изредка прорывалось у него ласковое «Чернавушка» — в особых случаях. Порой хотелось Чернаве прижаться к нему и от души обнять, забыв о том, что тот — не брат, а влюблённый в неё мужчина, но даже от её улыбки в его глазах вспыхивал отклик, и они становились пристально-задумчивыми. Это отрезвляло её и заставляло с сожалением сдерживать ласковые порывы. Когда он уже спустился с крыльца, она не удержалась и окликнула его, княжич обернулся. Чернава сбежала по ступенькам и прильнула к его груди.       — Благодарю, Любомирушка, что навестил и успокоил, — прошептала она.       Его руки не сразу поднялись, чтобы обнять её, но всё-таки обняли — осторожно, бережно. Они будто старались отмерять ответную ласку скупо, оставаясь руками брата, а не любящего мужчины.       — Не горюй, Чернава Евтихиевна. Увидитесь вы с Всеславой.       Он вскочил на коня, а ей стало совестно, что всё-таки причинила мучения его сердцу этими объятиями, но уж очень ей не хватало тепла, ласки, холодно было, тоскливо и неуютно, страшно за Всеславу. И, хоть и больно ей было мучить его, она всё равно смотрела на него ласково и улыбалась ему. Он пронзил её пристально-жадным взглядом и хлестнул коня плетью.       Увиделись они с Всеславой спустя два месяца, и возлюбленная Чернаве показалась очень изменившейся. Княжна как будто даже раздалась в плечах, а когда поднималась по ступенькам крыльца, поступь её была увесистее. Она и раньше никогда не семенила по-девичьи, ступая широко и стремительно, но теперь в её походке добавилось силы, от которой горячий комочек внутри у Чернавы сладко ёкал. Глаза ещё больше затвердели, посуровели, в них мерцал даже какой-то жёсткий холодок, но стоило Чернаве устремить на неё тёплый янтарный взор — и сразу же сладко и властно вошёл в неё незримый клинок, овладевая и наполняя собой до отказа. У кудесницы не было никаких сомнений в том, что этой ночью её колени разомкнутся и впустят другой клинок — уже осязаемый и сияющий. Голова Всеславы была покрыта шапкой, и Чернава с надеждой поглядывала: не отпустила ли та волосы? Её надежда не оправдалась, под шапкой оказался всё тот же изящный блестящий череп с косичкой на макушке. По его сиянию можно было догадаться, как усердно над ним трудилось колдовское лезвие.       Это было десять месяцев назад, а сейчас одинаковые головы брата и сестры чуть запрокинулись, вливая в себя содержимое кубков. Чернава бросала в рот землянику, не притрагиваясь к своему кубку, наполненному Всеславой.       — Угощайся, Любомирушка... — Она придвинула княжичу миску с душистыми дарами леса.       Тот, чуть приподняв уголки губ, покачал головой и ягод не тронул. Они с Всеславой обсуждали государственные дела; княжна, утратив доступ во дворец, использовала брата как источник сведений, а тот и не думал от неё что-либо утаивать — делился всем, что знал, слышал и в чём сам участвовал. Чернава при этой беседе чувствовала себя лишней, хотя её посадили за стол и налили кубок. Поклевав ещё немного земляники, она начала подниматься с лавки.       — Куда ты, милая? — Всеслава тут же настигла её пристальным взглядом.       — Посмотрю, как там обед, — улыбнулась Чернава.       — Только возвращайся поскорее, ягодка. Моим глазам необходима услада, — замерцала улыбчивыми искорками во взгляде княжна.       Чернава заглянула на кухню: там всё было в полном порядке — пеклось, жарилось и варилось, стряпуха с двумя девушками-помощницами трудились не покладая рук. Княжна с братом были увлечены серьёзной беседой, возвращаться за стол не хотелось; Чернава присела за рукодельный столик и взялась за носок, который она уже пару седмиц никак не могла закончить — вязала урывками.       — Чернавушка! — раздался голос Всеславы.       Княжна стояла в дверях, опираясь на косяк плечом, и смотрела своими овладевающими глазами-клинками.       — Ну и дела... Я её жду, а она тут носки вяжет! Пойдём-ка, ягодка. Пошли, пошли.       Не успев и пискнуть, Чернава очутилась у неё в объятиях. Носок упал, спицы звякнули, клубок откатился к стене, а Всеслава торжественно понесла кудесницу обратно за стол. Там она усадила её уже не на лавку, а к себе на колени.       — Вот так, чтоб моя радость не сбежала от меня опять, — усмехнулась она.       И их с Любомиром прерванный разговор возобновился. Чернаве оставалось только таскать ягодки из миски, обнимать княжну за плечи и разглядывать её голову. Настоящее сияло суровой гладкостью с совсем чуть-чуть проступающей голубизной, а прошлое свисало с макушки на плечо, напоминая о прекрасной и тяжёлой золотой косе, о встрече в беседке, о вишенках-близняшках, о слиянии под дубом... Возможно, для княжны в понятие «прошлое» входило что-то другое, но Чернава, касаясь носом золотистой пряди и вдыхая её запах, думала именно об этом.       Ей вспомнилось, как сложно было преподнести матушке Всеславы правду о том, где теперь её дочь. После той встречи, когда Чернава уронила себе на ногу кольчугу, прошло некоторое время, и княгиня снова пожелала узнать, как поживает Всеслава. Кудесница попыталась отвертеться — мол, всё в полном порядке, но Здераде Мирославовне мало было уверений на словах, она желала видеть дочь воочию. Чернава тогда и сама мучилась от неизвестности: обещанная Всеславой встреча через седмицу не состоялась, Любомиру предстояло прийти и всё объяснить позже... Как тут можно было разговаривать уверенно и успокаивать родительницу, когда у самой глаза на мокром месте? Остриженные волосы Всеславы Чернава собрала и хранила завёрнутыми в льняную тряпицу, и когда становилось совсем невмоготу, совала нос в свёрток и вдыхала родной запах. Не помогало это от слёз, только сильнее катились ручейки по щекам... Не знала кудесница, какую отговорку придумать, как объяснить отсутствие Всеславы, вот и пришлось сказать правду, предварительно дав княгине пару крупинок соли: у той могло прихватить сердце от таких новостей.       — Здерада Мирославовна, Всеслава теперь в крепости. В городской рати, — тихо проронила Чернава.       — Какая крепость? — потрясённо пробормотала княгиня. — Какая... городская рать? Что она там делает?       — Служит, — вздохнула кудесница.       — Кто её принял на службу?!       — Так начальник крепости, Здерада Мирославовна... Кто же ещё?       Из-за разногласий по поводу судьбы дочери у княгини с супругом в последнее время были нелады, они почти не разговаривали. Видя бесполезность попыток поговорить с мужем о Всеславе, Здерада отчаялась и оставила их, только пыталась сама тайком поддерживать дочь — денег, например, подбросила.       — Князь и слышать ничего не хочет о ней, — с горечью сказала она Чернаве. — Упёрся наглухо и всё... А Всеслава... В него она норовом своим уродилась, в отца! Вот и столкнулись они лбами, как... два барана! И ни один дорогу уступить не желает! Ох... Увидеть бы её как-нибудь! Надо бы мне в крепость самой съездить, да боюсь, сердечко не выдержит всего этого...       — Нет, нет, Здерада Мирославовна, не надо, — серьёзно сказала Чернава. — Не подвергай сердце тревогам, лучше его поберечь! А когда Всеславу на побывку отпустят, я тебе обязательно дам знать, и вы увидитесь.       На том они и договорились. Княгине из-за слабого сердца нельзя было волноваться, и поездка в крепость для неё могла закончиться плохо. Чернава и соль ей давала, и целительным светом ладоней лечила, но недуг упорно возвращался. Скорее всего, тут дело было ещё и в нервах Здерады, в её чувствительности. Чтобы сердцу становилось лучше и лечение действовало не кратковременно, а на более длительный срок, следовало исключить все волнения, но это было невозможно.       Чернава и сама-то еле дождалась Всеславу: только спустя два месяца той дали первый выходной. Предупредив княжну, что вечером привезёт родительницу, Чернава отправилась во дворец принимать больных, а после окончания приёма усадила княгиню в свою повозку и повезла на встречу с дочерью. Здерада всю дорогу волновалась, плакала, пришлось два раза дать ей соль и подлечить светом ладоней; пока они ехали, хлынул дождь, а когда повозка остановилась во дворе, Всеслава в плаще с поднятым наголовьем уже ждала на крыльце.       — Ох, доченька, — простонала Здерада, нащупывая ногой ступеньку под дверцей повозки.       От волнения она никак не могла её толком нащупать, цепляясь руками за дверной проём; Чернава вдвоём с возницей подавали ей руки, чтобы помочь выкарабкаться, а та ловила ртом воздух.       — Ох, ох...       — Так, соль, — деловито сказала Чернава, доставая из мешочка крупинку и кладя княгине на язык. — Дышим, дышим, всё хорошо... Всё хорошо, Здерада Мирославовна, вон, видишь — Всеславушка, живая и здоровая, всё с ней благополучно.       Всеслава, не утерпев, стремительно сбежала по мокрым ступенькам, пересекла двор и протянула к княгине руки:       — Матушка! Родная моя, иди ко мне!       Она велела Чернаве и вознице посторониться. Кудесница, видя, что та хочет взять мать на руки, усомнилась в этой затее: княгиня была женщина полноватая, гораздо тяжелее собственной дочери. Но под плащом у Всеславы пряталась чудесная рубашка, которая и не на такое была способна.       — Ох, ох, дитятко... Куда?.. Не снести тебе меня, — охала Здерада.       — Ничего, матушка, снесу, не бойся! — заверила Всеслава.       Она и впрямь подхватила родительницу на руки — не без усилия, но твёрдо и уверенно.       — Вот так, родная, видишь? — с улыбкой сказала она, шагая к дому по мокрому песку дорожки.       — Какая ты сильная стала, доченька, — пробормотала княгиня.       Она обнимала княжну за плечи под хлещущим ливнем, а ветер налетел и откинул наголовье плаща Всеславы. Капли дождя тут же заблестели на черепе княжны, а косица на макушке намокла.       — Ой, — вырвалось у Здерады, и она прикрыла пальцами дрогнувшие губы. — Это тебя... в крепости так?       Всеслава засмеялась.       — Нет, матушка, это я сама.       Она внесла родительницу в дом, где потрескивал огонь в печке, и усадила на лавку. Чернава велела вознице пока не распрягать повозку: предстояло ещё отвозить княгиню домой.       — Ох, Всеславушка... Да как же ты... Как же тебя угораздило-то? — бормотала Здерада. — Зачем, зачем тебе служба эта?       Всеслава скинула плащ и повесила сушиться к печке, села рядом с матушкой и взяла её руки в свои, вжалась в них губами.       — Родная моя, только этот путь мне и остался. Другого я для себя не видела.       Во дворе послышался стук копыт, затем — стремительная поступь в сенях, и вошёл Любомир. Откинув наголовье плаща, он блеснул улыбкой:       — Ну что, сестрица, уже не «потихоньку» служба пошла? По-настоящему?       Всеслава встала ему навстречу, и они крепко обнялись. Любомир даже приподнял Всеславу, со смехом кружа и покачивая, а та хлопала его по спине и тоже посмеивалась.       — Ну, будет, будет меня жамкать-то... Задушишь сейчас...       — Это тебя-то? — Любомир расхохотался, вцепившись в плечи сестры и словно пробуя их на прочность. — Ты ж — вон какая! Точно из стали выкованная...       А княгиня смотрела на их одинаковые головы, и до неё наконец дошло:       — Это что же, сынок, ты её и в этом безумстве поддержал?!       Тот повернулся к матери, склонил голову. Она у него была не такая гладкая, как у Всеславы, на ней проступала едва заметная золотая щетина.       — Матушка... Скажу правду: да, это я Всеславе устроил встречу с начальником крепости и моим наставником, Выйбором Карашаевичем.       Княгиня всплеснула руками:       — Что же ты, сынок, наделал!       Любомир вздохнул:       — Да я, матушка, ведь на совсем иной исход этой встречи рассчитывал. Я нарочно сестрице учителя моего по ратному делу подсунул, потому что... Ну, кто знает Выйбора Карашаевича, тот понимает, что это за человек. Я у него такую суровую учёбу прошёл, что сам теперь не понимаю, как я всё это вынес. Вспомнить страшно! Вот и думал я, что об эту глыбу каменную сестрица моя зубки свои дерзкие-то пообломает... Чтоб у Выйбора Карашаевича одобрение заслужить, это... О, это, матушка, задача почти невыполнимая. Думал я, что он сестрицу просто с позором выгонит, и ничего не выйдет у неё из этой затеи с ратной службой. А вот поди ж ты... Я ждал, что она на первом же испытании провалится, а она всё прошла! Учитель её и сам испытывал, сам с мечом в руках против неё встал — она и против него достойно продержалась. Я-то думал, что он сестрицу домой отправит, а он... взял да и принял её. Уж прости, сестрица! — Любомир устремил искрящийся смехом взгляд на Всеславу. — Я тебе вовсе не помогал, а наоборот — остановить пытался. А оно вот как получилось. Видно, чему суждено быть, того не миновать... Ну, а раз так суждено, что мне оставалось? Мы ж клятву дали — друг другу верными быть, братства нашего не нарушать, друг за друга горой стоять.       Всеслава сгребла его в объятия, стиснула.       — Прощать мне тебя не за что, брат, — сказала она. — Ты сделал то, что должен был сделать. И всё обернулось так, как должно было обернуться. Матушка, ну, ну...       Княжна вернулась к родительнице, которая тихо лила слёзы. Она снова нежно завладела её руками, расцеловала их, обняла матушку и прижала к себе.       — Ну что ты, родная моя, не горюй. Меня ведь рубашка Чернавушкина бережёт. А это, поверь мне, не шутки! Если бы не рубашка эта чудесная, ничего бы у меня не вышло.       Чернаве подумалось: а ведь получается, не только Любомир, но и она сама посодействовала затее Всеславы со службой. Но как она могла поступить иначе? Как могла не вышить для возлюбленной эту рубашку для её защиты?       Родительница желала знать в подробностях, как проходит служба, есть ли опасность, но Всеслава считала, что всё полностью матушке знать вредно. Она кое-что рассказала, но многое опустила. Да и Чернава всё это слушала, и княжна старалась оберегать и её. Во дворец княгиня уехала совсем поздним вечером, а Любомир верхом сопровождал повозку.       Вспоминая всё это, кудесница блуждала взглядом по гладкой поверхности черепа Всеславы: столько воспоминаний, столько образов, оказывается, он хранил! Поцеловав возлюбленную в ухо, она коснулась его носом, а потом уткнулась лбом в её висок и закрыла глаза. Разговор Всеславы с братом она, погружённая в свои мысли, пропустила мимо ушей, и он подошёл к концу.       — На обед останешься, брат? — спросила Всеслава.       — Благодарю, сестрица, не откажусь, — ответил Любомир. — Нечасто мы с тобой теперь видимся, так что рад буду ещё немного с тобой побыть... Если, конечно, Чернава Евтихиевна не против, — добавил он.       — Ну что ты, Любомирушка! Как я могу быть против? — улыбнулась кудесница. — Оставайся, конечно!       Она устыдилась своих ревнивых и собственнических мыслей, из-за которых сбежала от Всеславы к клубку и спицам. Она-то рассчитывала провести время с возлюбленной наедине, а тут пришёл Любомир и завладел её вниманием, отнимая драгоценные мгновения их единения... Обидно и досадно ей стало, да ещё и в предмете их разговора она ничего не понимала, от государственных дел была далека, потому ещё и по этой причине чувствовала себя лишней. Сейчас она вдруг осознала: не только она Всеславу любит, её любит и брат, ему тоже хотелось хоть немного побыть с сестрой. Теперь, когда княжну унесло на службу, виделись они и впрямь редко. Да и сколько Любомир отнимет времени? Посидит за обедом да и уедет, а Чернаве останутся ещё целых два драгоценных дня с Всеславой.       Едва начали подавать обед, как во дворе опять послышался стук копыт и позвякивание конской упряжи.       — Кого это там принесло? — озадаченно проговорила Всеслава.       Чернава, уже чуя сердцем, что посиделки затянутся, пошла навстречу гостю. Выйдя на крыльцо, она узнала в стройном молодом дружиннике, соскочившем с седла, княжича Радомила. Он также был облачён в кольчугу и наручи, хотя вместо шлема носил шапку с пушистым меховым околышем, украшенную сбоку небольшим пучком перьев. Сапоги у него были красные и блестящие, выше колена, сзади стянутые ремешками; поднимаясь по ступенькам крыльца, он на ходу снимал щегольские светло-серые перчатки, расшитые по раструбам и тыльной стороне серебром и бисером. Полы его светло-коричневого плаща, схваченного на плече блестящей застёжкой, колыхал ветер, а пёрышки на шапке трепетали.       — Здравствуй, Чернава Евтихиевна, — сказал он с поклоном. — Прости, что незваным гостем приехал... Не у тебя ли сейчас сестрица Всеслава?       — Здравствуй, Радомил Драгутич, — сдержанно поприветствовала его Чернава. — Да, она здесь. И Любомир тоже. Ты как раз к обеду, проходи, милости прошу!       Радомил снова поклонился:       — Благодарю, прекрасная хозяйка, милая Чернава Евтихиевна... Я рад, что застал названных сестрицу и брата! И тебя очень рад видеть.       — И я тебе рада, — приподняла Чернава уголки губ в улыбке.       Радомил немного замешкался на крыльце, не сводя с неё ласково и восхищённо мерцающих глаз, а потом, решив, видимо, что стоять перед прекрасной хозяйкой с покрытой головой — непочтительно, сорвал с себя шапку. Что ж, и он духу братства был верен — носил такую же косицу на бритой голове. С Чернавой они не виделись около года, и она не могла не отметить его очень возмужавший вид. Всего за какие-нибудь двенадцать месяцев он стал выше, ещё больше раздался в плечах, его голос стал глубже, а подбородок и верхнюю губу покрывала светлая пушистая поросль, которой раньше почти не было заметно. Окреп, вырос, возмужал Радомил Драгутич, прямо настоящим мужчиной стал! Чернава отметила это про себя с добродушной улыбкой и теплом в сердце.       Она впустила его в дом, и он радостно устремился навстречу названным брату и сестре.       — О, кого к нам принесло! И как раз к обеду! — засмеялась Всеслава, поднимаясь на ноги и обнимаясь с ним.       Любомир тоже обнял третьего члена их братства, окидывая его улыбчивым взглядом.       — Ты откуда узнал, что Всеслава дома?       — Так я в крепости был на смотре, в свите моего названного батюшки, Владилы Немировича, — ответил Радомил. И, двинув бровью, добавил: — Видел, как сотник Всеслава Владилична три дня побывки заслужила. Вот и решил её навестить, а тут такая удача — и ты, братец Любомир, тоже здесь! Все мы в сборе.       — Да уж, в сборе братство наше, — усмехнулась Всеслава, обнимая за плечи обоих братьев. — Какой день-то сегодня радостный!       И она подмигнула Чернаве. Та сдержанно, мягко улыбалась, глядя на эту троицу с одинаковыми головами; самой старшей из них выглядела Всеслава, это выражалось в её не по годам твёрдых пронзительных глазах и жёстком складе губ. Красивы были её уста, и целовали они Чернаву сладко, но в последнее время их очертания приобрели суровость, которая, впрочем, кудесницу тоже по-своему чаровала, добавляя биению горячего комочка внутри новые оттенки чувственной сладости. Уж как овладеет ею обладательница этих суровых губ — мало не покажется!       За обедом братья и сестра обсуждали недавний смотр городской рати. Событие это было весьма внушительное и зрелищное, даже Чернава заслушалась разговорами о нём. Любомир был занят другими делами, а потому на нём не побывал, но Радомил в красках поведал ему всё, что там происходило. При этом он иногда поглядывал и на Чернаву, хотя в основном его повествование предназначалось Любомиру. Всеслава лишь немного дополняла его рассказ, когда он обращался к ней.       — Я-то тебя сразу узнал, сестрица Всеслава! — сообщил Радомил. — Хоть ты и изменилась здорово. А вот батюшка Владила Немирович не признал...       — Владила Немирович меня от себя отсёк, так что неудивительно, что он меня не признал, — проговорила Всеслава с холодными искорками усмешки в глазах. — Стёрлась я из его памяти и сердца, вот и глядел он на меня, как на кого-то чужого.       Сердце Чернавы ёкнуло: быть может, боль от разрыва с отцом ещё не зажила в душе Всеславы? Может, ей было трудно об этом говорить? Она всматривалась в неё, и возлюбленная, заметив её заботливый взгляд, чуть скривила губы. И таким холодом обдало Чернаву её красивое, разом посуровевшее лицо, что у кудесницы даже в груди дурно стало. Она понимала, что княжна этим ледяным панцирем оберегала рану в своей душе, не желая показывать своей уязвимости; она стала такой несгибаемо-стальной и жёсткой, что увидеть на её глазах слёзы стало столь же невероятным событием, как и подъём солнца на западе вместо востока. Впрочем, это не значило, что под холодной бронёй не могла таиться боль, вот только этой боли она коснуться никому не позволяла, даже Чернаву не допускала в душу, отгородившись и от неё. Неужели она считала, что кудесница не способна её понять — это она-то, также пережившая изгнание и разрыв с матушкой?!       Так Чернаве стало от этого горько, такая невыносимая печаль разлилась в груди, что она отвернулась и устремила взгляд в окно, подпирая подбородок рукой. Она не была уверена, что её печаль и горечь не отражались сейчас на её лице, ей не хотелось никому показывать, что она расстроена.       Разговор перешёл на другие события смотра, но Чернава уже не вслушивалась — сидела, отвернувшись и изо всех сил стараясь сдержать слёзы.       — Чернавушка, — услышала она голос Всеславы, уже не холодно-насмешливый, а грустный. — Что ты глазки прячешь? Ты личико своё от меня отвернула — и будто солнышко за тучи спряталось, темно стало, холодно...       Чернава не поворачивалась, понимая, что сейчас хлынут слёзы. Она зажмурилась и закусила губу.       — Милая, посмотри на меня, — негромко, грустновато-нежно позвала княжна. — Ты одна в этом мире — моё тёплое солнышко, ты одна меня греешь. К одной тебе я возвращаюсь. Не было бы тебя — застыла бы моя душа, как глыба льда...       Всё так же отвернувшись к окну, Чернава уже неукротимо сотрясалась от рыданий. Она слышала, как Всеслава поднялась с места, но пряталась за щитком зажмуренных век. Руки княжны дотронулись до её щёк шершавыми пальцами воина, а голос прозвучал уже совсем близко, обдавая теплом дыхания её губы:       — Горлинка моя... — И княжна добавила чуть в сторону: — Парни, простите. Я отлучусь ненадолго.       — Само собой, сестрица, — отозвался Любомир негромко, с пониманием в голосе. — Конечно.       Чернава его не видела, но, судя по голосу, её слёзы его тоже огорчили. Она даже догадывалась, какой у него был сейчас взгляд, но не могла открыть глаз. Она очутилась в объятиях Всеславы и, по-прежнему не разжимая век, на ощупь обняла её за плечи. Та отнесла её в опочивальню, усадила на постель, а сама присела у её колен, смахивая пальцами солёные ручейки с её щёк.       — Ягодка ты моя, ягодка, — вздохнула она. — Самая сладкая на свете, самая любимая... Ты прости меня, ладно? Знаю, что ты всё своим сердечком чувствуешь, видишь и мою боль, которая ещё не отпустила меня. А когда боль трогают, она становится сильнее. Это как соль на рану. Даже твои самые нежные и целительные на свете ручки не могут коснуться этой раны безболезненно. Не обижайся, милая... Открой глазки, посмотри на меня... Согрей меня солнышком, или моё сердце превратится в глыбу льда.       — Всеславушка, родная моя, — разрыдалась Чернава, обвивая её отчаянными объятиями и покрывая всё её лицо мокрыми от слёз поцелуями.       Та поймала её лицо в свои ладони, хрипловато шепнула в губы:       — Посмотри на меня...       Чернава разомкнула мокрые ресницы и утонула во взгляде княжны — грустном, горьковато-нежном, пронзительном.       — Солнышко моё теплое, — чуть дрогнули жёсткие, но всё равно любимые губы в улыбке.       Их окружали стены опочивальни, а значит, ничто не мешало Чернаве приникнуть к этим губам поцелуем. Они раскрылись ей навстречу с жаркой готовностью — твёрдые лишь с виду, но ласкающие с шелковистым трепетом и завораживающей глубиной влажного проникновения. Мгновенно полыхнул горячий комочек между ног, набухая влажным цветком и умоляя о сладком ослепительном вторжении сияющего ростка, но внизу за столом сидели братья, и их голоса доносились до слуха Чернавы, набрасывая на комочек холодную паутинку скованности.       — Мне тоже хочется поскорее оказаться внутри тебя, сладкая моя, — уловив её взволнованное дыхание, шепнула Всеслава. — Кинжал изнывает, соскучился по тебе безумно... Вечером, родная. Вечером он будет твой. Он сделает всё, что ты захочешь. Всё, что прикажешь! А сейчас пойдём... Ты же после обеда во дворец уедешь больных принимать, и я тебя до вечера не увижу. Хочется ещё немного погреться о твоё сердечко и твои глазки тёплые, янтарные.       — Хорошо, — выдохнула Чернава.       К столу она вернулась уже на своих ногах, следуя за Всеславой и смущённо пряча взгляд. Радомил с Любомиром при их появлении смолкли.       — Что-то я гляжу — у вас кубки опустели, братцы! — Княжна подошла к столу и взялась за ручку кувшина, разлила всем мёд с зельем. — Болтать-то болтайте, да пить не забывайте!       — Мы тебя ждали, сестрица, — усмехнулся Любомир. — А то без тебя как-то нехорошо кубки опрокидывать. Не по-братски!..       Обед завершился в разговорах о пустяках, но беседа шла как-то вяло, застревала. Чувствовалось, что княжичей смутил всплеск чувств Чернавы, и они опасались неосторожными словами её расстроить. Она старалась казаться безмятежной, но уловила на себе взгляд Радомила — заботливый, серьёзный и нежный. Нет, не братской была эта нежность, не братскими глазами он смотрел на неё — глазами мужчины. Чернава устало сомкнула веки, чуть слышно вздохнула... Ну вот, младший из троицы всё-таки пополнил ряды поклонников «страшной женщины»... (Чернава слышала тогда обрывки хмельного разговора Всеславы с угромским княжичем). Ей ещё на крыльце, когда он только приехал, почудилось что-то особенное в его глазах, но она не придала этому значения. А сейчас только слепой не увидел бы, что он влюблён по уши.       Она кое-как досидела до конца обеда, стараясь не смотреть на него. Чмокнув Всеславу в щёку, она сказала, что ей пора к больным, а обоих княжичей ласкового взгляда не удостоила — вообще на них не смотрела, выходя из дома.       Покачиваясь в повозке, она думала о том, как ошиблась. Ей казалось, что Радомил всё-таки умудрился влюбиться во Всеславу — несмотря на все её «причуды». Будучи тогда ещё женихом и невестой, они так увлечённо проводили время вместе, что Чернава даже мучилась ревнивыми подозрениями. Когда с той памятной охоты они вернулись уже названными братом и сестрой, кудесница решила, что Радомил просто благородно отступился, видя нежелание Всеславы выходить замуж, но сердцу-то не прикажешь... Согласился побрататься на крови, а сам продолжал безответно её любить. Чернава из-за этого даже относилась к младшему из братства холоднее, чем к Любомиру с Всеславой... А он, оказывается, любил не Всеславу, а её. И ведь так скрытно любил, тихоня этакий, что она даже ничего не заподозрила. Хотя... «Я недостоин твоего взора», — вспомнились ей его слова в тот день, когда ему открылась их с Всеславой тайна. Ёжкины шишки, где было её женское чутьё, как оно умудрилось прохлопать ещё одну жертву её колдовских очей? «Удивительная целительница, спасшая меня от смерти...» Она-то думала, что он просто благодарен ей за излечение от настигшей его в плавании хвори!       Это открытие опечалило Чернаву. Ей и Любомира с его пристально-жадными взглядами хватало с лихвой, а теперь вот — ещё один брат с глазами, прямо-таки кричавшими о совсем не братских чувствах. И так-то непросто её сердцу было нести этот груз, а теперь он увеличился вдвое.       Чернава отвлеклась от невесёлых мыслей, погрузившись в чужие страдания и удовлетворяя своё материнское чувство к этим несчастным. Когда очередь больных иссякла, она по своему обыкновению посетила княгиню Здераду, выслушала её жалобы на самочувствие и добавила её сердцу света своих ладоней. Соль княгиня принимала по крупинке в день, и это помогало ей успокаиваться. Может, обрадовать её известием о прибытии Всеславы в трёхдневный отпуск? Но что-то подсказывало Чернаве, что сегодня не стоило этого делать. Может быть, завтра...       Когда она вернулась домой, оба княжича похрапывали, лёжа головами на столе, посередине которого валялся на боку пустой кувшин, и только Всеслава сидела, но её глаза были закрыты, а руки — сжаты в кулаки. С тихим огорчённым вздохом Чернава хотела проскользнуть мимо неё, но услышала за спиной:       — Ягодка... Ты думала, я сплю, что ли? Нет, милая... Я не могла тебя не дождаться.       Да, сердце верно подсказало Чернаве, что не стоило сегодня привозить княгиню сюда. Её бы явно не порадовало зрелище братства, упившегося в зюзю.       Чернава подошла сзади, опустила руки на плечи княжны. Та откинула голову ей на грудь, и кудесница не удержалась от соблазна скользнуть ладошкой по её черепу. Всеслава, не открывая глаз, улыбнулась и блаженно простонала:       — М-м... Самые тёплые и нежные на свете ручки... Люблю... Люблю тебя.       — И я тебя, Всеславушка. — Чернава чмокнула её чуть левее пряди волос.       — Я люблю, когда ты гладишь мне голову, — опять простонала Всеслава. — Но ты редко это делаешь... Почему? Тебе... не нравится?       Чернава хотела признаться, что поначалу побаивалась её столь сурового черепа, хотя и старалась всеми силами привыкнуть, но потом решила не говорить: а вдруг она обидится? Ведь это, как-никак, её новый облик, её настоящее, эта причёска для неё значила нечто важное, раз она сознательно и обдуманно сделала её себе. Так она отрекалась от своего прошлого, начав новую жизнь уже не в качестве княжны, женщины, жены и матери, а в качестве воина. Вместо дома, хозяйства, рукоделия и детей она избрала коня верного и оружие острое. А возможно — и погибель лютую на поле боя, ведь у всякого пути — своя цена. Лишь косица напоминала о минувшем, в которое не было возврата, потому что прошлое помнить всё же нужно: кто не помнит былого, у того и грядущего нет.       — Я всё в тебе люблю, Всеславушка. Если тебе нравится, когда я глажу тебя по головке, я буду делать это почаще. — И Чернава уже обеими ладонями провела от её лба до шеи.       Княжна снова издала стон блаженства.       — М-м... Как прекрасно... Милая, я обещала, что кинжал сегодня вечером будет твой... Он твой, но только утром, хорошо? Мы с братцами... немножко перебрали. Прости, родная... Им я отдала один день, остальные два — твои и только твои, счастье моё.       — Ещё с матушкой увидеться надо, — напомнила Чернава.       — Ах, да, матушка... Конечно. Но это не займёт целый день, только вечер.       — Даже если и займёт — я не обижусь, Всеславушка. Матушка — это святое.       Всеслава поймала ласкающую руку кудесницы и вжалась в неё губами.       — Родная моя... Люблю. Люблю тебя.       Рано утром Чернава проснулась оттого, что постель колыхнулась: это Всеслава встала и оделась. Внизу послышались голоса, и вскоре во дворе раздался удаляющийся стук копыт. Чернава лежала с закрытыми глазами и ждала, когда Всеслава вернётся.       Та сперва зашла на кухню, чтобы выпить воды: в горле пересохло после вчерашнего. Потом её поступь приблизилась к опочивальне, дверь открылась, и она проскользнула внутрь. Тихонько падала на пол сбрасываемая одежда, которую Всеслава временно накинула, чтобы выпроводить братьев, а потом постель опять колыхнулась: княжна прижалась к Чернаве нагим телом и заскользила рукой через сорочку. Вверх: бедро, бок, плечо... Вниз с плеча... Вперёд на грудь. Ладонь накрыла и слегка сжала, ловя сосок в свою ложбинку. Сильная, чуть шершавая ладонь, натруженная от ратной службы, привыкшая ласкать оружие, но это не мешало ей умело и нежно касаться тела любимой.       Кудесница не спешила открывать глаза, улыбаясь в утренних сумерках. Она лежала на боку, согнув одну ногу в колене, а другую вытянув; это положение приоткрывало для Всеславы доступ к теплой ложбинке, в глубине которой тихонько давал о себе знать горячий комочек. Он проснулся уже от звука падающей одежды — о, чуткий у него был слух! И богатое воображение, сразу нарисовавшее очертания обнажённого тела Всеславы, готовящегося прильнуть крепко и нежно, с ласковым настойчивым намёком. Уже от одного этого комочек застонал и ожил, начал выпускать из себя тугие горячие волны — сначала медленно и сонно, потом всё живее и бодрее. Он ждал и изнывал, добавил к горячим волнам холодок мурашек. Кажется, он знал, что сейчас будет...       Рука Всеславы соскользнула с груди и двинулась вниз, к бедру, повторяя очертания тела кудесницы. Она добралась до края подола сорочки, нырнула под него, и её пальцы встретились с комочком, легонько пощекотали...       — Ах ты, притворщица, — послышался тихий смешок Всеславы. — Ах ты, хитрюга маленькая... Я-то гадаю — спит, не спит... А она глазки зажмурила и лежит вся мокрая...       Её пальцы нырнули уже уверенно, без проверки на «спит — не спит». Комочек охнул и зазвенел сладкой стрункой, и Чернава вздрогнула, вдохнула глубоко и резко.       — Попалась, — дохнула на ухо Всеслава. — Попалась, сладкая... Не отвертишься!       Комочек и не думал отвертеться, он всем своим горячим биением просил этого. И Всеслава каким-то образом чувствовала его внутри Чернавы, играла с ним, дразнила его. Он был полностью в её руках, и она могла с ним делать всё, что угодно. Нет, она не мучила его, не терзала жестоко, не обманывала в ожиданиях, а именно играла — ласково, шаловливо и предельно нежно. Она знала, что сейчас он — маленький и робкий, как ещё не разгоревшееся пламя свечи, которое легко спугнуть и погасить. А ещё он был доверчивый, и она не могла обмануть его доверие, не могла обидеть и напугать. Она обращалась с ним, как с живым существом, и он льнул к её ловким пальцам, которые тонко чувствовали его и читали его мысли.       Он испугался было, когда пальцы вдруг исчезли, но подёрнуться холодком разочарования ему не дали: он попал в горячий щекотный плен поцелуя, которым его накрыла и окутала Всеслава. Вместо пальцев с ним играл язык княжны, и его комочек тоже очень любил, потому что тот был ещё нежнее пальцев, но при этом гораздо более озорным и шаловливым. Комочек был готов нырнуть Всеславе прямо в рот, она выманивала его к себе, как доверчивого зверька, и он вёлся на её ласку. А рука Чернавы в это время легла на голову княжны и поглаживала.       Комочек разгорался, набирал силу и стал уже далеко не таким хрупким и беззащитным. Он теперь уже мог самостоятельно поддерживать в себе жар, его не так-то просто стало погасить. Когда рот Всеславы переместился от него к губам Чернавы, даря им свою ласку, комочек возмущённо потребовал: «Эй! А я?» Но не стоило плохо думать о Всеславе, она ни на миг не забывала о нём. Она уже собиралась выпустить к нему его самого главного друга по играм, тот уже туго назревал внутри, уже порвал оболочку семени и вёрткой змейкой выбрался наружу.       — Кто-то тут звал нас? — хрипловато прошептала Всеслава, двинув бровью. — Кто-то соскучился?       Чернава с её комочком ликовали и радостно пищали: «Мы! Мы!» Но нужно было набраться немного терпения: гибкому ростку следовало набрать толщину, жар и упругость, а для этого он должен был попасть в ладошку кудесницы. Его встретили даже обе ладошки, и настала очередь княжны охнуть, вздрогнуть ресницами и дёрнуть верхней губой. Даже от трепета этих потрясающих ресниц комочек приходил в восторг, его бросало в жар решительно от всего во Всеславе... включая и настоящее с прошлым. Когда одна ладошка Чернавы скользнула по затылку княжны, комочек прозвенел ударом по гусельным струнам и вспыхнул, а сияющий росток во второй руке мгновенно вырос и упёрся кудеснице в бедро.       Комочек уже ждал его, наполнив Чернаву влагой, и росток стал клинком. Но комочку хотелось главенствовать и вести в этом танце; толчок, рывок — и кудесница оказалась сверху. Её нутро, словно горячий влажный рот, обхватило сияющий клинок, и она со сладким стоном насадила себя на него, оседлав Всеславу. У той вырвался рык, и руки вцепились Чернаве в бёдра. Кудесница переместила их себе на ягодицы.       — Лапать за все места — разрешается! — с грудным чувственным смешком простонала она.       Клинок превратился в ствол сияющего древа, на который она была крепко насажена, и ветви-узоры неумолимо прорастали в неё глубже, заполняя собой все уголки и ползя по коже живота. Она стонала от их ласки, как от поцелуев, а два крупных завитка, похожие на кисти рук, оплели её грудь. Их восхитительная нежная щекотка действовала в полном соучастии с горячим стволом древа, они взаимно обогащали друг друга и пели единую песню.       Она обнимала собой ствол, горячо и влажно ласкала его своим нутром, и он пил её влагу, распускаясь на коже цветами. Две лианы, свитые из сияющих нитей с раскрытыми цветками на концах, протянулись к груди Чернавы, цветки обхватили соски, и она ахнула: внутри они были горячие и ласкали её вёрткими тычинками-язычками.       Всеслава ласкала руками её лёгкое, гибкое тело на себе, скользила пальцами вдоль сияющих узоров на коже, и это касание заставляло их петь, точно струны. Изящная наездница сладко стонала от игры на этих струнках-завитках, всё в ней восторженно пело от их игривых перезвонов. Они были её частью, живой и чувствительной — настолько же, насколько Всеслава ощущала сияющий клинок своим продолжением. И в такт этой песне струнок двигались её бёдра, доводя клинок до сладостного безумия. Ощущая себя в ней, он тоже пел от её внутренней нежности, мягкой и упругой, горячей, влажной, ласковой... «Самая нежная на свете девочка», — говорил он ей на своём языке переливов света. Свет нарастал, сияющие соки текли в древе всё быстрее и горячее, оно дышало и стонало, пело и звенело... И наконец оно вспыхнуло, раскинув свои бесконечные лучи-узоры на всю Вселенную.       Мерцающие переливами разноцветных искорок слезинки скатились по щекам Чернавы, и Всеслава поймала их пальцами. Свет древа тускнел, узоры светились всё слабее, но девушек по-прежнему соединяла живая горячая перемычка, по которой, подобно крови, ещё бежали отголоски наслаждения. Им хотелось впитать в себя всё до капли, поэтому они не спешили разъединяться. Чернава сидела на Всеславе верхом, а та с восхищением водила пальцами, прослеживая ими рисунок тающих узоров на коже любимой.       — Какое это удивительное чудо, — проговорила она. — Только величайшая на свете кудесница могла создать такое.       — Его создала влюблённая кудесница, — серебристо, чуть устало засмеялась Чернава, нежно нажимая на кончик носа княжны. — Она ничего не выдумывала сама, всё сделала любовь. Любовь и есть самое великое чудо...       Всеслава сгребла её и уронила на постель. Наездница упала со своего седла и свернулась клубочком в объятиях возлюбленной.       — Моя маленькая сладкая пташка, — шептала Всеслава.       Чернава мерцала переливами разноцветных искорок-слезинок на ресницах, душой впитывая нежные слова, а её губы между поцелуями свивали узор ответной нежности.       — Всеславушка моя... Моё небо, моя земля... Моё солнышко, моя луна... Моя душа и сердце... Моя жизнь...