Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Осень настала чудесная — золотая, тёплая, сухая и солнечная. Все дожди как будто вылились во второй половине последнего летнего месяца, а потом — как отрезало. Погожие деньки шли один за другим, и, казалось бы, живи да радуйся, трудись да урожай собирай, но пришла лихая беда на Черноозёрскую землю.       Пришла она из степи опустошительным пожаром — набегом кангелов. И это был такой набег, какого Черноозёрская земля не видела уже с полвека: полчища степняков ползли такие, что говорили чуть ли не о девяноста тысячах численности вражеской рати. И это — против двенадцати тысяч, которые мог противопоставить им Владила. Ну, если постараться, мог наскрести двадцать пять-тридцать, но это — народное ополчение из мирных селян и горожан, мужики с вилами и топорами, а не обученные воины.       Не набег это был, а самое настоящее нашествие.       Заполыхало сперва приграничье. Построенные недавно крепости службу свою сослужили, существенно задержав продвижение вражеского войска и тем самым дав князю время лучше подготовиться и собрать силы для обороны стольного города. Самоотверженно, жертвенно и геройски лили свою кровь и отдавали жизни ратники крепостей, грудью стояли за родную землю, потому что знали: чем упорнее сопротивление, тем позднее и в меньшем количестве враг доберётся до столицы. Если Черноозёрск кангелы возьмут и разорят — пиши пропало. Нельзя было этого допустить, никак нельзя.       Ругались степняки, прорываясь через заслоны: понатыкал князь крепостей в несколько оборонных рубежей, сложно стало теперь по Черноозёрской земле продвигаться. Раньше-то хорошо было, весело и легко, почти без препятствий они шли, грабили да жгли, в полон уводили, а теперь укреплений-то, укреплений понастроено! Подготовился князь, нечего сказать. Усердно потрудился, крепких орешков целый мешок врагу подкинул: пока все разгрызёшь, зубы обломаешь, до столицы добираясь.       Владила, понимая, что собственных сил ему, скорее всего, может не хватить, отправил гонца в Зимград с посланием к великому князю Воронецкому, в котором он просил его о поддержке войсками. Хоть и не вышло у двух князей породниться через брак детей, выслать подкрепление в пограничное со степью княжество было всё же в интересах князя Своймира, ведь враг, взяв Черноозёрск, мог двинуться вглубь Воронецкой земли, на сам Зимград, и не пустить его туда было жизненно важно. Судя по численности кангелов, затевалось что-то серьёзное и крупное, для рядового грабительского набега на ближайшее к степи княжество хватило бы и восьми-десяти тысяч.       Тратил свои силы и время враг, но упорно прорывался на Черноозёрск. И по пути его движения гремели жестокие сечи, лились реки крови, полыхали сёла и города, отчаянно сопротивлялись крепости. Становилось ясно, что битве за стольный город — скорее всего, быть. Дойти-то кангелы до Черноозёрска дойдут, но вот возьмут ли? Эта битва должна была стать судьбоносной и решающей, потому что дальше — Зимград, остановить противника нужно было здесь и сейчас.       Настали для Чернавы страшные, тревожные дни. Мирное время кончилось, городскую рать привели в боевую готовность, врага ждали со дня на день, а значит, ни о каких побывках речи быть сейчас не могло. Всеслава передала Чернаве через Любомира весть, что в ближайшее время она домой вырваться не сможет.       — Чернавушка, тебе надо перебраться в княжеский дворец, под защиту, — сказал Любомир. — Лучше сделать это сейчас — спокойно и не спеша, чем потом бежать впопыхах. Собирай вещи, бери слуг, садись в повозку и езжай. Ждём тебя.       — Это... Это приказ князя? Или как? — растерянно пробормотала кудесница.       — Отец дал мне распоряжение в случае опасности перевезти тебя к нам и беречь как зеницу ока, — кивнул княжич. — Ты — целительница, а значит, сможешь врачевать раненых. Будь готова и к этому, твоя помощь может потребоваться. Разумеется, не на поле боя и не близ него, туда тебя никто не пустит, ты нам слишком дорога, чтобы подвергать тебя опасности. Раненых будут свозить в безопасное место, там и станешь работать.       — Сколько у меня времени на сборы? — глухо проговорила Чернава.       — Не торопись, — успокоил Любомир. — Враг пока не близко, можешь собираться спокойно. Послезавтра утром я за тобой заеду, вы все должны быть уже готовы и собраны. Бери самое ценное имущество и деньги, слуг тоже забирай с собой, место и для них найдётся.       Собрала Чернава свой домашний скарб, всё было уложено по корзинам, ларцам и сундукам и погружено на повозку. Слуги тоже были одеты и собраны, в назначенное утро все стояли у крыльца и глядели с тревогой — не едет ли всадник? Наконец всадник появился в конце улицы, и скакал он, безусловно, к ним, но это был Радомил.       — Чернава Евтихиевна, я за тобой, — сказал он, соскакивая с седла и кланяясь. — Продвижение врага ускорилось, Любомир отправился в войско. А меня к тебе телохранителем приставили, велели неотлучно с тобой быть и беречь как зеницу ока. Если надо — жизнь за тебя отдать. Едем, пора!       Все сели в повозку; пришлось потесниться и кое-кому из слуг устроиться на полу между сиденьями. Чернава, глядя в окошечко дверцы огорчённо и растерянно, думала о Любомире, с которым не получилось увидеться. Они расстались с ним позавчера, он вскочил на коня и умчался, бросив на неё напоследок пронзительный и серьёзный взор, и ещё тогда у неё сердце защемило: а увидятся ли они снова? Холодным камнем висела тревога в груди: не к добру это, что встреча не состоялась, что уехал он в войско вот так неожиданно, что не попрощались они...       «Продвижение врага ускорилось» — что за этими краткими словами стояло? Сколько боёв, сколько павших и раненых, сколько новой крови? И что это означает для Черноозёрска? Как скоро разразится битва за него? Какие силы примут участие в его обороне, кроме городской рати и дружины князя? Неизвестность изматывала, выпивала душевные силы, а сердце ныло. Всеславушка — в крепости, готовится защищать город, Любомир — в войске... Лишь присутствие Радомила немного согревало: хоть кто-то из дорогого её сердцу братства рядом. Вон он, ехал рядом с повозкой, стройный и подтянутый, серьёзный и сосредоточенный, готовый, между прочим, жизнь отдать...       Повозка остановилась у княжеского дворца, Радомил соскочил с седла и открыл дверцу, подал Чернаве руку. Она, выходя, ощутила сильный яблочный дух из сада — такой прекрасный, сладкий, мирный запах, что даже не верилось в приближение страшной сечи. Сердце недоумевало: какая битва? Сейчас пора урожая и яблочных пирогов! А разум печально качал головой: война не спрашивает, когда разразиться. Разве редкость, когда из-за войны урожай гнил на полях неубранный?       Чернава смахнула выступившие слёзы, сжала зубы, вскинув ожесточённо заблестевшие глаза к ясному небу. Нет, нет, такого не должно случиться, враг будет побеждён! Не видать ему Черноозёрска, как своих ушей! В такую прекрасную ласковую осень не должна случиться никакая беда; не должно летать над полем битвы прожорливое вороньё, когда земля и небо так светло и нежно улыбаются друг другу, прощаясь перед снегопадами и морозами... Не должна! Земля должна впитывать последнее тепло солнечных лучей, а не кровь! Берёзки должны гореть золотом листвы, а не огнём военных пожаров! Рябинам следует пламенеть румянцем гроздей, а не ронять ягоды на чёрную, выжженную траву...       «Не бывать этому, не бывать, не бывать», — беззвучно шевелились губы Чернавы, словно заклинание повторяя.       Она не сразу пошла во дворец, а бродила между яблонями, касаясь их отягощённых урожаем ветвей, гладила румяные плоды. Глаза оставались сухими, а сердце в груди рыдало.       — Чернава Евтихиевна...       Услышав негромкий оклик, она обернулась. Её молодой стройный телохранитель стоял, держа шапку в руке, и сиял ей отблеском осеннего солнца во взгляде — серьёзном, ласковом. Он не улыбался, его пригожее светлое лицо как-то разом повзрослело, посуровело; оно сияло свежестью, но юношей он уже не был: близость битвы добавляла его весенним глазам морозных лет.       — Если нужно, я жизнь за тебя отдам, — проговорил он.       С уст Чернавы сорвался вздох, ресницы опустились, точно припорошённые снегом печали.       — Хороший мой...       Радомил не взял её протянутую руку.       — Мне ничего не нужно взамен, — сказал он. — Для меня счастье — служить тебе, защищать тебя.       Нет, не имела она права просить его обнять её, чтобы не тревожить его сердце, не обнадёживать попусту, не окрылять бесплодными мечтами. Так и стояла кудесница с озябшей душой, и некому было её сейчас согреть, только яблони улыбались румянцем плодов, лаская её взор.       Во дворце её встретили душистым яблочным пирогом. У Здерады тоже сердце стонало и плакало о старших детях, но она прятала свою боль за ласковой улыбкой, сидя с Чернавой за щедро накрытым столом.       — Столько яблок нынче, столько яблок! — говорила она. — Давно такого урожая не было, аж ветки в саду ломаются... Щедрая нынче осень, прекрасная... Ох, не ко времени это всё... Беда эта...       — Беда — всегда не вовремя, — проронила Чернава.       — И то верно, — вздохнула княгиня. — Князь в войско отбыл вместе с Любомирушкой... Радомилушка, сынок, ты садись, садись к столу, что стоишь?       Тот, исполняя свой долг охранника около кудесницы, стоял у двери трапезной, опоясанный мечом и кинжалом.       — Благодарю, матушка, на службе я, — отозвался он. — Чернаву Евтихиевну стерегу.       — Сынок, что ж её стеречь-то? Всё же тихо ещё, — проговорила Здерада. — Садись, родной, пирога откушай.       Чернава обернулась к Радомилу.       — Присядь, мой хороший, хоть ненадолго, — ласково позвала она. — Кусочек пирога съешь — а потом опять стой, сколько влезет.       Тот, поколебавшись немного, подошёл к столу, взял с блюда кусок пирога и вернулся на своё место. Чернава покачала головой, а Радомил принялся жевать, не отвлекаясь от служебных обязанностей.       — Ох, — вздохнула княгиня.       Явился слуга с докладом:       — Госпожу целительницу в лечебнице ждут... Народу набралась уже с утра целая толпа.       Покидать свой дом Чернаве было непросто: она беспокоилась о больных. Придут люди звать её, а никого нет... Думала она, думала и придумала: написала на берёсте записку, что искать целительницу теперь следует в лечебнице при княжеском дворце, а возница приколотил её к воротам гвоздём для конских подков.       — Надо идти мне, работа сама себя не сделает, — поднялась кудесница из-за стола. — Благодарю, Здерада Мирославовна, за угощение доброе. Славный пирог, чудесные нынче яблоки.       — Иди, дитятко, трудись, — кивнула княгиня. И улыбнулась с грустноватым теплом: — Врачевательница ты наша неутомимая...       Радомил неотступно следовал за Чернавой всюду, пошёл и в лечебницу. Там он опять замер в позе стражника, но кудесница вскоре привлекла его себе в помощники, чтобы он без дела не стоял. Он сперва упёрся было — мол, служба, но от суровых слов Чернавы: «Совесть у тебя есть?» — сдался. Пока она лечила маленького мальчика с гноящейся раной, Радомил держал ребёнка у себя на коленях и успокаивал. Обработка раны была болезненной, малыш кричал и вырывался, и приходилось его удерживать — вот тут и пригодились дополнительные руки помощника. Матери и самой требовалось лечение, она чувствовала себя плохо и держать сына не могла; они и до лечебницы-то кое-как добрались, и женщина сразу упала без сил. Чернава промыла рану отваром трав, наложила на неё свои целительные руки, после чего сделала перевязку. Велев своему охраннику пока подержать мальчика у себя, она занялась его матерью, у которой был тяжёлый жар. Женщина недавно разрешилась от бремени, но новорождённый умер, а у неё началась лихорадка. Будучи больной, она не уследила за старшеньким, и тот поранился. Всё это хворая мать слабым, плачущим голосом рассказывала целительнице, пока та водила сияющими ладонями по её ещё не до конца опавшему после родов животу.       У каждого страждущего была своя история, и Чернава пропускала всё это через свою душу — иначе у неё не выходило. Точно так же она и боль Яровида восприняла — как свою собственную, оттого и рыдала безутешно.       Сегодня большой поток хворых начался с самого утра: в лечебницу шли и те люди, которых перенаправила сюда записка, оставленная на воротах. Всем было известно, что в лечебнице Чернава принимает после обеда, но подтягиваться больные начинали с утра, занимая очередь. Сегодня народу было намного больше: добавились и те, кто хотел вызвать целительницу на дом к своим хворым родичам, неспособным прийти самостоятельно. Слуга принимал у них записки с вызовами и складывал в корзинку. Кто был неграмотен, те объясняли ему на словах, где и кому требуется посещение целительницы, а слуга записывал. Грамоте он был обучен. Чтобы потом разыскать некоторых больных, не совсем внятно оставивших сведения о себе в записке с вызовом, приходилось порой уточнять и спрашивать на улице — где, мол, живёт такой-то? Язык, как известно, и до Зимграда доведёт, и люди всегда помогали, подсказывали. Постепенно за время своей врачебной деятельности Чернава чуть ли не со всем городом перезнакомилась лично. Она пользовалась в Черноозёрске огромной любовью и уважением, её всегда старались отблагодарить, а всякий человек, которому она однажды помогла, был готов всё для неё сделать. Приезжали хворые и из пригородных сёл, а также небольших соседних городков.       К помощи своего охранника Чернава прибегала часто: Радомил и детей держал, и перевязки делать помогал, несколько раз ему приходилось поднимать упавших в обморок больных. Чистым он не остался: одну старушку на него стошнило, а пара детишек его описали.       — Мне... переодеться бы, Чернава Евтихиевна, — проговорил он, когда они с кудесницей вышли из лечебницы. — Отпустишь? Я быстро — одна нога здесь, другая там...       Из-за большого наплыва хворого люда Чернава припозднилась на обед, и княгиня послала слугу, чтобы тот позвал её в трапезную. Страждущие, ожидавшие своей очереди, ещё оставались, и Чернава, убедившись, что среди них нет неотложных случаев, пошла на обеденный перерыв. В ответ на просьбу своего телохранителя она усмехнулась и кивнула.       — Ступай, ступай. Такая вот служба тебе нелёгкая со мной досталась, уж прости.       Вид у Радомила уже сейчас был, мягко говоря, задумчивый, а что к вечеру с ним будет, Чернава и не представляла. Для неё-то самой это давно стало обычными рабочими буднями, а ему — непривычно. Вот и призадумался добрый молодец... Сама Чернава в лечебнице поверх своей одежды накидывала собственноручно сшитые ею льняной балахон и длинный передник, прикрывавший её грудь и ноги до самого пола, а волосы покрывала косынкой; каждого из предметов врачебного облачения у неё было несколько для смены. Дворцовым слугам предписывалось стирать их по мере загрязнения.       Когда она вошла в трапезную, княгиня спросила с улыбкой:       — А страж твой где?       — Он испачкался немножко, — ответила кудесница. — Я его одёжу переменить отпустила, скоро придёт.       Вскоре тот явился — уже в чистой одежде. Еда ему в горло не лезла: он нанюхался в лечебнице разнообразных дурных запахов, а от воспоминания о рвоте той бабки его до сих пор передёргивало.       — Если ты во всём этом пребываешь каждодневно, Чернава Евтихиевна, я готов преклонить перед тобой колени, — проговорил он.       — У тебя своя служба, у меня — своя, — улыбнулась кудесница.       — Неизвестно ещё, чья тяжелее, — пробормотал Радомил.       После обеда Чернава вернулась в лечебницу, и её телохранителю пришлось последовать за ней: долг есть долг. Там за это время добавилось больных. Какой-то богато одетый человек в одном сапоге и с перевязанной ступнёй требовал принять его без очереди, переругиваясь с прочими хворыми.       — Прими меня немедленно, целительница! Щедро плачу! — И он брякнул на стол кошелёк с монетами.       Он был не местный, приехал сюда из соседнего города, а беспокоил его распухший, воспалённый сустав большого пальца на ноге. В народе его недуг звался «болезнью богачей», но Чернава, владевшая еладийским языком, знала и другое название — подагра.       — Уважаемый господин, я обязательно приму тебя, — сказала она. — Но подожди своей очереди. Все эти люди, которых ты хочешь обойти, страдают не меньше, а кто-то и сильнее тебя.       — Это сколько ж я ждать должен?! — возмутился приезжий, окинув взглядом очередь. — До завтрашнего утра?! Нет уж! Вдвое больше плачу, если примешь сейчас!       И он бухнул на стол второй кошелёк.       — Все ждут, и ты жди, господин уважаемый, — подал голос кто-то из больных.       — Кто это там вякает? — оглянулся подагрический господин. — А ну, пасть захлопнул, нищеброд! Ты знаешь, чего мне стоило с больной ногой сюда издалека добраться? На повозке ехать пришлось — сапог обуть не могу и на коня сесть тоже!       — А я, хромой, пешком издалека шёл, и ничего, — ответил ему тот, кого назвали «нищебродом» — скромно одетый человек средних лет с деревянным костылём. — Сижу, жду, как все, вперёд не рвусь. И ты, батенька, подождёшь.       — Вякалку свою захлопни, смерд! — рявкнул приезжий. И, переведя надменный взгляд на Чернаву, спросил грубо и напористо: — Ну что, голубушка, примешь меня? Или тебе сундук золота нужен?       Кудеснице иногда попадались подобные люди среди больных — обеспеченные, спесивые и требовавшие к себе раболепного отношения. Лекарей они считали кем-то из разряда прислуги. К счастью, таких в Черноозёрске было мало, в городе Чернаву хорошо знали и относились уважительно почти все. А этот иногородний богач обращался к ней впервые.       Чернава поймала на себе суровый, серьёзный взгляд Радомила. Он, видя её растерянность, шагнул к приезжему:       — Дядя, ты как с целительницей разговариваешь? Потише говори и повежливее. И не груби людям. Здесь все в одинаковом положении.       — А ты кто такой, щенок? — прихрамывая, двинулся на него приезжий. — Я сейчас своих ребят позову — и они тебя, молокососа, мигом на мечи подымут!       Видимо, приехал он не один, а с охраной или вооружёнными слугами. Чернаву уже начало потряхивать, руки заледенели, а спина окаменела от напряжения. Слуга Будиша, который принимал вызовы, осторожно тронул кудесницу за рукав и шёпотом сказал:       — Чернава Евтихиевна... Да дай ты этому охальнику соль — и пусть топает отсюда... Отделаешься хоть от него, а то шуму больно много... Неприятности могут выйти... Оно нам надо? Видишь, какой он скотина...       Будиша этот, щупленький невысокий мужичок неопределённого возраста, с обширной плешью, жидкой бородкой, добрыми глазами и тихим голосом, недурно разбирался в целебных травах, вот его в лечебницу и определили помогать Чернаве. Кудесница прикрыла глаза, сделала вдох, выдохнула... Неужели — поддаться наглому напору заносчивого богача, склонить голову перед его деньгами, признав себя его покорной прислугой, дрожавшей от его крика и раболепствующей от блеска его золота? Да, он был болен, нога причиняла ему страдания, но боль не усмиряла его, напротив — делала ещё грубее, требовательнее, наглее. Видимо, он считал, что все должны ему служить и кланяться, расступаться перед ним, трепетать и падать ниц.       — Не шуми, не шуми, дядя, — спокойно проговорил Радомил, ничуть не пугаясь угрозы. — Здесь полон дворец охраны княжеской — мигом тебя и ребят твоих скрутят, верёвками свяжут и в темницу бросят. Посидишь, подумаешь. Может, и нога сама пройдёт. Это у себя в городе ты — большая шишка, а здесь — никто. Ты о помощи просить приехал, а не на торг корову покупать. Изволь вести себя уважительно с госпожой целительницей. А то ведь, не ровен час, вместо исцеления тебе может и хуже стать!       С этими словами он от души наступил богачу на больную ногу. Тот заверещал, как резаный, и на его вопль в самом деле прибежали княжеские гриди, часть которых Владила взял с собой в войско, а часть оставил на обороне дворца.       — Что тут у вас такое? — спросили они. — Чернава Евтихиевна, Радомил Драгутич, помощь нужна?       — Ничего, ничего, — невозмутимо ответил Радомил. — У дяденьки этого, видите, нога сильно болит. Но вы, ребятушки, далеко не уходите — может, его придётся вскоре дохленьким отсюда вытаскивать.       — Что, так шибко хворает? — спросили гриди, с сочувствием поглядев на богача, скорчившегося в три погибели.       — Дух испустить может в любой миг, — кивнул Радомил. — Видите, как худо ему, болезному! Аж на ногах прямо стоять не может, скрутило его в бараний рог!       И он опять надавил сапогом на больное место богача, чем вызвал у того новый скулёж.       — Хорошо, Радомил Драгутич, зови, коли что, — кивнули охранники и ушли.       Радомил взял приезжего за шкирку, оттащил к лавке у стены и втиснул на свободное место между прочими больными.       — Сиди тут, дядя, и вякальник свой прикрытым держи, — отчеканил он негромко, жёстко и холодно. — А будешь варежку разевать — мигом в темнице окажешься, на хлебе и воде. Время военное, любые беспорядки во дворце приравниваются к измене князю. Вместо исцеления ноги можно и голову с плеч потерять. Поэтому будь любезен, веди себя тихо. — И, бросив ему кошельки, добавил: — Мошнами пока не тряси, потом расплатишься.       Приезжий рычал и поскуливал от боли, поглядывая на не по годам властного молодого дружинника с мстительной злобой:       — Погоди ужо, встречу я тебя, паскуду... Радомил Драгутич, значит! Я тебя запомнил, падаль! Кровавыми слезами умоешься...       — Хлебогрызку захлопнул! Последним к целительнице пойдёшь! Если до тебя, конечно, очередь дойдёт! — рявкнул Радомил. И кивнул кудеснице: — Работай спокойно, Чернава Евтихиевна, ничего не бойся. Больше он тебе не помешает.       Чернава, переведя дух, продолжила приём. Радомил, держа руку на рукояти меча и постукивая каблуками щегольских серых сапог с бисерным шитьём, то прогуливался от стены к стене, то вставал у окна. Больные поглядывали на него робко, с уважением, опасаясь лишнее слово сказать: вон какой грозный да суровый муж княжий! Молодой, а начальник уже.       Приём закончился совсем поздним вечером. Приезжий богач несколько раз порывался пойти к целительнице, но Радомил сажал его на лавку:       — Сидеть! Сказано тебе, последним пойдёшь!       Так и вышло. Когда все больные получили лечение, Чернава дала богатому грубияну крупинку соли на язык и сказала:       — Всё. Здоров будешь.       Тот кивнул на средство и положил на стол кошелёк — только один из двух.       — Весь кулёк сего снадобья у тебя покупаю, — заявил он так, словно возражений даже не предусматривалось.       — Не продаётся, дядя! — сурово осадил его Радомил. И, взяв под руку и за шкирку, потащил прочь из лечебницы. — Топай, топай отсюда! Пошёл!       Для пущего ускорения он наподдал ему коленом под зад на крыльце, и тот кубарем скатился бы по ступенькам, но был подхвачен своей подоспевшей свитой и усажен в богатую повозку с четвёркой коней.       — Здоров будет ваш господин, везите его домой, — сказал Радомил слугам богача.       Вооружённая охрана этого человека не была пропущена во дворец гридями и ждала снаружи, и приезжему пришлось зайти в лечебницу без сопровождения. Радомил презрительно наблюдал с крыльца за водворением богача в повозку, предупреждающе и грозно держа руку на рукояти меча. Кошелёк остался на столе: совсем бесплатно такого наглеца лечить было бы слишком уж великодушно.       Наконец усталая кудесница зашагала в свою опочивальню, а её верный телохранитель последовал за ней. Одна из девушек-служанок, взятых Чернавой из дома, освещала им дорогу, неся масляную лампу. Слушая звук уверенной поступи своего стража, Чернава представляла себе, что это рядом шагает её родная Всеславушка, и слёзы щипали глаза солоноватой тёплой болью. У неё сильно и резко закружилась голова, и не устоять бы ей на ногах, но сильные объятия подхватили её.       — Чернава! Чернава Евтихиевна, что с тобой?       Радомил нёс её на руках, обеспокоенно мерцая отсветами лампы в глазах.       — Ничего, просто устала, мой хороший, — выдохнула кудесница, измученно уронив голову ему на плечо и закрыв глаза.       В опочивальне Радомил бережно опустил её на постель, Чернава застонала. Склонившись над нею, он прошептал:       — Я здесь, с тобой остаться должен, Чернава Евтихиевна. Я тебе не помешаю... На лавку лягу.       — Вот ещё выдумал! — Сквозь мертвящую слабость даже сердиться толком не получалось, кудесница чувствовала, что уже не может пошевелить ни рукой, ни ногой. — Ты в своём уме?       — Не гневайся, Чернава Евтихиевна, — тихо, но твёрдо ответил тот. — Мне велено неотступно рядом с тобой быть. Значит, и сон твой охранять тоже. Ты не бойся, я не то что пальцем тебя не трону — смотреть на тебя не стану. Отвернусь к стене.       У неё не было сил ни спорить с ним, ни выгонять его. Пока служанки помогали ей раздеваться, мыли ей лицо, руки и ноги подогретой водой и укрывали одеялом, Радомил стоял у окна, повернувшись к ним спиной и расставив ноги в красивых сапогах. Когда тёплый пуховый сугроб одеяла закутал Чернаву до подбородка, он, не оборачиваясь, спросил:       — Всё?       Девушки ответили:       — Да всё, всё... — И добавили неодобрительно: — Нехорошо, Радомил Драгутич... Не смущал бы ты Чернаву Евтихиевну, шёл бы отсюда...       — Не могу, голубушки, приказ. — Радомил повернулся, бросил быстрый взгляд в сторону постели и тут же отвёл его.       Себе он ложе устроил на лавке у стены: под голову подложил подушку, а на твёрдую деревянную поверхность кинул медвежью шкуру с пола. Задув огонёк светильника, лёг прямо в сапогах, кольчуге и наручах, а меч положил себе на грудь, чтоб был под рукой.       Чернава, несмотря на смертельную усталость, уснуть не могла — лежала, охваченная слабостью, и вслушивалась в дыхание своего телохранителя. Было оно тихим и лёгким, Радомил не сопел и не похрапывал. Может, и не спал... У неё вырвался вздох.       — Чернава Евтихиевна, — послышался шёпот.       — Что? — чуть слышно простонала она.       — Не спишь ещё?       — Как видишь...       Радомил помолчал, собираясь с мыслями, и опять зашептал:       — Я... Это... Подумал тут вот что... Сколько же ты чужого страдания в себя принимаешь, Чернава Евтихиевна! Это ж с ума сойти можно. И выматываешься за день так, что ножки подкашиваются. Как же ты выносишь это всё каждый день?       Кудесница чуть дрогнула губами в улыбке.       — Меня сон лечит. Посплю — и к утру груз чужой боли уходит. Если б не это, то я, конечно, не смогла бы работать.       — Тогда спи, спи... Отдыхай. А на меня внимания не обращай... Ну, будто я — лавка или стол. Как будто нету меня.       — Но ты же есть... И ты — не лавка деревянная, ты живой.       — Не думай обо мне. Отдыхай, тебе надо сил набираться.       Чернава всё-таки уснула, но спала беспокойно. Среди ночи её разбудил собственный стон. Радомил тут же зашептал:       — Что, Чернава Евтихиевна? Худо? Болит что-то?       — Нет, у меня бывает такое, — пробормотала кудесница. — Когда сильно устаю, могу стонать во сне. Спи.       Снова она впала в мучительную, поверхностную дрёму и погрузилась в круговерть образов: вот она собирала яблоки в саду, чтобы испечь пирог для Всеславы и передать в крепость; тесто почему-то никак не хотело подниматься, а яблоки оказались сплошь червивые, и она возилась, обрезая плохие места ножом... А из-под ножа сочилась кровь. В дом зашёл Любомир, и она кинулась потчевать его мёдом и калачом, а он, смертельно бледный, улыбался, и в груди у него торчала стрела. Чернава запричитала, завыла и проснулась от собственного крика.       Радомил сел на лавке.       — Чернава Евтихиевна, голубушка! Ты что? Что такое?       Кудесница тихо всхлипывала, пытаясь стряхнуть с себя остатки сонного морока. Слабость уже отступила, и ей удалось повернуться на другой бок.       — Сон дурной, — выдохнула она. — Прости, что поспать тебе толком не даю, бужу всё время...       — Ничего, Чернава Евтихиевна. Мне всё равно на службе спать вполглаза полагается. Мало ли, что. А что за сон?       Кудесница вытерла мокрое лицо краешком одеяла.       — Будто пирог пеку, а яблоки все червивые. Режу их, а из них кровь течёт. А ещё... Будто Любомирушка... стрелою в грудь убитый...       — Да полно тебе, Чернава Евтихиевна, полно, родная! — успокоительно зашептал Радомил. — Вернётся братец Любомир, никуда не денется. Сны — чепуха, не верь им.       Опять закрыла Чернава глаза, сомкнув солёные от слёз влажные ресницы, и ещё один сон ей увиделся: будто стоит она под тем самым дубом, где у них с Всеславой первые любовные объятия случились, а на ветке сокол сидит. Хочет Чернава его позвать, но он не летит к ней. А рядом с ней стоит Радомил, и глаза у него почему-то — точь-в-точь Всеславины, пронизывающие овладевающими клинками. А сокол роняет пёрышко ему на ладонь и улетает...       От этого сна Чернава очнулась, охваченная тоскливым холодом — замёрзла под богатым пуховым одеялом, руки-ноги заледенели у неё так, будто она в снегу спала. В опочивальне воздух казался ей теплее, чем пододеяльное пространство, и она, не помня себя, выскользнула из постели, подошла к окну. Снаружи уже светало, синие сумерки редели, отступая под яблочным румянцем зари, и всё было покрыто холодной блестящей росой.       — Чернава Евтихиевна! — послышался тихий возглас.       Это Радомил, в первый миг уставившись на кудесницу в одной нижней сорочке, тут же заслонил глаза ладонью. Отворачивался он не для того, чтоб её не смущать, а чтобы самому румянцем не пламенеть.       Чернава и забыла о его присутствии, охваченная тоскливыми отголосками странного сна. Из «недозволенного» он успел увидеть только её крошечные босые ступни и оголённые до плеч руки.       — Прости, Радомил Драгутич, задумалась я... Спросонок не соображаю.       Она принялась одеваться. Телохранитель, заслоняя себе обзор ладонью, пару раз блеснул глазом между разомкнутыми пальцами, но тут же снова зажмуривался.       — Ты остаток ночи тихо спала, — проговорил он, дабы преодолеть смущение и заполнить неловкое молчание. — Ничего худого не снилось больше?       Чернава зябко закуталась в шерстяной узорчатый платок, заколола его драгоценной застёжкой на плече, переплела растрёпанную косу и зажала её кончик накосником.       — Нет, Радомил Драгутич. Ты сам-то поспал хоть? Беспокойная я соседка...       — Ничего, Чернава Евтихиевна. Вздремнул. Мне и нельзя дрыхнуть во всю мочь.       Служанки пришли узнать, не угодно ли ей чего. Кудесница попросила их сбегать на кухню и узнать, нельзя ли на завтрак получить чего-нибудь горячего: озябла она. Стоя у приоткрытого окна, она ловила холодный утренний воздух и ласкала взглядом яблони со склонившимися почти до земли ветвями, отягощёнными урожаем. Давно отошла уж прекрасная садовая вишня, воспоминание о которой снова вызвало на глазах Чернавы солёную влажную дымку: не поймать губами, не ощутить на влажной душистой кожице след поцелуя...       Радомил, стоя у неё за плечом, тоже выглядывал в сад.       — Может, закроешь окошко, Чернава Евтихиевна? Сама сказала ведь, что озябла... Не лето уж на дворе.       Чернава улыбнулась от его заботы. Поправив на плечах платок, она с осенней лаской во взгляде посмотрела на рослого и сильного молодого воина, пригожего и ясноглазого, и её сердце грустно и нежно сжалось. Осенней была эта нежность, чуть усталой, склонённой, точно яблоневая ветка, от тяжести всего пережитого, от печали и тревог. Она снова протянула ему руку, как вчера в саду, и на этот раз он всё же принял её маленькую узкую кисть на свою большую и сильную ладонь, осторожно сжал её холодные пальцы, согревая их своим теплом. Вот и вся награда ему за преданность, за сердце чистое и верное, за любовь бескорыстную...       — Не забуду никогда, как ты спасла меня, — проговорил он, мерцая в глазах такой же осенней лаской. — Как лежал на ладье хворый — не помню уж, а вот как ты хворь прогнала — такое не забывается. Склонилась ты надо мной, как солнышко ясное, и тучи чёрные вмиг прочь улетели, грудь моя задышала, сердце забилось...       Что рождалось в её груди к нему в эти мгновения? Нет, уже не мог там запылать костёр страсти, но тлела тихая, утомлённая нежность, к которой не примешивалось ничего чувственного — самая чистая и невинная, как рассветное небо. Но не могла она его обнимать, не имела права просить и тепла у него, хотя сейчас зябла душой и телом смертельно. Да, он был готов исполнить всё, что она ни попросит, потому что полюбил её в тот самый миг, когда она склонилась над ним — хворым, охваченным гибельной слабостью, но что она сама могла ему подарить? Только этот яблоневый печальный рассвет, осеннюю зябкость сада, блеск холодной росы на желтеющей листве и жухнущей траве. Сединой серебрилось её сердце, уставшее от тревоги, а к первому волоску на виске добавилось в эту ночь ещё несколько — над лбом.       Служанки вернулись и доложили, что горячий завтрак подан в трапезную. Чернава кивнула и направила свои шаги туда, а Радомил, на ходу поправляя на себе оружие, следовал за ней на шаг позади.       В трапезной кудесницу ждала горячая каша со сливочным маслом, калач с мёдом и травяной отвар с сушёной смородиной. Но и прочие яства щедро добавлены были: вяленое мясо ломтиками, солёная красная рыба, холодный яблочный пирог, ватрушки с начинкой из репы и мёда.       — Садись, раздели со мной трапезу, — позвала Чернава своего телохранителя. — Сядь и поешь как следует, а не на ногах жуй.       Откуда-то взялся в её голосе звон приказной струнки, настойчивой и непреклонной, но вместе с тем заботливой и ласковой. Она имела над ним власть, и она эту власть сейчас употребляла на его благо. Радомил повиновался.       — Слушаюсь, Чернава Евтихиевна.       Он взял то, до чего дотянулся — ватрушку с репой; вцепился зубами, принялся жевать, смущённо опустив глаза с длинными ресницами. Ресницы у него были девицам-красавицам на зависть — пушистые, густые, загнутые кверху.       — Ешь, ешь, — засмеялась Чернава, пододвигая к нему мясо, рыбу и пирог с яблоками. — Мужчина должен сытно кушать, чтоб силы для службы были!       Он усмехнулся, зажевав ломтик мяса и взяв себе увесистый кусок пирога. Съев кашу с калачом и выпив согревающий душу и тело отвар, кудесница собралась в лечебницу, где в корзинке накопилась куча вызовов на дом.       — Ну, Радомил Драгутич, сегодня у нас опять больные, — сказала она своему верному стражу. — Целая вереница страждущих.       — Тяжела и сурова твоя служба, Чернава Евтихиевна, — ответил тот. — Моя с ней ни в какое сравнение не идёт. В подмётки я тебе не гожусь, целительница прекрасная.       Забрав из корзинки шуршащие берестяные записки, Чернава села в повозку, а Радомил вскочил в седло. Город пока жил обычной жизнью в преддверии битвы, но уже чувствовалась тревога и напряжение, жители богатых домов собирали свой скарб и перебирались в крепость, чтобы за её стенами пересидеть возможную опасность. А Чернаве вдруг подумалось: если уезжают — значит, боятся, что враг ворвётся в город. В торговых рядах было овощное и плодовое изобилие: желтела горками репа, вдоволь была представлена капуста кочанная и капуста листовая, свекла, морковь, яблоки, груши, лук и чеснок, орехи, грибы бочкового засола. Люди, у кого своих садов не было, подходили и покупали корзинами, мешками — запасались.       До самого обеда кудесница ездила по вызовам — ни вздохнуть, ни спину разогнуть. Радомила она представляла людям как своего помощника, хотя на лекаря он был совсем не похож: и по виду, и по повадкам — знатный муж княжеский, богато одетый и хорошо вооружённый. Скорее уж — охранник целительницы.       И в богатые дома они заходили, и в скромные: недуги ведь не разбирают ни сословий, ни имущественного положения, всех одинаково поражают. Перед немощью телесной равны и богач, и бедняк, и вельможа, и гончар с плотником. Детишек было немало — разных возрастов, с разными хворями. Радомил, прошедший вчера «боевую закалку» лечебницей, сегодня держался мужественно и почти невозмутимо, единственный раз побледнев при виде тяжёлых затяжных родов у женщины. Конечно, к самой роженице его не пустили, но, стоя в сенях и слушая тягучие крики страдалицы, он вытирал со лба платочком пот. С помощью кудесницы женщина благополучно разродилась, дитя появилось на свет живое и здоровое. Младенцу Чернава вложила в ротик крупинку соли — для предупреждения ранних детских недугов.       — У меня матушка после рождения младшего братца померла, — глухо проговорил Радомил. — До сих пор душа моя не выносит, когда женщина рожает.       Он был бледен и промокал испарину со лба изрядно отсыревшим измятым платком; сняв шапку, обтёр и вспотевший череп. Чернава погладила его по плечу, одетому холодной сталью кольчуги, и промокнула ему лицо своим платком — чистым, пахнущим травами. Тот под этими нежными прикосновениями закрывал глаза и вздрагивал ресницами.       — Ничего, Радомил Драгутич, ничего, мой родной, — приговаривала кудесница.       Он разомкнул веки и посмотрел на неё. В его затуманенных глазах было преклонение и восхищение, осенняя нежность и пронзительная любовь.       Вызовы кончились, настало время обеда. Радомил распахнул перед Чернавой дверцу повозки и подал ей руку для опоры, и она благодарно улыбнулась ему, садясь. Он ответил серьёзным взором, натянул перчатки и сел в седло. Был он изрядный щёголь: перчатки и сапоги носил светло-серого цвета, с одинаковым бисерным и серебряным шитьём, плащ у него красовался отделкой из серебристо-чёрной лисы по плечам, а на шапке с собольим околышем колыхался на ветру султанчик из чёрно-красных перьев, приколотый драгоценной брошью. Сразу видно — не простой дружинник, уже добился при князе высокого положения. Чтоб остудить голову и прийти в себя после напряжённого утра, он поехал без шапки, и косица на его макушке реяла от встречного ветерка.       Он уже не отказывался садиться за стол — обедал вместе с кудесницей. Она смотрела на него ласково: «Мужчина должен сытно кушать», — и сердце её осенним солнышком согревалось при виде того, как он, уже не стесняясь, налегает на пищу, столь необходимую его молодому сильному телу. Бритый череп придавал его облику суровость, лицо в последнее время приобрело больше мужественных черт, ширина плеч стала богатырской — одним словом, превратился он в настоящего мужчину, хотя молодая мягкость ещё проступала в нём. Но какая-нибудь пара-тройка лет — и эта округлость заострится, чувственный юношеский рот затвердеет, а поступь потяжелеет.       В лечебницу доставили мальчика десяти лет с сильнейшими болями в животе, от которых он кричал и корчился. Разумеется, в таком неотложном случае ни о какой очереди речи не шло, и Чернава сразу, едва накинув своё врачебное облачение, склонилась над отроком. Тот был смертельно бледен, пот градом катился по его лицу. Доставивший его отец рассказал, что парень получил удар в живот копытом лошади.       Чернава возложила на мальчика свои сияющие ладони и закрыла глаза, вливая мощный поток света в разбитое, размозжённое ударом нутро. Какие его внутренние части были повреждены, она не знала, но для её целительного воздействия это не имело значения: оно врачевало любые телесные нарушения. По мере наполнения тёплым спасительным светом мальчик затихал, его взгляд прояснялся, приобретал осмысленность, и отец, гладивший сына по голове, подрагивал губами от радости.       — Сынок, лучше тебе?       — Лучше, батюшка, — ответил тот. — Не болит уже...       Ещё недавно он мог только кричать, а теперь спокойно говорил. Слуга Будиша, тот самый травник с мягким голосом и добрыми глазами, проговорил добродушно:       — Ну всё, здоров малец будет. И пусть больше с конями не шуткует!       — Да он и не шутковал, — ответил отец. — Его всадник с ног сшиб, копытом ему по животу попало.       Вечером полностью выложившуюся и отдавшую все силы кудесницу Радомил опять доставил в опочивальню на руках. Он не стал ждать, пока та зашатается — сам подхватил и понёс.       — Да я могу идти, мой хороший, — простонала та.       — Нет уж, — ответил он. — Это — самое меньшее, что я могу для тебя сделать, целительница моя чудесная. То, как ты себя людям отдаёшь — это такое служение, что и словами не выразить. Сама — маленькая, тоненькая, ручки-ножки детские, но сила в тебе такая, что на полк воинов хватит. Удивительная ты...       Чернава испустила усталый стон-выдох, обняла его и устроила голову на его сильном плече. Она уже не спорила, когда её верный страж снова собрался устроиться на лавке в опочивальне, даже приказала служанкам постелить ему там что-нибудь помягче шкуры. Нашёлся набитый мякиной и соломой тюфяк, на нём Радомила и устроили. Пока служанки мыли и раздевали Чернаву, он тоже сходил переменить исподнее; службу охранную он нёс усердно, спал не раздеваясь и не расставаясь с оружием, и Чернаве хотелось устроить его хоть немного поудобнее. Вернувшись и увидев мягкую постель, он усмехнулся:       — Да ничего, шкуры бы довольно было...       — Ложись, страж мой верный, — сказала Чернава. — И не спорь.       — Слушаюсь, госпожа моя Чернава Евтихиевна, — поклонился он.