Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Продолжалась ласковая осень, даря земле последнее улыбчивое тепло, а смертельная страшная битва приближалась к Черноозёрску. Полки князя Владилы заняли такую позицию, чтобы не подпустить врага к городу, но построились к бою не все его силы: три запасных полка укрывались в лесу, а городская рать была готова по первому зову броситься на помощь в качестве подкрепления. Две с половиной сотни своих гридей Владила взял с собой, а полторы оставил на охране дворца.       Подмоги от зимградского владыки пока не было ни видно, ни слышно, и это тревожило. Но никто не думал: «Не выстоим». Выстоять должны, иначе — нельзя. Только так и думали, готовясь грудью встретить врага.       Разведка доложила: кангельское войско приближалось — несметные полчища чёрной прожорливой саранчи, сметающей всё на своём пути. Сколько городов и сёл эта «саранча» уже погубила по дороге — не счесть, вся Черноозёрская земля от границы со степью была в крови и в огне. Но у воинов, приготовившихся к битве за столицу, не было вопроса: «Остановим — не остановим?» Должны остановить, только так и никак иначе.       Любомир стоял во главе полка по правую руку от главного, княжеского. Впереди готовилась принять удар конница с копьями, за ней следовали пешие полки. У каждого воина на шее висел шнурок с кусочком вываренного в растворе целебной соли вяленого мяса, чтобы в случае ранения сунуть его в рот — если, конечно, сил хватит и сознание не отключится. Для этой цели Чернава отдала добрых две трети оставшегося у неё целительного средства, а треть приберегла для лечения тех раненых, которые не сумеют воспользоваться своей мясной подвеской. Отвар, который остался после приготовления целебных подвесок, был выпарен до полного выкипания воды, и оставшуюся густую кашицу из соли и крепкого мясного навара соскребли и собрали, чтобы также использовать в качестве целебной мази для раненых. Этой мазью снабдили отряды лекарской службы, которую князь учредил нарочно для этой битвы. Им предстояло вытаскивать раненых с поля боя и исцелять их. Конечно, никто не собирался подвергать жизнь Чернавы опасности, допуская её в гущу сражения; ей предстояло делать свою работу в лагере из шатров внутри городской черты, где предполагалось размещать раненых. Каждый воин был готов защищать целительницу до последнего вздоха: она была источником спасения и жизни.       Утром перед битвой опустился такой густой туман, что ничего стало не разглядеть в десяти шагах. Только когда солнце поднялось выше, он начал рассеиваться, и наконец стали видны ряды кангельского войска — несметного, страшного, злого и жестокого.       Ни у кого из воинов Владилы не мелькнуло мысли: «Не выстоять...» — хотя, по беспристрастной оценке, вероятность победы выглядела ничтожной. Эта смертоносная «саранча» сметёт и их рано или поздно, также проглотит и не подавится подкреплением из городской рати — всё погибнет под этой лавиной, и город падёт.       Так выглядело положение вещей для стороннего наблюдателя, трезво оценивающего и... не ждущего никаких чудес. А чудеса всё же имели место.       И сеча грянула: ломались копья, падали кони с подрубленными ногами и вспоротыми животами, лилась кровь воинов с обеих сторон. Князь Владила был в облачении простого ратника, чтобы не привлекать внимания врага, который будет стараться захватить его в плен или убить.       Однако кангелов ждала в этом бою неожиданность: те воины, кто успевал сунуть в рот целительную подвеску, даже после серьёзных ран возвращались в строй и продолжали сражаться. Подвеску можно было использовать многократно, пока в мясе оставалась соль, и при удачном стечении обстоятельств исцелиться от целого ряда ранений. Срабатывал и другой способ: если мясо проглотить, оно выделяло соль в желудке, пока полностью не переваривалось, а на это требовалось весьма продолжительное время. В течение этого времени воин оставался под защитой соли и выглядел сказочно неуязвимым: раны на нём почти мгновенно исцелялись. При виде таких чудо-богатырей кангелы не на шутку задумались: что же за удивительное воинство их встретило на подступах к столице?! Что за неуязвимая былинная рать?!       Доселе не встречавшаяся ни с чем подобным, кангельская «саранча» пришла в недоумение. Такое войско она бы уже десять раз подмяла под себя, просто снесла бы начисто, а тут... Бьёшь их — а они подымаются! Рубишь — а они встают и дают сдачи! Да так дают, что раненые и убитые сыплются под ноги сражающимся, устилая землю слоем тел.       Уже настало обеденное время, а битва всё продолжалась. Не такое уж многочисленное войско Владилы перемалывало новые и новые кангельские полки, само при этом неся относительно небольшие потери.       Перевалило солнце за обеденную отметку — а сеча всё гремела, со стороны кангелов в бой уже несколько раз вступали свежие силы подкрепления, но воины Владилы перемалывали их снова и снова. Но и им уже требовалась подмога, и из леса в битву понеслись запасные полки — точно такие же чудо-богатыри, неуязвимые для ран.       И с удвоенной силой закипело сражение, снова приходилось раз за разом «саранче» бросать в полыхающую топку кровавой резни новые подразделения своих воинов. И они сгорали, а ненасытная топка глотала их, не давилась и требовала новых «дровишек»! Что же это происходит и когда это закончится?! Так драли задницу кангелам разве что белогорские кошки-воительницы. Вот от них степняки огребали примерно с такой же непобедимой сказочной силой. Каждая кошка стоила взвода воинов, и тут творилось примерно то же самое, даже ещё похлеще. На кошках раны всё же помедленнее заживали, а тут — прямо на глазах.       Насмерть стояли воины Владилы, истребляя кангелов яростно и неутомимо: соль ещё и силы давала удивительные, снимая усталость. Уже вечер близился, а город всё ещё не был взят врагом, хотя и пришлось ввести в бой последнее подкрепление — городскую рать, шесть сотен отборных витязей.       Понеслась в битву первая удалая сотня, вторая, третья... И вот, наконец, шестая, а сотник Всеслава Владилична мчалась на коне впереди всех. Неистовым воином врубилась она в кангельские ряды, нанося удары мечом направо и налево, а чудесная рубашка хранила её лучше и надёжнее соли, давая ей невероятную силу, неутомимость и молниеносную скорость. Хранило золотое облако тёплой волшбы и её саму, и коня, и там, где она мчалась, ложилась целая полоса убитых кангельских воинов. Как трава падает под косой, так и враги валились от её яростного оружия.       Такого удивительного воина невозможно было не заметить на поле боя — хотя бы по тому пространству, устланному павшими противниками, которое она расчищала вокруг себя. Она вселяла во врага ужас и своим досыта напившимся крови клинком, и сверкающим оскалом прекрасных зубов, и ледяными молниями беспощадных глаз.       Её много раз пытались зацепить стрелой, но стрелы отскакивали, словно её окружал незримый колдовской щит. В неё метали копья и топоры — и всё летело мимо. Не брало её никакое оружие, а вот от её оружия падали мёртвыми сотни врагов. Не знала усталости её рука, её жаждущий крови меч нёс врагу возмездие за все беды, которые тот натворил по пути сюда. Сыпалась «саранча» от его ударов так, что коню княжны приходилось скакать по слою трупов.       Вдруг Всеслава увидела своего брата — тот сражался в гуще кангельских воинов. Прекрасно он бился, но княжна чувствовала, что ему требовалась помощь, а потому бросилась прорубаться к нему, расчищая себе путь смертоносными ударами.       — Держись, братец! — крикнула она. — Я иду к тебе! Вместе мы зададим им жару!       Он услышал её и сверкнул улыбкой, а его рука сразу начала наносить удары врагам крепче и неистовее. Однако шнурок на его шее был пуст, а значит, целебная солёная подвеска уже находилась внутри... Как долго? Неизвестно. Всеславу удивило это: сама она такую подвеску в бой даже не взяла, с лихвой защищённая чудесной рубашкой. Чернава вышила для Любомира точно такую же, разве тот не надел её перед битвой? Но раздумывать было некогда, княжна спешила на помощь к брату.       Наконец они оказались рядом. Любомир сражался пешим, но потом вскочил на освободившегося кангельского коня, всадник которого был убит.       — Молодчина, сестрица! — воскликнул он. — Ты одна истребила уже столько врагов, сколько целый полк не одолевает!       — Меньше слов, больше дела, братец! — ответила ему княжна.       — И то правда!       Вместе они принялись лихо рубить кангелов — с удалью, яростью и праведной силой карающих клинков. Брат вдохновлялся и заражался неистовым воинским пылом сестры, а сестра старалась прикрывать ему тыл, потому что сердцем чуяла что-то неладное. Этот пустой шнурок не давал ей покоя, но задавать вопросы не было ни времени, ни возможности: кипел бой. Всеславу уже чуть ли не с головы до ног покрывала вражеская кровь; не только её клинку довелось кангельской кровушки напиться, но и ей самой: и лицо, и губы покрылись этой липкой стягивающей коркой. Таков был вкус возмездия, святого воздаяния ворогу треклятому, принесшему на её родную землю огонь войны.       Стрела, пропев в воздухе, пробила кольчугу и вонзилась в грудь Любомира. Всеслава резко обернулась, и сквозь лязг битвы прорвался её горестный крик:       — Брат!       Упасть с коня она ему не дала — подскочила и поддержала своей рукой. Он ещё был жив, и она, приговаривая: «Держись, держись, братишка», — стала выводить его коня с поля боя. Любомир каким-то неимоверным, богатырским усилием держался в седле, а Всеслава, расчищая одной рукой с мечом дорогу, второй направляла коня брата. Нужно было вывезти его в безопасное место и найти кого-то из отряда лекарей с целебной мазью.       Грохот битвы остался за их спинами. Под золотыми в лучах вечернего солнца клёнами Любомир со стоном сквозь оскаленные, розовые от крови зубы закачался в седле. Дышал он с трудом, ловил синюшными губами воздух, но не мог сделать глубокий вдох, словно его рёбра со страшной силой сковали стальные обручи. Всеслава, быстро соскочив наземь, приняла брата в заботливые и сильные объятия.       — Ничего, ничего, братишка, — говорила она, укладывая его на траву, покрытую опавшими листьями. — Ты молодец, продержался! Сейчас найдём мазь и исцелим твою рану...       Лицо Любомира уже покрыла смертельная бледность, лоб блестел от холодной испарины, а в угасающих глазах мерцала далёкая, усталая ласка.       — Не трудись, сестрица, не успеешь, — прохрипел он. — Конец мне приходит... Грудь сдавило... Дышать не могу...       — Где твоя рубашка?! — вскричала Всеслава, сгребая его за плечи и приподнимая в объятиях. — Та, что Чернава вышила?!       Окровавленными губами Любомир улыбнулся:       — Младшенькому нашему отдал...       — Радомилу? Зачем?!       Любомир прохрипел:       — Братство... Горой стоять... за брата и сестру... до последнего вздоха и капли крови... — И добавил, устало дрогнув веками: — Ему она нужнее. Ему ведь Чернаву защищать...       — И он взял?! — яростно взревела Всеслава, дрожащими пальцами гладя бледную щёку брата и блестя солёной пеленой в глазах. — Да его убить мало за это... Как он мог её принять, лишив тебя защиты?       — Он и не хотел... брать. Но я сказал ему... что у меня есть ещё одна... Я его обманул. — Любомир тяжело, мучительно сглотнул, веки его затрепетали, глаза мутнели и закатывались. Покашливая и из последних сил выдавливая из себя сиплые слова, он прошептал: — Прощай, сестрёнка... Ты лучший воин из всех... Ты молодчина... Ты обошла меня во всём... Но я только рад. Я люблю тебя, сестрица... Люби Чернавушку... за нас двоих.       Хрип затих в его горле, а грудь замерла, больше не втягивая осенний воздух; глаза застыли, устремлённые в чистое и ясное вечернее небо. Рука Всеславы скользнула по его лицу, закрывая ему веки, а сама княжна, зажмурившись и оскалив зубы, стащила с головы шлем. Стискивая брата в объятиях и покачивая, негромко, но жутко рычала.       Наконец она опустила его на землю, склонилась и поцеловала в губы. Встав, коня брата она привязала к дереву.       — Подожди здесь, дружок, — глухо, хрипло сказала она животному, похлопывая его по шее. — Отдыхай пока, потом ещё потрудишься.       Вскочив в седло, княжна помчалась обратно — навстречу кровавой сече и страшному возмездию.       С удесятерённой силой врубилась она во вражеские ряды, и жуткая мощь исходила от неё — окровавленной и суровой, несгибаемой и непобедимой, с ледяными глазами-клинками. Такого воина никогда не видели даже бывалые кангельские бойцы, и от неё просто бросались в стороны, спасаясь бегством. Но она настигала и рубила, догоняла и мстила, мстила, мстила...       Срубив голову вражеского воина, она подставила рот под текущую из шеи алую струю. Её клинок напился вражеской крови — теперь выпила и она сама. Она делала это под дождём стрел, но ни одна из них не попадала в неё, и от этого зрелища целая сотня кангелов бросилась врассыпную, когда княжна направила своего коня на них. С леденящим душу хохотом и пронзительным свистом она преследовала их и косила их головы, как сочную росистую травку на рассвете.       Когда против неё выехал здоровенный кангел-богатырь, она молниеносно запустила в него отрубленной головой его соотечественника. От удара в лоб здоровяк закачался в седле, а Всеслава подскочила и вонзила клинок ему в горло. Кровь выплеснулась ей в лицо и в оскаленный рот, а видевшие гибель своего огромного товарища степняки прыснули в разные стороны от этого жуткого воина с ледяными голубыми молниями глаз. Она хохотала розовым от крови оскалом великолепных зубов и преследовала их, убивая с жестокостью и упоением. Мстя за брата, она лила реки крови.       Она зверствовала на поле битвы, чем поразила даже своего начальника, Выйбора Карашаевича. Этот опытный воин многое повидал, но такой кровавой ярости ему наблюдать не доводилось.       — Всеслава Владилична! — окликнул он, когда оказался поблизости от сражавшейся княжны. — Эк ты разбушевалась-то нынче! Эдак ты в одиночку всё кангельское войско перебьёшь...       — Брат убит! — коротко рявкнула та в ответ незнакомым, грубым и страшным голосом. И тут же снесла голову очередному врагу.       Стала понятна причина такого неистовства, и начальнику городской рати оставалось только присоединиться к возмездию за своего ученика. Ни слова он не произнёс, услышав новость, но на кангелов обрушился ещё один жуткий воин — чернобородый и огромный, как медведь.       Ощутимо поредели ряды кангельского войска, но устали и воины Владилы. Они начали нести больше потерь, хотя соль помогла им продержаться невероятно долго против столь могучего и многочисленного врага. И тут раздался крик:       — Подмога из Зимграда пришла!       Подошло объединённое войско великого князя Воронецкого и князей Рынецкого и Своиславльского — его зятьёв. Прогремел голос самого зимградского владыки, Своймира Велиславича:       — Помощь нужна? Или вы уже сами всех кангелов разбили?!       Конечно, помощь была ещё как нужна. Неустрашимо и геройски сражались воины Владилы, но действие соли начинало иссякать, и потери увеличились. Но город не сдался врагу, и несметное множество кангелов сложило голову в этой долгой, кровавой и изматывающей битве. Степняки ещё не встречали столь яростного сопротивления, да ещё и от довольно немногочисленного противника, сумевшего дать им такой бой, какого и их деды не видывали. Да, город Черноозёрск кангелам было суждено запомнить надолго... А может, и навеки.       Могучая сила подошла отважным черноозёрцам на подмогу, и очень вовремя. Великий князь Воронецкий сам возглавлял объединённое войско, и оно ударило по кангелам так, что они застонали. У степняков не осталось резервов, они были измотаны долгим боем, и подход свежих и многочисленных сил противника привёл их в смятение и отчаяние. Они дрогнули и побежали.       Разумеется, их преследовали и били — уже в сумерках, пока ещё что-то было видно. А когда стало совсем темно, зажглись факелы, и в кангелов полетели горящие стрелы.       Часть бегущего кангельского войска попала в угол на слиянии двух рек; одни воины показали спины — пытались переправляться на другой берег и тонули, другие повернулись к смерти лицом и отчаянно защищались, но били их беспощадно и неумолимо.       Другой части степного воинства как будто удалось оторваться от преследования, но в потёмках они заплутали и очутились над обрывом, прыгать с которого в воду было бы безумием. И, тем не менее, кто-то действительно прыгал, а тех, кто остался, настигли воины князя Воронецкого. Все попавшие в ловушку степняки были перебиты.       Ну а третья часть войска «саранчи» действительно ушла. Её догонять не стали, потому что пошёл дождь, под которым огни гасли, и настала холодная и сырая осенняя тьма.       Холодный осенний ливень перешёл в слабый дождик. Князь Владила сидел на коне, обводя взглядом усеянное телами поле битвы. Во тьме плавали огоньки светочей: это среди павших искали раненых, чтобы отнести в полевую лечебницу в шатрах. Один из военачальников подъехал к князю с докладом:       — Любомира не нашли пока, Владила Немирович. Но их с сестрой видели сражающимися вместе.       Подъехал ещё один знатный воин из княжеских вельмож.       — Владила Немирович... Всеславу Владиличну видели сражённой стрелой в грудь. Любомир вывозил её с поля боя на коне.       Владила посмотрел на говорившего, в его глазах застыли горечь и потрясение.       — Всеслава убита?.. — И, устремив невидящий взгляд во мрак, пробормотал: — Это моя вина...       В последний и роковой раз брата и сестру перепутали в суматохе боя. И даже небольшая светлая бородка, отличавшая Любомира от Всеславы, не спасла от путаницы: видимо, расстояние было большое, а свидетель прилёта той стрелы смотрел со спины. Кроме того, лица обоих близнецов густо покрывала вражеская кровь, так что и не поймёшь — борода там, не борода... Сплошная кровавая маска.       В этот миг один из лежавших неподалёку раненых кангелов, приподняв окровавленное лицо, посмотрел на всадников, озарённых светом мерцавших под дождём факелов. Его взгляд остановился на самом могучем и величавом из них.       — Князь, — прошипел степняк.       Его покрытая запёкшейся кровью рука вытащила из чехла на поясе нож. Бросок — и клинок вонзился Владиле сбоку под нижнюю челюсть, войдя по самую рукоять и перебив сонную артерию. Это был смертельный удар. Обливаясь хлещущей алой кровью, князь покачнулся и рухнул с седла на землю.       — Ах ты, тварь! — Один из княжьих мужей бросился, чтобы зарубить убийцу князя мечом, но кангел после своего броска уронил голову. Он был уже мёртв.       Вот так нелепо, горько и страшно оборвалась жизнь Владилы Немировича — уже после победы над врагом. Вокруг него столпились приближённые, кто-то позвал лекаря с мазью, но князю уже нельзя было помочь: он смотрел в тёмное небо застывшим взором, и капельки дождя падали на его лицо, скатываясь, будто слезинки: «Это моя вина...» Он не успел оплакать дочь, и дождь делал это за него.       Но Всеславу не было нужды оплакивать: она с Выйбором Карашаевичем отправилась под те клёны, где оставила тело брата. Путь в дождливых сумерках им освещал факел, который держал один из воинов городской рати — кстати, из сотни Всеславы.       — Эх, Любомир Владилич, — склонился над княжичем начальник крепости.       От дождя одежда на Любомире промокла, немного смылась кровь с лица, и он казался безмятежно спокойным — будто уснул. Но сон этот был вечным...       Стрелу выдернуть не удалось, древко обломилось. Тело княжича перекинули через седло его коня и привязали верёвками. Делали это Выйбор с городским ратником, а княжну начальник крепости отстранил от погрузки тела брата:       — Не надо, Всеслава Владилична. Мы сами.       Чернава падала от усталости: она целый день исцеляла раненых вместе со своими помощниками из числа лекарской службы. Они давали витязям соль, а кудесница лечила светом ладоней, и её руки покрылись кровью. Слуги то и дело подносили воду с отваром мыльнянки, и она мыла руки снова и снова.       Один из спасённых воинов её поцеловал:       — Благодарю, красавица.       Радомил, неотступно охранявший Чернаву и здесь, нахмурился:       — Полегче, братец. Нахал какой!       Чернава не сердилась: главное — воин был спасён, его страшная рана от удара топором исцелилась бесследно, а силы вернулись, будто и не падал он на поле боя. Удар он получил, когда соляная защита была уже на исходе, но её остаточное действие всё же поддержало в витязе жизнь, и он дотянул до шатра и целительных рук Чернавы. Если бы не соль, его могли бы и не донести живым.       Мази на всех не хватало, и работы у кудесницы с помощниками было невпроворот. Днём раненых поступало не так уж много, соль целительных подвесок на шеях у воинов ещё вовсю работала, а ближе к вечеру выбывших из строя окровавленных ратников понесли нескончаемым потоком. У всех шнурки на шее были пусты: кусочки мяса уже растаяли в их желудках и отработали своё. Один воин рассказал, что был ранен пятнадцать раз; десять раз он брал в рот мясную подвеску и исцелялся, а на одиннадцатый съел её. И она спасла его ещё от пяти ранений, работая уже внутри него. Под конец сражения действие соли кончилось, и он попал в шатёр к целительнице.       Больше всего боялась Чернава, что к ней принесут Всеславу или Любомира, но она успокаивала себя мыслью, что защитные рубашки их спасут. Изводить себя тревожными мыслями было некогда, во второй половине дня работы стало так много, что помощники то и дело просили кудесницу сделать перерыв в исцелении руками и больше налегать на соль: из-за большого количества раненых силы её могли иссякнуть слишком быстро. Чернава помнила, как падала с ног, исцеляя ратников в крепости от повальной хвори, а потом спасая от того же недуга весь город. Это было большое бедствие, серьёзный вызов её способностям, а сейчас ей довелось трудиться военным лекарем. И в этот раз ей приходилось ещё тяжелее, чем тогда.       Ей доставляли раненых с пробитыми головами, вспоротыми животами и выпавшими кишками, но при этом живых. Одного воина — опять-таки живёхонького — принесли прямо с пробившим туловище насквозь копьём, и кудеснице с помощниками пришлось изрядно повозиться, чтобы его вытащить. Все витязи были с пустыми шнурками на шее, и Чернава понимала: до шатра-лечебницы они дотянули живыми только благодаря соли. Даже если заканчивалось её основное действие, остаточное поддерживало в них жизнь вплоть до спасительного касания её сияющих ладоней.       Множество славных воинов вышли живыми из страшной сечи благодаря этому удивительному снадобью. А главное — небольшое по численности войско Владилы успешно противостояло полчищам кангельской «саранчи» на протяжение целого дня — с утра до вечера. Оно геройски продержалось вплоть до подкрепления из Зимграда, не полегло всё до последнего воина, не сдало Черноозёрск — одним словом, совершило то, что воображаемому стороннему наблюдателю, созерцавшему позиции противников перед началом боя, не привиделось бы даже в самых смелых мечтах.       Вот так владыка Ворон, даже находясь в заточении своего собственного заклятья, берёг и спасал свою родную Воронецкую землю в тяжёлые для неё времена. Он покинул общество людей, но его помощь до них чудесным образом дошла. Его непревзойдённая сила, действовавшая через обручье Чернавы, превратила волхва в соляное изваяние, и теперь эта соль сослужила свою великую службу.       Чернава уже чувствовала приближение усталости, поэтому пользовалась светом ладоней через два раза: соль — соль — руки. Неисчислимое количество раз она их мыла, а слуги только и делали, что выплёскивали кровавую воду из лоханки. Стемнело, пошёл сильный ливень, а поток раненых не заканчивался...       У кудесницы задрожали колени, когда в шатёр внесли самого князя Владилу с торчащим сбоку из-под нижней челюсти ножом... Он весь был залит кровью, глядя вверх остановившимся мёртвым взглядом, и обомлевшая Чернава не могла понять, чего от неё хотели суровые княжьи мужи, потрёпанные в страшной сече и тоже окровавленные.       — Чернава Евтихиевна... Ты — наша последняя надежда. Если в государе осталась теплиться хоть искорка жизни — спаси его.       Кудесницу наполнял мертвенный холод. Она чувствовала его всякий раз, когда к ней приносили убитых, по ошибке принятых за раненых. Вот и Владила Немирович лежал перед ней, источая волны этого холода — сырого, дождливого, осеннего. С дочерью своей он поступил жестоко, но к самой Чернаве неизменно был щедр и добр, она видела от него только милость и благосклонность, уважительное, тёплое и почти отеческое отношение. Он любил и ценил её, и она не могла не уважать и не ценить его в ответ.       А теперь его не стало. Страшная беда раскинула тёмные и холодные, дождливые крылья над Черноозёрской землёй: государь погиб. Что-то оборвалось в Чернаве, повисли безжизненно её целительные руки, и она стояла над князем с мерцающей в глазах солёной пеленой.       — Чернава Евтихиевна! — вскричал один из княжьих мужей. — Что стоишь ты?! Сделай что-нибудь!       Она подняла на знатного воина полные слёз глаза.       — Я уже не могу ничего сделать. Владила Немирович погиб, — пошевелились её посеревшие губы.       Она пошатнулась, и Радомил сгрёб её в объятия, прижал к себе. Она зажмурилась и уткнулась в его грудь, а тот смотрел в неживое лицо названного отца суровыми, бесслёзными глазами.       Княжич Боислав, которого зимградский владыка взял с собой в этот поход, чтобы сын набирался боевого опыта, поучаствовал в концовке битвы под Черноозёрском, ему досталась славная и почётная роль преследователя-победителя. Неплохо княжич сражался, немало кангелов зарубил; он был в числе воинов, истребивших попавших в ловушку у обрыва степняков. Теперь он с товарищами возвращался к отцу с победой, но по дороге заметил троих медленно ехавших воинов, которые везли перекинутого через седло коня четвёртого. Один из них освещал дорогу. Печальным было их шествие: судя по всему, везли они убитого товарища.       — Братцы, — окликнул их Боислав. — Может, помочь вам довезти вашего друга? У нас телеги есть, можно положить его. А то через седло как-то... неудобно.       — Тебя как звать, братец? — обратился к княжичу огромный чернобородый воин со старым шрамом на лице.       Боислав назвался. Второй воин, с головы до ног окровавленный, пронзил его голубыми глазами-ледышками, которые показались княжичу смутно знакомыми, вот только он не мог вспомнить, где и у кого их видел.       — Благодарим тебя за помощь, Боислав Своймирович, — проговорил он прохладно-стальным и хрипловатым, но довольно высоким, как у мальчика-подростка, голосом. — Да, если у вас есть телега, было бы хорошо переложить Любомира на неё, чтобы отвезти к отцу. Так будет лучше. Достойнее.       По знаку Боислава воины подогнали телегу, застеленную соломой. Чернобородый витязь со шрамом отвязал убитого и бережно взял его в свои могучие объятия, перенёс и уложил на соломенную подстилку. Боислав заглянул в его лицо, освещённое огнём факела, и вспомнил... Семейка черноозёрских шутников! Брат и сестра, которых он так и не угадал, так и не понял, кто из них кто. Он тогда решил, что эти близнецы — оба братья-княжичи, а сестру, его несостоявшуюся невесту, ему так и не показали.       Он перевёл взгляд на воина с глазами-ледышками, и тот снял шлем, открыв выбритый череп с косицей светлых волос. Точно такая же причёска была и у убитого.       — Узнаёшь меня? — Воин смотрел на Боислава своими пристальными, жутковатыми льдистыми глазами. — Мы с тобой в саду у пруда на мечах сражались, а потом ты ещё в воду упал с моста. Кто бы мог подумать, что нам с тобой доведётся вот так снова встретиться...       Узнавал ли княжич это страшное, покрытое вражеской кровью лицо с холодящим кровь взглядом, вонзавшимся в нутро, как беспощадная сталь? Единственной частью тела, оставшейся чистой, был этот череп: в бою его покрывал шлем. Скольких врагов убил этот витязь? По-видимому, бессчётное количество, и их смерти застыли в его глазах... Вот почему они были такими жуткими: они дышали смертью. Боислав тоже смерть повидал в этом бою, но у этого воина во взгляде скопилось её столько, что хватило бы на всё поле битвы под Черноозёрском.       Телега тронулась с места, поскрипывая колёсами, а Боислав ехал рядом с этим воином. Тот иногда бросал взгляд на убитого, а княжичу вспомнилась пляска на том пиру во дворце князя Владилы. У этих братьев тогда тоже были одинаковые головы, только без этих прядей на макушке, и плясали они так, что чуть ли не искры из-под каблуков летели.       — Сестрица-то как поживает? — зачем-то спросил Боислав. — Выдали её, поди уж, замуж? Так и не довелось мне на неё тогда посмотреть...       Тут чернобородый обратился к воину со смертью в глазах:       — Всеслава Владилична, ты сама отцу всё расскажешь? Или, может, давай, я?       — Сама, — ответил воин. — Он мне, конечно, велел на глаза ему не попадаться, но ради Любомира можно нарушить его приказ.       Боислав уставился на него. Всеслава Владилична?! Эти гибельно-жуткие глаза, эта сильная рука, правящая поводьями коня, эта окровавленная кольчуга и этот бритый череп с косицей... Вот это всё — Всеслава Владилична?! Или чернобородый — тоже шутник? Но какие могли быть шутки после страшной битвы, над телом убитого товарища?       Воин обратил на княжича мертвенный лёд своих глаз.       — Что смотришь? Ты про сестру спрашивал? Эта сестра — перед тобой. Всеслава я. Что непонятного-то?       Он сказал это спокойно, серьёзно и устало, без какой-либо насмешки или издёвки, и Боислав надолго смолк, не в силах выговорить ни слова.       Руки Чернавы долго не могли подняться, чтобы лечить раненых, которые всё прибывали и прибывали. Князь лежал на грубо сколоченном столе в её шатре: приближённые решили пока оставить государя здесь, под её присмотром. Почему им так важно было, чтобы за телом присматривала именно кудесница? Может быть, доверяли ей. А может, по каким-то иным причинам.       Войско ещё не знало о случившемся, все радовались победе. Нелегко объявить воинам-победителям, что их государь погиб. Они разбили врага, а князя больше нет. Всё это не укладывалось ни в голове, ни в душе, сердце рвалось в клочья, а боль кричала со всех сторон, лязгала и ревела зверем.       Оглушённая этой болью, нескоро смогла Чернава поднять свои целительные руки. Её помощники трудились, врачуя солью, а она сидела и смотрела в бледное лицо князя, чьи глаза уже были закрыты, а кровь смыта. Его полностью обмыли и переодели, меч положили ему на грудь, а руки сложили на рукояти.       Полог шатра откинулся, отдёрнутый рукой одного из княжьих мужей.       — Вот твой батюшка, Всеслава Владилична, — негромко, глухо и скорбно произнёс тот. — Прости, княжна, не уберегли мы государя.       Услышав «Всеслава Владилична», Чернава встрепенулась, но поняла, что ноги отказываются ей служить. Она не смогла подняться навстречу окровавленному с головы до ног воину, чьи ледяные глаза состояли из смерти более, чем полностью. Смерть обрушилась на неё из этих незнакомых страшных глаз, придавила огромными, тяжёлыми глыбами льда, стиснула рёбра и вонзилась холодной сталью.       Радомил успел подхватить кудесницу, которая со слабым вскриком повалилась со своей лавочки у стола с телом князя. Всеслава стояла, глядя то на отца, то на бесчувственную Чернаву на руках у названного брата, и её глаза оставались бесслёзно-стальными, страшными. Медленной, тяжёлой поступью прошла она вдоль стола, тронув волосы и щёку отца, потом заглянула в лицо Чернавы.       — Соль ей дайте, что встали?! — приказала она помощникам-лекарям с суровым лязгом стали в голосе.       Крупинка была вложена в рот кудесницы, и Радомил усадил её на лавочку, заботливо поддерживая. Всеслава обратила взор на княжьего мужа, со скорбным лицом стоявшего у входа в шатёр.       — Как это случилось?       — Проклятый кангел... Он раненый лежал, но приподнялся и нож метнул, — доложил тот. И добавил с горечью: — Вот ведь как вышло-то всё, Всеслава Владилична... Настигла государя погибель уже после того, как победу одержали. А ты всё-таки живая оказалась, княжна... Значит, ошиблись люди, видевшие стрелу у тебя в груди.       — Стрела — у брата моего, — проронила Всеслава, и голос её звучал тихо, ровно, холодно и жутко. — Перепутали вы опять. Надеюсь, вы батюшке о моей якобы «смерти» не доложили?       Старший дружинник смотрел понуро, виновато и скорбно. Всеслава свернула льдистыми колючими искрами в глазах.       — Успели-таки, значит?       — Как раз перед тем как... Перед ударом этим, Всеслава Владилична. Виноваты, княжна! Виноваты! Прости!       Дружинник бухнулся на колени, зажмурившись. Всеслава склонилась над отцом, погладила по волосам и шепнула:       — Живая я, батюшка. Я здесь, с тобой. Вот только ты уже не живой... — Выпрямилась, глянула на дружинника холодно. — Ступай прочь.       Чернава уже пришла в себя. Страшный воин со смертью в глазах, которого почему-то называли Всеславой Владиличной, опустился перед ней на колено, накрыл её заледеневшие руки своими тяжёлыми, сильными руками.       — Милая... Я тебя попозже обниму и поцелую, когда кровь смою, — сказал он.       А Чернава, услышав слова о стреле в груди брата, помертвела. Червивые и кровавые яблоки, Любомир со стрелой в груди... С её серых губ сорвалось, хрипло прошелестело:       — Сон... — И, подняв глаза на Радомила, который был готов снова ловить её, повторила: — Сон... Ты сказал — не верь... А он сбылся...       Всё вертелось перед ней и звенело на разные лады: сад, яблоки, рассвет с холодной росой... Любомир, бросающий на прощание серьёзный взгляд. Это была их последняя встреча, теперь он лежал где-то со стрелой в груди. А вместо Всеславы с битвы вернулся жуткий витязь с полными смерти ледяными глазами, которые не овладевали Чернавой, а вспарывали ей сердце и душу. Он был кровавым, страшным и чужим.       — Чернавушка, — мёрзлой сталью взрезал ей душу его голос. — Милая моя, побудь с батюшкой. Нам с Радомилом надо отлучиться. Мы скоро вернёмся.       — Куда? — вскинул взгляд Радомил.       — К Любомиру, братишка. Он здесь, я привезла его. — Воин тронул шершавыми пальцами подбородок Чернавы. — Чернавушка лучше пусть здесь остаётся. Ни к чему ей с нами ходить.       — Сестрица Всеслава, я не могу покинуть Чернаву Евтихиевну, не могу отойти от неё ни на шаг, — тихо, глухо, с мерцающей в зрачках болью сказал Радомил. — Пока она свою службу целительскую несёт, я рядом с нею несу свою, охранную. Меня батюшка к ней приставил, я не могу нарушить его приказ.       — Хорошо, — кивнул воин с жуткими глазами. — Тогда пусть поставят рядом второй стол. Коли ты, братец, не можешь выйти к Любомиру, он сам придёт к тебе.       Слуги втащили в шатёр точно такой же стол и установили рядом с последним ложем князя. Чернаве пришлось встать и отойти в сторону, но её постоянно поддерживали надёжные руки её верного стража, готовые подхватить в любой миг. Двое дружинников держали полог шатра открытым, и вскоре в него вошёл Выйбор Карашаевич, неся на руках того, кого воспалённые от слёз и дыма светочей глаза Чернавы не желали опознавать как Любомира.       Это был молодой, пригожий воин с косицей на бритом черепе, в промокшей от дождя одежде и следами крови на доспехах и лице — почти полный двойник страшного витязя со смертью в глазах. Отличала его только мягкая светлая бородка. Стрела, некогда торчавшая в его груди, была обломана, из раны виднелся только кончик древка. Его живой близнец, прочно упираясь в пол шатра расставленными ногами, сказал Радомилу:       — Подойди, брат. И держи Чернавушку крепче.       Радомил шепнул:       — Шагай, Чернава Евтихиевна... Шагай, моя родная. Я с тобой.       Если бы не его верные и сильные руки, кудесница не смогла бы подойти к составленным вместе столам, на которых лежали рядом отец и сын. Снежным бураном и ледяным дождём бушевала в ней боль, а руки висели иссохшими, бессильными ветвями, побитыми морозом.       — У него не было второй рубашки, брат Радомил, — проговорил воин со смертью в глазах. — Он отдал тебе единственную, чтобы она берегла тебя, а сам остался без защиты. Подвеска с солью помогла ему продержаться в бою весь день, но вечером стрела его настигла.       — Сестрица Всеслава... Если бы я знал, я ни за что не взял бы эту рубашку, — проговорил Радомил с дрогнувшей в осипшем голосе скорбью.       — Я знаю, брат. Не кори себя. — Та, кого называли Всеславой, подошла и опустила руку на плечо Радомила. — Любомир хотел, чтобы рубашка сберегла тебя. И чтобы ты мог лучше исполнять свою службу и беречь Чернавушку. Были и ещё кое-какие слова, которые он сказал... Его последние слова. Милая... — Шершавые пальцы тронули подбородок кудесницы, приподняли. — Иди ко мне... Иди поближе, я скажу тебе их. — Тёплое дыхание коснулось уха Чернавы: — Он сказал: «Люби Чернавушку за нас двоих».       Сквозь вьюгу боли до кудесницы донёсся этот нежный шёпот, и сердца вдруг коснулась яблоневым лепестком светлая правда: не было никакого жуткого воина со смертью в глазах, была только её родная Всеслава, до неузнаваемости закованная в леденящий панцирь возмездия за гибель брата и за людское горе, посеянное врагом щедрыми россыпями по родной земле. Исстрадавшимся, обнажённым и тёплым сердцем Чернава наткнулась на эту дышащую смертельным морозом броню, и оно съёжилось, как почерневший от заморозков бутон.       Целительные руки, так долго провисевшие безжизненными, поднялись и обвили шею Всеславы. Не обращая внимания на кровь и холод стали, Чернава вжалась всем телом и защекотала солёными от слёз губами суровое лицо возлюбленной:       — Всеславушка... Родная моя...       — На мне кровь, горлинка...       — Неважно...       Чернава пискнула, стиснутая ответными объятиями — нерушимо крепкими, невероятно сильными и нежными. Дыхание княжны защекотало ей ухо:       — Ягодка... Солнышко моё родное... Я с тобой, с тобой. Я люблю тебя ещё крепче, ещё сильнее... В два раза. Мы победили, радость моя. Не знаю, состоялась ли бы эта победа, если бы не твоя чудодейственная соль... А я вернулась к тебе благодаря твоей рубашке. Твоя любовь сберегла меня, моя голубка.       Тёплые слёзы падали на холодную броню и смывали кровь, а смоченный водой платок стирал следы возмездия с лица Всеславы. Чернава полоскала его в лоханке для мытья рук и умывала княжну, а та прикрывала глаза и наслаждалась этой нежностью. Жуткое неузнаваемое лицо витязя со смертью во взгляде стало родным и любимым лицом Всеславы, и Чернава щекотала губами уже чистые щёки, согревала дыханием жёсткий рот, а тот в ответ целовал её своим дыханием. Они были не одни в шатре.       Прижимаясь к Всеславе и поддерживаемая её самыми любящими, самыми надёжными на свете руками, Чернава смогла снова посмотреть на Любомира. Сладковато-солёная боль пронзала сердце с нежностью осеннего рассвета, с прохладной лаской росы на яблоневой листве, и его последние слова долетали до неё, оседая изморозью на волосах. Серебристой паутинкой инея была окутана её тёмная коса — невесомой и лёгкой, мерцающей, но уже неспособной растаять под лучами солнца. А её сердце за один-единственный страшный день кровавой битвы повзрослело уже не на тридцать, а на все сто лет.