Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      — Ночь уже, воины устали, Всеслава Владилична... Может, до утра подождёт?       — Нет, сейчас.       Всеслава велела построить войско, чтобы сделать важное объявление. Уже перевалило далеко за полночь, опять заморосил дождик: похоже, кончилось сухое солнечное бабье лето, настала пора сырости и слякоти.       Раненых продолжали отыскивать на поле боя и переносить в шатры для лечения. Мазь давно закончилась, подходила к концу и соль, а Чернава врачевала, не покладая своих чудотворных рук. Всеславе так и не удалось урвать мгновение, чтобы поцеловать любимые вишнёвые губки: слишком много было народу вокруг.       Воины строились в дымном свете факелов — окровавленные и потрёпанные, усталые. Никто не роптал, не ворчал, что не отпускают на отдых, приказ исполняли чётко и быстро. Было здесь и немало тех, кто вернулся из полевой лечебницы исцелившимися от страшных ран.       Всеславе подвели коня, она вскочила в седло. Шлема или шапки она не надевала, оставаясь с непокрытой головой; её доспехи и одежда всё ещё были в крови, только умытое нежными руками Чернавы лицо очистилось. Знатные воины, старшие дружинники князя, тоже сели в сёдла, был среди них и Выйбор Карашаевич.       — Братцы! — клинком взрезал шелестящую дождём тишину голос княжны. — Все мы устали, но я не могла отложить этого до утра. Вы должны знать, что случилось. Мой батюшка и наш князь Владила Немирович погиб.       Среди воинов пролетел ошеломлённый шёпот: «Как погиб? Мы же победили...»       — Увы, мои родные. Проклятый кангельский нож настиг его уже после победы, брошенный рукой недобитого врага. Сейчас батюшка лежит в шатре полевой лечебницы, обмытый и одетый к погребению. Также в этой битве пал и мой брат Любомир Владилич. Лежат они сейчас с батюшкой рядышком...       Голос Всеславы на миг прервался, но никто не услышал ни всхлипа, ни вздоха. Суровым оставалось её лицо, озарённое трепещущим светочем, который держал рядом конный дружинник. На её щеках блестели капельки, но это были не слёзы, а осенний дождь.       Справившись с чувствами, она снова заговорила. Чтобы её было хорошо слышно, княжна возвышала голос до предела, и он звенел отнюдь не девичьим серебром, а суровой сталью.       — Мы победили проклятого врага, братцы. Вы все — невероятные богатыри, чудо-воины! Получая страшные раны, вы вставали и снова шли в бой. Никто из вас не дрогнул, ни одна рука не опустила оружия. Владила Немирович гордился бы вами. И я вами горжусь, ребята. Вы совершили великий и невообразимый, недосягаемый подвиг! Вы остановили страшного и заклятого врага, вы обратили его в бегство. Благодарю вас, славные воины! Кланяюсь вам, отважные и непобедимые витязи!       С этими словами княжна склонилась в седле, приложив руку к сердцу. Множество пар глаз смотрело на неё, множество ушей улавливало её слова; дождевые капли блестели на шлемах и доспехах, скатывались по усталым, но исполненным торжественного внимания лицам.       — Я вынуждена поднять вопрос о княжеской власти, братцы, — продолжала Всеслава. — И у вас, простые воины, и у вас, знатные витязи и соратники моего отца, я хочу спросить: кого вы желаете видеть своим государем? Кто должен встать во главе земли Черноозёрской, а также боевой дружины? Есть младший княжич Волислав, но он ещё юн и находится под опекой матушки. Есть Радомил Драгутич, названный сын Владилы Немировича и мой названный брат. Он не участвовал в битве, но твёрдо и неукоснительно исполнял приказ батюшки беречь целительницу Чернаву Евтихиевну и при необходимости отдать жизнь, защищая её. Да, существуют обычаи и порядки, которые применяются в таких случаях, но я хочу услышать именно ваше желание! Вы заслужили этот выбор, славные витязи! Вашей пролитой кровью вы заработали право решать, кто возглавит вас! Так ответьте мне, кого вы хотите?       Под шелестящим дождём слышались тихие недоумевающие голоса. Вопрос княжны огорошил многих, но было в нём и что-то подкупающее, непривычное, направленное напрямик к каждому из сердец.       — Благодарим тебя за честь и доверие, оказанное нам, Всеслава Владилична, — выехал чуть вперёд Выйбор Карашаевич, отделившись от ряда старших дружинников.       Был он не простым воякой, а таким же знатным витязем, как приближённые князя Владилы. В повседневной жизни и на службе он одевался просто и скромно, но сейчас ради торжественного случая накинул на плечи богатый плащ с отделкой из чёрно-серебристой лисы, на голову водрузил дорогой шлем с золотыми узорами и драгоценными каменьями, а также обтянул свой могучий стан красно-золотым кушаком. Опоясался он и парадным мечом в богато украшенных, мерцающих золотом и камнями ножнах. Все и так прекрасно знали, кто он такой и сколько весит его слово, но своим видом он подчёркивал важность происходящего.       — Ты назвала двух человек, двух своих братьев, Всеслава Владилична, — проговорил он. — И по скромности своей не стала называть третьего человека... Но уж позволь, я сделаю это за тебя, иначе будет несправедливо. — И Выйбор Карашаевич, возвысив свой зычный, по-медвежьи рокочущий голос, бросил в шелестящую дождливую тишину громовой раскат: — Всеславу Владиличну в княгини!       Эхом этого раската зарокотало, заговорило море голосов, от края до края прокатываясь по войску и волнуя его ряды. Колыхались шлемы, блестели глаза, лица озарились отсветом вспышки, которую бросил могучей рукой начальник крепости.       — Братья! Витязи мои славные! Все мы побывали в этой кровавой сече, все как один встали на защиту нашего города и родной земли! И княжна Всеслава Владилична также была среди нас. Об этом лучше всяких слов говорит кровь вражья, запятнавшая её с головы до ног! А сколько сразил её меч врагов в этой битве, столько ни один воин не сразил! Ни один из нас! Не говорите мне, что вы не встречали на поле боя неистового витязя, от одного вида которого враг дрожал и разбегался в разные стороны! Если вы скажете мне это, пойдите и выкиньте прочь свои глаза, потому что они слепы и ни на что не пригодны! Ни один клинок на этом кровавом поле не снёс столько вражьих голов, сколько скосил меч Всеславы Владиличны. Никто из нас даже не приблизился в своей доблести к нашей княжне-витязю. В её жилах течёт кровь её славного батюшки, и ни один из детей незабвенного нашего Владилы Немировича так не похож на него, как она. Она взяла от него всё лучшее и приумножила эти достоинства многократно! Это говорю я, Выйбор, сын Карашая, а я, как вам всем известно, слов на ветер не бросаю!       Если голос княжны звенел боевой сталью, то Выйборов рык был подобен рёву ста медведей. Все прекрасно знали его немногословность, и сегодняшняя его речь обрушилась на присутствующих с силой таранного бревна — дух захватывало и кровь стыла в жилах, а волосы под шлемами шевелились от мурашек. Вот уж рявкнул так рявкнул нынче чернобородый медведь — с деревьев в соседнем леске остатки листьев пооблетали от рыка его молодецкого.       И всё же нашёлся голос, который осмелился ему возражать.       — Всё ты хорошо и верно сказал, Выйбор Карашаевич, все мы знаем вескость твоих речей. Коли уж ты слово молвил, значит, так оно и есть, — сказал один из знатных витязей, вельможа с заострённой тёмной бородой и подкрученными усами. — Что порой княгини правят, а не князья — то не редкость и совсем не удивительно. Коли так сложилось и иного выхода нет, примем и княгиню властвовать над нами. Но ведь, согласись, ещё ни разу не бывало такого, чтоб главой боевой дружины была... э-э... был витязь женского естества!       Словом «женщина» этот вельможа поперхнулся, бросив осторожный взгляд на Всеславу. Его язык на миг споткнулся и выдал этот иносказательный оборот, а сам говоривший вспотел от напряжения, надеясь, что вышло не оскорбительно. Витязь, которого он имел в виду, был таков, что оскорблять его — себе дороже: если бы все порубленные им на поле боя кангелы могли воскреснуть, они бы в один голос это засвидетельствовали.       Выйбор Карашаевич глянул на возразившего вельможу, усмехнулся.       — Эк ты сказанул, Бодей Здиславич... «Витязь женского естества»! Ну, раз уж ты словеса умные да рассудительные взялся говорить, тогда изволь ответить: как естество сего славного витязя повлияло на его подвиг ратный? Уменьшило ли это естество число порубленных им врагов? Или клинок его медленнее головы кангельские сносил? Или естество это чем-то оскорбило славную сталь его доспехов? Или его мечу стыдно быть сжимаемым рукой такого естества, а не другого? Или ратникам под началом сотника Всеславы Владиличны худо было служить? Подумай, Бодей, сын Здислава, и ответь на все эти вопросы. Но я и так тебе скажу, без особых раздумий: иного ответа, кроме «нет», ты не сыщешь. А посему, братья, без дальнейших рассусоливаний позвольте мне сделать следующее...       Выйбор Карашаевич спешился, подошёл к Всеславе и протянул руку:       — Позволь твой меч, Всеслава Владилична. На одно мгновение...       Та отцепила клинок и протянула ему. Начальник крепости поцеловал его рукоять и вернул владелице, после чего попросил её подать ему и руку. Стиснув её своей медвежьей лапой, он прижал её к своим губам.       — Присягаю моей государыне и клянусь верно служить ей до скончания жизни моей! Да здравствует княгиня Всеслава Владилична! — проревел он, обнажая свой меч и вскидывая к небу.       На острие своего клинка он бросил в море колышущихся шлемов крик «Всеслава!» — и тот был подхвачен множеством голосов.       — Всеслава! Всеслава! Всеслава!       Под этот мерный, многократно повторяющийся гул сначала ещё один знатный воин подошёл к княжне, поцеловав её меч и руку, затем второй, третий... Пятый, шестой, седьмой. Под льющим дождём происходила эта присяга, а войско колыхалось не только шлемами, но и вскинутыми к небу мечами. Простым воинам подходить к руке новой государыни было не обязательно: если приносил присягу старший дружинник, то и все люди под его началом считались присягнувшими.       Наконец подошёл и возразивший вельможа, Бодей Здиславич.       — Присягаю, государыня, — сказал он. И с поцелуем руки и меча отступил, вытирая платком дождевую влагу с лица.       Первым своим приказом княгиня Всеслава велела уставшим воинам идти отдыхать: день выдался длинный и тяжёлый.       Ещё не знала ничего Здерада о судьбе сына и мужа, но зябла в своих жарко натопленных покоях. Уже печка раскалилась, а ей всё было холодно, и прислуга подбрасывала новые и новые поленья. За окнами шелестел дождливый мрак, а чуткий слух княгини уловил во дворце приближающийся звук поступи множества ног.       — Всеслава Владилична и мужи княжьи, — доложила прислуга.       — Пусть входят, — сказала княгиня, поднимаясь на ноги, а сама старалась справиться с разбушевавшимся дыханием. Протянула по привычке руку к ларчику с солью, да вспомнила, что отдала своё лекарство на нужды раненых.       Всеслава вошла в сопровождении знатных воинов, соратников Владилы. Доспехи она уже сняла и переоделась в чёрный, расшитый золотом кафтан и красное княжеское корзно. Свита пребывала с непокрытыми головами, как и сама Всеслава.       — Дитятко! — бросилась к ней Здерада. — Живая...       — Живая, матушка, живая, милая моя, — приговаривала дочь, обнимая родительницу крепко, но бережно и нежно. — Я с тобой, моя родная. — И прибавила: — Душно тут у тебя, дышать нечем. Откройте-ка пару окон.       — Будет сделано, государыня, — отозвались вельможи.       Два окна были открыты, и заструился в покои холодный воздух с запахом осенней промозглости и дождя, а Здерада не понимала, почему приказание дочери исполнила не прислуга, а княжьи приближённые, подчинявшиеся только Владиле Немировичу. А ещё они почему-то называли Всеславу государыней.       — Знаю, что ты мёрзнешь, матушка. Но воздух тебе понадобится, — молвила Всеслава. — Прижмись ко мне покрепче, грейся в моих объятиях.       — Всеславушка, дитятко... Скажи, разбили вы ворога проклятого? — спросила Здерада Мирославовна, заглядывая в суровое, сдержанное лицо дочери, на котором прохладно мерцали её светлые глаза, по твёрдости своей превосходившие отцовские.       — Разбили, матушка, — кивнула Всеслава. — Долгой была битва, совсем недавно закончилась. Вовремя подоспело подкрепление из Зимграда. Враг как увидел войско свежее — так и побежал. Ну, а мы ему вдогонку ещё хорошенько всыпали. Думаю, свой разгром под Черноозёрском кангелы вовек не забудут.       Она смолкла, по-прежнему держа родительницу в крепких объятиях, и суровая складочка между её сдвинутых бровей заставляла сердце Здерады холодеть.       — Дитятко, а твой батюшка с Любомиром скоро ли вернутся? — чуть слышно спросила она.       Всеслава на миг сомкнула веки, потом открыла глаза, от морозно-скорбного мерцания которых Здераду охватили дрожь с ознобом.       — Матушка, прими соль, если есть у тебя, — проговорила она.       — Я... Я её раненым отдала, — пробормотала Здерада. И вскричала с надрывно-пронзительным звоном тревоги: — Да говори же, дитятко, что случилось?!       — Плохо, что отдала. — Всеслава вздохнула, поглаживая родительницу по лопатке, и опять распорядилась: — Откройте ещё пару окон. Воздуха нужно больше.       Опять стукнули рамы, а Здерада, чувствуя нарастающую слабость в ногах, вцепилась объятиями в плечи дочери, которая стала какой-то другой, непривычной, по-новому властной. Но у этой властности был негромкий голос, чуть усталый и приглушённо-невесёлый, хотя и отчётливый, жёсткий.       — Что ты молчишь, дитятко?! Где они, что с ними?!       Всеслава сжала родительницу в объятиях ещё крепче, чувствуя слабость её ног. Почти касаясь уха Здерады губами и щекоча дыханием, проговорила:       — Мужайся, матушка... Прошу, крепись. Хотела бы я тебя порадовать доброй вестью, но принесла только худую. Не вернутся уже ни батюшка, ни брат, родная моя.       Здерада начала со стоном оседать, и чуткие руки дочери вовремя уловили этот миг. Подхватив родительницу, они усадили её в креслице у рукодельного столика.       — Ну-ну, матушка... Ты не одна, я с тобой, с тобой. Всё, милая моя, я вернулась домой насовсем.       С посеревших губ Здерады сорвалась чуть слышная догадка:       — Государыня...       Всеслава кивнула.       — Да, родная. Дружина и войско выбрали меня княгиней вместо батюшки. Не такого возвращения домой мне бы хотелось, совсем не такого... Но... вот так оно вышло.       Склонив колено около родительницы, она держала её руку в своих, поглаживая и время от времени вжимаясь губами в её пальцы.       — Где они сейчас? — глухим, неузнаваемым голосом проговорила Здерада. — Их... отыскали? Привезли?       Всеслава снова кивнула — кратко, скорбно, не расправляя этой складочки между суровых бровей.       — Привезли. Лежат в шатре лечебницы у Чернавушки. Оба рядышком.       Здерада сомкнула веки, почти не ощущая собственного похолодевшего тела. Только тепло ладоней дочери держало её на плаву, не давая провалиться в мертвенное бесчувствие.       — Братец Любомир! — раздался детский голос. — Вы победили кангелов?       Это вбежал маленький княжич Волислав — или, как его дома ласково называли, Вóлюшка. Увидев Всеславу со спины, он принял её за вернувшегося брата, но, когда она повернулась к нему и улыбнулась, опешил.       — А вот и обознатушки, — сказала Всеслава.       Улыбаясь братцу, она старалась смягчить свою суровость, не пугать его льдистым взглядом и жёсткостью губ. Протянув к нему руки, она позвала ласково:       — Иди сюда, Волюшка. Иди, родной, обними меня. Давно мы с тобой не виделись...       Мальчик, неуверенно шагнув к ней, спросил:       — Сестрица Всеслава?       — Она самая. — Она сгребла братца, прижала к себе и встала с ним на руках. Чуть-чуть подкинув его на себе, проговорила: — Вырос-то как! Тяжёлый какой стал!       — А где ты так долго в гостях была? — желал знать княжич.       — Думаю, теперь можно сказать правду, — проговорила Всеслава. — Гостила я... в нашей Черноозёрской крепости. Вернее, служила я там в городской рати.       — Служила? По-настоящему? — вскинул брови Волюшка.       — Ага. — Всеслава, прижимая его к себе одной рукой, второй шутливо поймала братца за нос. — Сотником была. А кангелов мы победили, братишка. Огребли они знатно нынче. Видел бы ты, как они удирали! А мы догоняли и ещё им добавляли.       — А отчего у тебя голова — как у братца Любомира? — спросил мальчик, трогая её череп.       — Это у него — как у меня, — грустновато усмехнулась Всеслава. — Отчего? Захотела я так, вот и всё. А где Годунка с Любушей?       — Они как только услышали шаги, так и попрятались, — сообщил Волюшка. — Они кангелов боятся.       — Ну, тогда пошли скорее их искать, — спуская его на пол, улыбнулась Всеслава. — Скажем им, что бояться больше некого.       Уцепившись за руку старшей сестры, княжич вприпрыжку потащил её в соседнюю комнату покоев. Там никого не было, только пустые лавки и сундуки у стен, а на столике для рукоделия — в спешке брошенные вышивки.       — Годунка! Любуша! — позвала Всеслава младших сестрёнок. — Выходите, ничего не бойтесь! Это я, Всеслава!       Сперва никто не отзывался, потом в одном из сундуков послышалось сдавленное тоненькое «пчхи!», и Всеслава широко улыбнулась.       — Кто это у нас там сидит, пыль глотает? А ну, вылезаем!       Подняв крышку сундука, она вытащила сначала одну сестрёнку, потом вторую, а затем сгребла обеих и закружила. Девочки пищали и визжали — то ли от страха, то ли от радости, а может, и от всего вместе.       — Мои ж вы родные, — приговаривала Всеслава, чмокая их попеременно в щёки. — Мои красавицы! Не бойтесь, не бойтесь... Не придут кангелы. Разбили их подчистую!       — Разбили, разбили! — радостно прыгал рядом Волюшка. — А сестрица Всеслава не в гостях была, а на ратной службе! И сама кангелов рубила!       Вдоволь покружив сестрёнок, Всеслава поставила их на пол, потом присела к рукодельному столику, глянула на вышивки.       — Знатные рукодельницы вы у меня стали, сестрицы, — проговорила она. — А из меня толковая вышивальщица так и не вышла. Я больше по вот этим делам, — и она с усмешкой похлопала по рукояти меча у себя на бедре.       Девочки робели, не решаясь подойти к старшей сестре, которая очень сильно изменилась. Дело было не только в её бритой голове с косицей, но и в новой, незнакомой суровости повзрослевшего лица. Мужской наряд Всеславы их давно не удивлял, та и раньше часто так одевалась, но теперь на ней было ещё и княжеское корзно — красный, расшитый золотом и отделанный мехом плащ. Серёжку Всеслава носила всего одну, а не парные, а колечко у неё на пальце поблёскивало тоже одно-единственное и скромное, даже без камушка.       — Что встали, родные? — Всеслава протянула к сестрицам руку, маня к себе. — Идите, идите ко мне, не робейте. Скучали по мне, рыбки мои?       Девочки подошли и робко прижались. Всеслава, широко расставив ноги в щегольских красных сапогах с золотым шитьём, усадила по одной сестрёнке на каждое колено. Обняв их, она подставила губы для поцелуев. Те по очереди чмокнули её.       — Очень скучали, сестрица Всеслава. А ты что, одну серёжку потеряла?       — Не потеряла, я одну и ношу, — ответила та.       — Но с двумя же красивее! — недоумевали Годунка с Любушей.       — Не спорю, — кивнула Всеслава, скользнув ладонью по голове и пропустив между пальцами косицу. — Да только красота, как сами видите, для меня осталась в прошлом. Я воин, мои рыбки. Вот для этого, — она тронула рукоять меча, погладила ножны, — красота не нужна.       — Сестрица... А почему у тебя такая голова? — шёпотом спросила Любуша, осторожно трогая пальцем висок старшей сестры. Шёпотом — потому что боялась, что этот вопрос её рассердит.       Всеслава помолчала, легонько поглаживая сестриц по волосам и вороша пальцами мягкие, пушистые кончики их светлых кос.       — Я покинула женскую жизненную дорожку, мои родные, — спокойно, серьёзно ответила она. — Навсегда оставила вот это всё, — она тронула вышивку на столике, перебрала мотки ниток в корзиночке. — Волосы остались там, в той жизни. — А это, — она коснулась косицы, на кончике которой мерцала подвеска из голубых топазов, — память о прошлом.       — А почему ты покинула женскую дорожку? — ещё тише спросила другая сестричка, Годунка.       — Батюшка с матушкой хотели выдать меня замуж, — чуть усмехнулась уголком губ Всеслава. — А я не хотела.       — А почему не хотела? Разве это плохо? — не отставала Годунка.       Всеслава поцеловала сестрёнку, задумчиво погладила по голове.       — Трудный вопрос, почемучка моя маленькая, — вздохнула она. — Для кого-то это совсем не плохо. И даже хорошо. Но не для меня.       — А когда братец Любомир и батюшка вернутся? — не терпелось узнать крутившемуся рядом Волюшке.       Всеслава сразу посуровела, её рот сжался, между бровей пролегла складочка. К сестрицам на коленях она подгребла и братца, обняла всех единой охапкой, прижав к себе.       — Только не плакать, мальки. А то у матушки сердце заболит.       «Мальки» — это было и её словечко, и брата. Так они оба ласково называли младшеньких. Вжавшись губами в светловолосые головки сестрёнок и взъерошив золотистые кудри братца, она проговорила:       — Нет больше ни батюшки, ни братца Любомира. Пали они в битве с кангельским войском. Держитесь, мои хорошие, не кричите. Матушке и так тяжко.       Сестрицы и Волюшка всё равно завсхлипывали. Всеслава крепко расцеловала их всех, сжала в объятиях.       — Я вам теперь буду и за батюшку, и за братца Любомира.       — А кто теперь князь? — всхлипнул Волюшка.       — Княгиня теперь я, родной. Я этого не просила и не желала, дружина и войско избрали меня. — Всеслава ссадила сестрёнок с колен, встала, протянула им руки. — Ну, мальки, идём, посмотрим, как там матушка. Не следует её одну надолго оставлять.       Они вчетвером вернулись в покои княгини-матери. Младшие дети сразу облепили родительницу, а она гладила их по головкам, украдкой смахивая платком слёзы. Всеслава снова склонила колено, вжалась губами в пальцы Здерады.       — Ночь уже, отдыхай, родная, — сказала она. — Как себя чувствуешь? Как сердечко?       — Ничего, дитятко, терпимо, — проговорила Здерада.       — Вот и умница, матушка. — Поцеловав родительницу в щёку, Всеслава выпрямилась. — Завтра увидимся, родные мои.       Шагая по дворцу в сопровождении вельмож, молодая княгиня отдала распоряжение:       — Погребение надлежит сделать с торжеством. Как будут убраны все тела с поля битвы, там должен быть насыпан большой холм с каменной усыпальницей внутри. Место под холм следует расчистить огнём и выложить основание камнями. Как только всё будет готово, сложить погребальные костры надлежащей высоты. Прах после сожжения поместить в усыпальницу и вход закрыть.       — Всё будет сделано, государыня, — ответили вельможи.       — После погребения — большая тризна, — добавила княгиня ещё одно повеление. — На случай дождя около погребального холма возвести навесы на столбах, под которыми установить пиршественные столы.       — Будет сделано, государыня.       — Кроме пира устроить также ратные состязания, — закончила Всеслава свои распоряжения. — Да яств и питья не жалеть! Был мой батюшка хозяином щедрым да хлебосольным, никто с его пиров не уходил голодным и трезвым. Таким же образом и память его почтить надлежит. А брат мой был весёлым, поэтому песен заунывных не петь и слёз не лить!       — Правда твоя, государыня, — нагнулись в поклоне вельможи. — Всё будет сделано по слову твоему, не изволь беспокоиться.       В шатёр, где лежали Владила с Любомиром, больше раненых не приносили — отвели его для бдения над телами. Это была часть погребального обряда. Так вышло, что первыми бдящими стали Чернава с Радомилом, потом их сменил Выйбор Карашаевич и давший телегу для перевозки тела Любомира зимградский княжич Боислав. Им на смену пришли ещё двое старших дружинников — и так далее, парами до самого утра. Самыми последними, уже под утро, пришли Всеслава с матушкой Здерадой.       Здерада долго со слезами всматривалась в лица сына и мужа, гладила их, целовала.       — Закатились мои солнышки ясные, — шептала она. — Не стало соколов моих родных... Взяла вас сеча кровавая, битва страшная...       Это нельзя было назвать причитанием, княгиня-мать сипло и чуть слышно оплакивала своих любимых, и под чёрным вдовьим покрывалом по плечам были рассыпаны её распущенные волосы. Замужняя женщина косы прятала, а вдова во время плача отпускала на волю.       Чернава, переходя из шатра в шатёр, продолжала врачевать раненых, которых всё приносили и приносили. Ночью она совсем немного поспала, а потом опять принялась за работу. Отдохнула она плохо, и к обеденному времени опять ощутила, что силы на исходе.       — Радомил Драгутич, мне нужно отлучиться... Не ходи за мной в кусты. Хотя бы там позволь мне уединиться.       Верный телохранитель ответил:       — Я подожду неподалёку от кустов.       Слабость нарастала. Поднимаясь с корточек, кудесница ощутила резкое головокружение, уши наполнил разноголосый трезвон, а земля закачалась под ногами. Падение на усыпанную листьями землю было мягким; увидев перед собой чьи-то сапоги, Чернава простонала:       — Радомил... Мне что-то нехорошо...       Но ответил ей совсем другой голос, хриплый и низкий:       — Радомил Драгутич прилёг отдохнуть, а то он устал тебя караулить, горлинка моя ясная.       Всё качалось и кружилось в тошнотворно звенящей круговерти, и Чернава не смогла от слабости оттолкнуть руки, которые подняли её с земли.       — Это я, твой презренный раб, прекрасная чародейка, — говорил этот голос, пока сильные объятия несли её куда-то. — Я искал лютой смерти в бою, но она обошла меня стороной. Я первым делом сорвал с шеи и выкинул солёную подвеску, чтобы вражеское оружие сразило меня... И что бы ты думала? Ни единой царапины за всю битву! Ни единой треклятой царапины! Неужели я такое ничтожество, что даже смерть меня отвергла?       — Куда ты... меня тащишь? Пусти... Оставь, — стонала Чернава.       — Я отниму совсем немного твоего драгоценного времени, целительница. Мне лишь нужно сделать то, что обеспечит мне смерть самым верным и неотвратимым образом.       Обладатель хриплого голоса и бритого подбородка поднял её к себе в седло, и они поскакали. Крепко прижимая кудесницу к себе, он приговаривал:       — Нет мне жизни без тебя, Чернава Евтихиевна, нет и не будет. Я звал смерть, гонялся за нею по всему полю боя, но она так и не взяла меня. Ну ничего, значит, карающий меч мстителя меня настигнет!       — Ты... сумасшедший, — сорвалось с пересыхающих губ кудесницы.       — Так и есть, Чернава Евтихиевна, так и есть! — Он издал жутковатый смешок, вжался губами в её висок. — Я безумец, и мой разум забрала ты. Я давно умер, милая моя чародейка, — в тот самый день, когда ты сказала «нет». Просто моё тело задержалось на земле. Нужно ему помочь стать прахом.       Чернава не знала, сколько они ехали. От качки в седле ей было мучительно дурно, и когда Яровид её с него снимал, её желудок вывернулся. На опавшие листья пролилось совсем немного содержимого: ела она очень мало за последние сутки.       В лесу на берегу маленькой речки был поставлен шатёр. Медленной и торжественной поступью Яровид внёс в него Чернаву и опустил на ложе из волчьих шкур. А на кудесницу накатила обездвиживающая слабость — как и всегда, когда она полностью отдавала свои силы на лечение. Она могла только стонать, даже вяло отбиваться не получалось. Тело просто безвольно растеклось по ложу.       — Ничего, ничего, — приговаривал Яровид, развязывая штаны. — Я оставил моим родичам свою последнюю волю: «Коли умру, никому за меня не мстить. Я всех простил, простите и вы». Так что всякий, кто меня убьёт, будет в безопасности. Я позаботился об этом, я всё продумал.       — Ты... болен, — выдохнула Чернава, сквозь дрожащие ресницы смутно видя, как он освобождал туловище от одежды.       — Да, милая, да! — страшно и горько захохотал он. — Разве не об этом я твердил тебе?! Мой недуг — ты. И моя смерть — тоже ты. Самая прекрасная и сладкая смерть.       Он навалился на неё, раздвигая ей колени в стороны. Покрывая её лицо поцелуями, он царапал её своей щетиной и шептал:       — Прости меня, моя голубка... Прости за то, что мне придётся сделать, но по-другому мне смерти лютой не добиться. Нежная моя, прекрасная моя... Я — пёс проклятый, раб безумный, я сам проклинаю и ненавижу себя... А тебя — люблю, люблю, как сопливый мальчишка... Прости меня, Чернава Евтихиевна... Прости, ненаглядная моя, незабвенная моя...       В неё снова ворвалась его боль, и сквозь оскаленные зубы из её груди полился надломленный хриплый стон. Едкие потоки слёз жгли кожу, рыдания рождались мучительными толчками. Его погоня за смертью, изматывающая битва, кровь товарищей, лязг оружия. И — зов, крик: «Возьми меня, забери меня!» Но всё было тщетно, всё — мимо. Эта боль не вмещалась в её душу, и её выворачивало наизнанку, накрывало чёрным пологом воющего по-волчьи безумия, хохочущего и плачущего.       И боль эта вонзалась в неё, а Яровид рычал вместе с ней возле её уха:       — Прости меня, прости... Что же ты за чудо?.. Я, зверь проклятый, растерзал тебя, голубка... А ты плачешь обо мне... Будь я проклят, будь я проклят...       С каждым толчком — проклятие. Горький, тихий вой сквозь оскаленные зубы рвался из неё, но не от своей боли — от его. Он клял себя, ненавидел себя, эта боль-ненависть жгучими шипами вонзалась изнутри, и её нутро кровоточило.       — Я не смог сам себя... Своей рукой, — выдохнул он, и струя его боли излилась в неё.       «Будь я проклят», — этот вой скрипуче тянулся из неё, и весь яд безумия, не выплаканный им, изливала из своих воспалённых глаз она.       — Чудовище, проклятое чудовище, — шептал он около её губ.       Не ей — себе. И это она тоже рождала через свои отравленные его солью глаза, а он гладил её лоб, волосы, щёки.       — И это я сделал с тобой, способной так плакать, — тихо, сипло рычал он. — Трижды недостойный проклятый зверь... Прости меня, горлинка... Ясная моя, светлая моя... Ничего, недолго мне уже осталось.       Её надломленный тихий вой летел над осенним лесом, и вышитые вороньи перья на рубашке Всеславы вспыхнули, вонзаясь в её тело призывом родного серебристого голоса: «Спаси... Спаси меня...»       Вскоре она уже трясла за плечи и била по щекам бесчувственно лежавшего на земле Радомила: его ударили по голове.       — Где Чернава?! — взревела Всеслава, когда он кое-как, морщась, открыл глаза.       — Она... Пошла в кусты... — И застонал от боли, щупая шишку на темени.       Неподалёку на земле валялась увесистая дубина — ей его и оглушили.       — Ты что, рубашку снял? — трясла его Всеслава.       — Я... не должен был её брать у Любомира, — простонал Радомил, садясь. — И недостоин носить...       — Вот же придурок, леший тебя сожри! — Всеслава влепила ему затрещину, потом вторую. — Да если бы рубашка была на тебе, этого удара бы не было!       — Я её не уберёг... — Радомил провёл руками по лицу, и глаза у него были несчастными, исполненными горя и гнева. — Будь я проклят...       Всеслава отшвырнула его и вскочила в седло. Ёкающие перья на рубашке вели её, подсказывали, в каком направлении искать, горячими пятнышками вспыхивали на той стороне тела, куда следовало поворачивать. И она направляла своего коня туда, гнала его изо всех сил, нахлёстывая плетью.       Чернава, распластанная на ложе из волчьих шкур, сквозь вздрагивающие ресницы смотрела на оскал Яровида, с которым тот рычал и выл, упираясь коленями в пушистый серый мех. Он сделал то, что должно было обеспечить ему смерть, и теперь по-звериному выл над ней, запрокидывая голову и двигая бритым кадыкастым горлом. Он не мог выпустить свою боль наружу, но кудесница пробила для неё выход, и теперь он ревел, рычал, завывал — страшно, нечеловечески.       Сама она уже не выла, только хрипела негромко. Её рука поползла к нему, и он, тяжело дыша, взял её своими и впился волчьим, жадным поцелуем. Он просто вжался в неё оскаленным ртом и выдыхал остатки своего воя.       — Люблю тебя, люблю, — рычал-дышал он. — Прости меня... Я не мог... Не мог без тебя. И уже не смогу...       Она всё ещё подрагивала ресницами, и в её туманном, усталом взгляде не было ненависти, только солёная плёнка слёз и отголоски его боли. Яровид смотрел на неё с горькой надломленной нежностью и качал головой.       — Ты не женщина... Я не знаю, кто ты, но люди — простые люди — так не могут. Они не могут вот так смотреть на чудовище, которое должны ненавидеть. Вот такими глазами, как у тебя... — Его рука дотронулась до её щеки, скользнула пальцами. — Скажи, разве вот это существо — такое, как ты — можно не полюбить? Разве возможно не сойти с ума? Второй такой, как ты, нет на свете... А другая мне не нужна. И никогда не будет нужна.       Осторожными, бережными движениями он расправлял на ней одежду, устраняя беспорядок, виновником которого был. Его глаза уже не горели безумием, в них мерцала задумчивая и усталая, нежная боль.       — Вот такое счастье в жизни мне досталось, — проговорил он, целуя Чернаву этой болью своего взгляда, неотступно и жадно любующегося, пожирающего её словно бы напоследок. — Благодарю тебя, что касаешься меня, милая. Я не в пустоте. Теперь и смерть не страшна. — Яровид склонился и поцеловал Чернаву, но уже не с той тошнотворной похотью, от которой у кудесницы когда-то вывернуло желудок, а легонько и трепетно-нежно. Потом вслушался в какие-то звуки снаружи, усмехнулся. — А вот и она, легка на помине...       Его рука нащупала меч в ножнах и сгребла, а одеваться до конца он не стал, так и поднялся на ноги, голый по пояс.       — Смертушка-то моя — она такая, безоружного не ударит. Ей надо, чтоб всё честь по чести было. Прости, голубка моя... Прощай навек.       Он вышел из шатра навстречу Всеславе, которая скакала сюда, подгоняя коня. Медленно, спокойно он обнажил меч и отбросил ножны в сторону, ожидая, когда носительница карающего клинка спешится. Та соскочила с коня, бросилась к шатру, откинула полог; Чернава издала тихий хрип, шевельнув пальцами:       — Не надо...       Но лицо Всеславы уже стало лицом жуткого воина со смертью в глазах. Её клинок вылетел из ножен и ударился о молниеносно взлетевший меч Яровида.       Он не старался ей поддаться, сражался в полную силу, и его глаза были точным подобием её глаз — двумя мертвенными льдинками. Когда-то поединок между ними остановил князь Владила, но теперь ему суждено было продлиться до своего конца. Яровид бился уже не с девчонкой-княжной, вообразившей себя великой мастерицей ратного дела — против него сражался витязь, выпивший своими ледяными глазами целые реки смерти. На поле боя он видел этого воина, и у него возник соблазн подставиться под его меч, но тогда было не время и не место для этого. Но решил он твёрдо: если уж умирать, то только от этой руки — руки достойнейшего из противников.       Его не было на принесении присяги, и он не знал, что сражается с новой молодой княгиней Черноозёрской. Её рука потяжелела, а сила от неё исходила такая, что волосы вставали дыбом. Вот она, эта сила, от которой кангелы на поле боя ложились, как трава под косой!       Нет, он не старался сделать победу своей противницы слишком простой. Он выкладывался и бился на пределе собственных сил, но понимал: ему не выстоять, она превосходила его в разы. В страшные, смертоносные разы.       Краем глаза он заметил, что Чернава выползла из шатра и смотрела на них, вцепившись пальцами в траву. Лучше бы она этого не делала, он не хотел умирать у неё на глазах, но иного выхода уже не оставалось.       И когда карающий клинок вонзился ему в живот, пробив туловище насквозь, он улыбнулся... Но не ощутил боли. Меч будто в какое-то бесчувственное мясо вошёл, а не в его живую плоть, и закричать он не смог. А вот она... Она смогла.       Тишину осеннего леса пронзил страшный, надрывный вопль Чернавы. Она скорчилась на траве, прижимая руку к животу — к тому самому месту, куда Яровиду вошёл меч Всеславы, и кричала так, словно её не только пронзили саму, но ещё и мучили, проворачивая клинок в ране. Он с ужасом понял, что она сделала — она забрала себе его боль. Нечеловеческое, невероятное существо с янтарными глазами, ни одного волоска, ни одной слезинки которого он был недостоин, вырвало у его смерти ядовитое жало боли, и ему достался только тычок мечом. А вот ей, голубке светлой — всё остальное.       Всеслава выдернула меч и уронила на траву, обернувшись к кричащей Чернаве, а колени Яровида подогнулись, и он рухнул. Он падал в безмолвном горестном «зачем?», в скорбном ужасе от того, что его смерть сделала с нею, в неотвратимости и непоправимости случившегося, ведь он не мог забрать у неё свою боль назад. Когда его мертвеющая щека коснулась земли, с губ сорвался последний хрип:       — Люблю... — Всё, что он смог.       — Ягодка! — это вскричала уже Всеслава, бросаясь к кудеснице и сгребая её в объятия.       Та повисла на её руках с запрокинутой головой и страдальчески пронзающим небо взглядом, затянутым блестящей влажной пеленой, и кричала — страшно, протяжно, будто из неё кишки вытягивали. Её ладошка лежала на средоточии боли — том месте, где у мёртвого Яровида из раны излилась кровь на траву. Убив Яровида, Всеслава пронзила и её, а Чернава исполнила долг целительницы даже сейчас. Даже в таких обстоятельствах... Даже для такого человека.       Покачивая кудесницу в объятиях, Всеслава поглаживала её по волосам и вжималась губами то в её скулу, то в висок.       — Ягодка ты моя, ягодка, — горько шептала она. — Что же ты наделала... Зачем же ты, родная, подставилась под мой удар? Он не стоил того... Эта мразь того не стоила!       Боль понемногу стихала, и Чернава только тихо хрипела, роняя слюну из уголка всё ещё разинутого в немом крике рта. Всеслава гладила её щёки ладонями — бледная, с нежной горечью в оттаявших глазах.       — Ягодка... Горлинка моя... Девочка, — шептала она.       — Он сделал это... чтобы умереть, — прохрипела Чернава.       Дыша уже свободнее, она обмякла в руках Всеславы. До этого она была напряжённо выгнутая, туго выкрученная в бараний рог болью, а сейчас обвисла бессильно, устало. Всеслава сгребла её крепче, нежнее, щекоча губами лицо.       — Я сделала то... что должна была сделать, — шевельнулись губы кудесницы.       — Зачем, родная, зачем?! — горько недоумевала Всеслава. — После того, что этот ублюдок натворил?       — Ты не знаешь... Я расскажу, — прошептала Чернава.       Хриплым шёпотом она рассказала о приходе Яровида за лечением от бесчувственности языка, о его предложении, о его пронзительных словах. О том, что удержала Любомира тогда от поединка. Всеслава поглаживала её по волосам и сжимала в объятиях, тихонько целуя.       — Зачем ты, ягодка, мне не сказала? — вздохнула она. — Побоялась, что убью его? И убила бы, правильно сделав. Потому что тогда ничего этого не случилось бы.       — Всеславушка... Хватит, довольно крови, — простонала Чернава, бессильно закрыв глаза. — Её и так пролилось слишком много... Земля её уже не принимает...       Послышался стук копыт: это к ним мчался Радомил. Несчастный телохранитель, потрясённый и убитый провалом своей службы, соскочил с седла и подошёл, бросил взгляд на мёртвого Яровида, перевёл полные боли глаза на Чернаву. А встретившись с глазами Всеславы, отвернулся и закрыл лицо ладонью, с силой провёл.       — Не уберёг, — глухо пробормотал он. — Лучше б я на месте брата Любомира был... Лучше б его стрела мне досталась... — Круто развернувшись к Всеславе, он рухнул на колени и отчаянно, горестно вскричал: — Руби мне голову с плеч, государыня и сестра моя! Не уберёг, не оправдал доверия, не исполнил службу! Недостоин и жить!       — Да тихо ты, — поморщилась Всеслава, бережно опуская Чернаву на траву и подходя к названному брату. — Службу ты нёс усердно, как мало кто может нести. Ну, а что с рубашкой сплоховал, удар схлопотал — ну, дурошлёп ты, дурошлёп, что тут ещё скажешь. Встань.       Радомил помотал головой, зажмурившись.       — Руби, государыня... Недостойна эта голова на плечах оставаться!       — Всё, перестань, — сказала Всеслава и отошла, даже не думая прикасаться к окровавленному мечу, который так и лежал на траве.       — Радомил Драгутич, — раздался слабый голос Чернавы. — Подойди ко мне...       Тот встрепенулся, бросился к кудеснице, бережно приподнял её в объятиях.       — Чернавушка, родная моя... Прости, не уберёг тебя. Оглушил он меня... — И Радомил скосил ненавидящий взгляд в сторону Яровида.       Слабая рука Чернавы поднялась, нащупала нежными пальцами шишку, накрыла сияющей ладонью. Несколько мгновений — и череп разгладился, будто и не было никакого удара по нему.       — Зачем, Чернавушка? Недостоин я, — простонал Радомил.       — Ничего, мой хороший, ничего, — устало, ласково улыбнулась Чернава.       Её глаза закрылись: она потратила последние силы. Радомил сгрёб её и прижал к себе, зажмурившись.       Всеслава, наблюдавшая за этим, не могла не увидеть его чувств к кудеснице: прижимать к себе женщину такими объятиями мог только мужчина, влюблённый страстно, беззаветно и преданно. Он ещё в самый первый раз, когда та исцелила его, доставленного с ладьи во дворец, посмотрел на неё восхищёнными глазами, но потом его закрутило: дела, жизнь, служба... Усердно Радомил служил, и взял покойный князь его к себе в свиту приближённых, но не потому что сын названный, а потому что на деле доказал: достоин своего места. А служба княжеская — она нелёгкая, на ней не до дел сердечных. Но не забыл добрый молодец спасительницу свою прекрасную, любил молча. Да уж, и впрямь «страшная женщина» Чернава Евтихиевна: так и разбивались около неё сердца мужские, хоть и сама она того не желала. А вот во Всеславу парни не влюблялись даже в юности, в прежней девичьей жизни, хоть и хороша собой была: побаивались они её. Может, потому что чуяли в ней крутой неженский нрав, жёсткий стержень внутри. А теперь она и обликом уже — не девица совсем. Всеслава подошла к кромке воды, зачерпнула горстью, умыла лицо и обтёрла мокрой ладонью голову.       — Радомил, — позвала она.       Тот обернулся, но Чернаву пока из объятий не выпускал. Всеслава повторила уже суровее, с княжеской властностью:       — Радомил Драгутич!       Названный брат осторожно опустил Чернаву наземь, встал и выпрямился. Всеслава подошла, кивнула на убитого:       — Негоже его здесь зверям на съедение оставлять. Надо родню его известить, чтоб тело забрали. Езжай к его дому и сообщи, где его найти. О том, что здесь случилось, не говори. Скажи, мол, наткнулся на него случайно, когда охотился. Того, что на тебя могут подумать, не бойся. Не станет убийца, коли он в здравом уме, тут же к родным убитого бежать и о содеянном докладывать. Ну а если они искать станут, кто их родича жизни лишил, я скрываться не буду, потому как покарала я его заслуженно. Понял?       Радомил кивнул.       — Будет исполнено, государыня. Сейчас прикажешь ехать?       Всеслава вскинула бровь:       — Ты всё ещё здесь?!       Радомил немедленно бросился к своему коню, вскочил в седло и хлестнул плетью лихого скакуна. Взлетели комья сырой земли и опавшие листья из-под копыт — и княжеский посланник стремглав умчался.       Всеслава остановилась над Чернавой, лежавшей на траве полностью без сил и почти без чувств, но слышавшей.       — Не дари сострадание своего драгоценного сердечка тем, кто этого недостоин, милая. Ты его тогда пожалела, а он тебя теперь не пожалел.       Когда она произносила это, её лицо было лицом жуткого воина со смертью в глазах из ледяной стали, а когда поднимала Чернаву в своих объятиях, в её взгляде мерцала нежная горечь.       Некоторое время спустя её конь остановился у крыльца княжеского дворца. Поднимаясь по ступенькам, она несла Чернаву, а голова той покоилась у неё на плече.       — Баню затопите, — приказала она слугам.       Когда баня была готова, Всеслава внесла кудесницу в мыльню и уложила на застеленную льняной простынёй лавку. Сама она не раздевалась, только кафтан скинула и рукава рубашки закатала. Бережно и тщательно растирала она Чернаву липовой мочалкой, промывала и прополаскивала ей волосы, потом расчёсывала и сушила их у печки.       Ресницы Чернавы задрожали, и она застонала: Всеслава опустила её на постель и укрыла одеялом.       — Отдыхай, горлинка.       — Раненые, — простонала та. — Мне надо к ним...       — Лекари с солью пока справятся, — ответила Всеслава. — Ты себя совсем измотала, родная моя. Отдохни как следует.       И, поскольку их окружали стены опочивальни, склонилась и нежно прильнула к губам возлюбленной поцелуем. Слабым был отклик измученной кудесницы, но её губы всё же раскрылись навстречу ласке.       — Наконец-то сладкие губки вишнёвые, — прошептала Всеслава. — Истосковалась по ним, моим любимым...       — Мне... сон давеча приснился... Перед битвой ещё, — простонала Чернава. — Пирог пеку, а яблоки червивые и кровью сочатся... Теперь я сама — червивая, как то яблоко. А кровь эту пролила ты... И на поле боя, и сейчас...       — Ты — не яблоко червивое, а самая сладкая на свете ягодка. — Всеслава ещё раз поцеловала её, тронула пальцами её розовые после бани щёки. — Люблю тебя, моя горлинка.       — И я тебя люблю, моя государыня, — прошелестели губы Чернавы.       — Отдыхай, милая.       Рука Всеславы поправила одеяло на плече кудесницы, укрывая потеплее. В окно опять скрёбся серый дождь, а в саду облетали с яблонь листья, оголяя ветки. Почти все яблоки были обобраны, только на макушках ещё кое-где висели переспелые румяные плоды.       Утро было ясным и пронзительно-холодным, трава в рассветных лучах мерцала густым инеем: ударил первый мороз. Всеслава, приподнявшись на локте, провела пальцами по белоснежно-серебристой пряди, широкой полосой протянувшейся от виска кудесницы: ещё вчера её не было... Похоже, мороз и тут разгулялся. Та дремала, сомкнув пушистые ресницы, а Всеслава выскользнула из постели и подошла к окну. Ничего у них не было минувшей ночью, она просто обнимала и согревала Чернаву своим телом, а когда та начинала стонать, поцелуями прогоняла дурные сны.       Не хотелось покидать любимую, но её ждали дела, княжеская власть тяжелым доспехом легла ей на плечи. Её приказов ожидали, слова с её уст ловили. Предстояло встретиться с великим князем Воронецким: тому наверняка уже сообщили о гибели князя Черноозёрского и избрании новой княгини. Своймир Велиславич после окончания битвы ещё не успел уехать и наверняка должен был согласиться остаться на погребение и тризну.       Ещё нужно было проведать матушку и осиротевших младшеньких: они тоже нуждались в её тёплых словах, в её поддержке. Потом — съездить на поле битвы, проверить, как идёт работа по разбору тел и погребению павших. Много ныне выпила земля крови — и славных витязей черноозёрских, и воинов степной рати.       Молодая княгиня оделась, затянула кушак, опоясалась мечом, тронула ладонью голову: щетина лезла. Ладно, потом колдовское лезвие её смахнёт, сейчас пока не до того, дел много. Всеслава оглянулась на спящую Чернаву, постояла немного и покинула опочивальню, осторожно прикрыв дверь.       Её легкая стремительная поступь прокатилась вниз по ступеням лестницы, корзно мерцало золотым шитьём, его полы чуть развевались от быстрого движения. В престольной палате уже ждали приближённые — низко склонились при её появлении.       — Всем доброе утро, — сказала Всеслава. И добавила сквозь невесёлый вздох: — Хотя добра мало нынче, всё больше горести. Своймир Велиславич готов меня принять?       — Он ждёт тебя, государыня.       — Хорошо, тогда едем к нему.       Проснувшаяся Чернава села в постели, пропустила между пальцев новую седую прядь. Утренний мороз она чуяла кожей, но Всеслава своим теплом побеждала его, отгоняла от неё. Кудесница улыбнулась, поглядев на вмятину от головы на соседней подушке. Что поделать: у молодой государыни было много забот.