Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Восемь дней расчищали поле битвы, хоронили павших. Соль обнаружила ещё одно свойство: она долго сохраняла тела тех, кто при жизни её принимал, нетленными. Владила Немирович с Любомиром ею пользовались, и теперь вплоть до погребального костра их тел не коснулась даже тень тления: они лежали, будто живые, спящие, только груди их оставались неподвижными. Шатёр, где они ожидали погребения, неусыпно охранялся дружинниками.       А вот само целебное средство, увы, полностью закончилось, и заменить его было нечем. Но Чернава обнаружила у себя усиление целительского дара: теперь она не выматывалась к концу дня, уже не падала без сил, а сияние её ладоней из белого с золотистым оттенком стало голубоватым. Её дар стал мощнее, и она могла без устали врачевать нескончаемые потоки страждущих.       После полной расчистки поля битвы начались приготовления к погребению. Огнём очистили большой круглый участок земли, в центре соорудили каменную усыпальницу, а над нею насыпали высокий холм. Землю выкладывали слоями, каждый из которых плотно трамбовали и утаптывали. Когда курган был полностью насыпан, его покрыли нарезанными кусками дёрна: это должно было предохранить его от размывания дождями. Дёрна для этой цели ушло огромное количество, потому что курган вышел большой — двадцать две сажени в поперечнике и семь с половиной саженей в высоту (ок. 47 м и 16 м — прим. авт.). Вход в усыпальницу был устроен в основании холма и закрывался могучей каменной плитой. При необходимости подхоронить в курган кого-то ещё плиту можно было отвалить в сторону.       На возведение этого сооружения ушло ещё восемь дней, и всё это время отец и сын спали беспробудным сном в шатре. Всякий, кто видел их, удивлялся безупречной сохранности тел, они даже запаха никакого не источали. Наконечник стрелы так и остался в груди Любомира, вытащить получилось только древко.       Столы поставили буквой «П» под деревянными навесами на столбах; в пространстве внутри этой фигуры скосили траву, чтобы гостям удобнее было плясать. Молодая княгиня приказала устроить весёлый пир на тризне, а не унылые поминки, и всё делалось в соответствии с её повелением. Чтобы выплакаться, времени было достаточно — шестнадцать дней, пока шла подготовка.       Княгиня-мать колебалась: стоило ли сводить младших детей к телам отца и брата? Не слишком ли это для них будет тяжёлое зрелище? Всё-таки было решено привести их в шатёр, чтобы те могли проститься. Радомил вёл за руку Волюшку, а Годунка и Любуша робко жались к Всеславе.       — Не бойтесь, мои рыбки, — шепнула она им. — Совсем ничего страшного нет. Смотрите, батюшка и Любомир — совсем как живые... Они будто спят.       Радомил поднял младшего княжича на руки, чтоб ему было лучше видно. Мальчик взглянул, отвернулся и обнял названного брата за шею.       — Ну, попрощались и будет, — вздохнула Здерада. — Вы идите, а я ещё тут побуду.       — Матушка, я тебя одну не оставлю, — сказала Всеслава. — Радомил, отведи детей домой.       — Слушаюсь, государыня, — ответил тот.       Княгиня-мать и княгиня-дочь побыли вместе в шатре, после чего Всеслава проводила родительницу в её покои, где в последнее время всегда было жарко натоплено: Здерада постоянно мёрзла. Она носила тёплые меховые сапожки и куталась в многослойные одежды, но всё равно не могла согреться.       — У тебя тут жарче, чем в парилке, матушка, — заметила Всеслава. — Чем ты тут дышишь вообще?       — Ничего не могу поделать, дитятко, зябну и всё тут, — вздохнула та.       В день погребения вернулась хорошая погода: перестали лить дожди, выглянуло и пригрело солнце, будто опять бабье лето решило заглянуть, хотя уже шла вторая половина осени. Из брёвен был возведён высокий помост размером с небольшую сельскую избушку, на котором сложили кладу — огромную кучу дров.       Осеннее солнце с прощальной мягкой лаской озарило бледные лица покойных, когда их вынесли на широких сдвоенных носилках из шатра. Вся княжеская дружина провожала их в последний путь, а носилки медленно плыли на плечах восьми воинов. Носильщики несколько раз менялись — для этого носилки опускали наземь, и их поднимала другая восьмёрка.       Неспешным и торжественным было шествие к месту упокоения, за носилками следовала пешком молодая княгиня Всеслава с родительницей Здерадой и младшими детьми, Радомил и опирающаяся на его руку Чернава. Далее шёл Своймир Велиславич с сыном Боиславом и зятьями, чьё вовремя пришедшее подкрепление с успехом завершило битву и преследовало бегущее войско кангелов, а за ним — знатные воины и княжеские приближённые, среди них и Выйбор Карашаевич.       Довольно длинным был путь к месту погребения, и вдова князя утомилась, будучи слабой здоровьем и непривычной к столь долгим пешим прогулкам. Но она, опираясь на руку дочери, старалась провожать супруга и сына надлежащим образом и не делать себе поблажек.       — Матушка! Ты устала, милая моя? — заботливо спросила Всеслава, почувствовав, как тяжело родительница стала опираться на её руку — почти повисать на ней. — Давай, прикажу понести тебя.       — Ничего, ничего, дитятко, — глухо, но решительно проговорила Здерада. — Должна я провожать соколов родненьких своих как полагается — ноженьками своими вдовьими по земле.       Тихо и без слёз она произнесла эти скорбные слова, но с твёрдостью и готовностью исполнить обычай до конца. Шествие продолжалось, и Здерада шагала вместе со всеми, устремляя неподвижно-скорбный, застывший взор на носилки, покоившиеся на плечах восьмёрки сильных воинов. Там виднелись шапки и плечи её мужа и сына, а ноги их были направлены вперёд, к месту будущего упокоения; тем самым они словно бы сами совершали шаги по последнему пути и лицами встречали своё последнее пристанище. Нести их головами вперёд было бы неуважением, как бы намекающим, что они — уже не мужчины и воины, а безжизненные и безвольные тела, которые тащат хоронить.       Слишком длинным был этот скорбный путь для Здерады, и её ноги начали подкашиваться. Мучительно ловя ртом воздух, она начала тяжело оседать, и Всеслава, подхватив родительницу на руки, воскликнула:       — Стойте!       Ей пришлось приостановить шествие, потому что Здерада не могла идти дальше. Не опуская родительницу наземь и продолжая держать её в объятиях, Всеслава обернулась к кудеснице:       — Чернавушка! Нужна твоя помощь.       Кудеснице приходилось идти отдельно от возлюбленной, потому что та вела и поддерживала свою матушку. Её собственное самочувствие сегодня тоже оставляло желать лучшего: с утра подташнивало, а голова была тяжёлой, как от сильного недостатка сна. Но, опираясь на руку Радомила и преодолевая слабость, Чернава всё же упорно шла: она не считала своё недомогание уважительной причиной, позволявшей ей не принимать участие в погребении.       На зов Всеславы она откликнулась немедленно и подошла, чтобы возложить целительные руки на грудь Здерады. Голубоватое сияние заструилось из её ладоней, и вдова князя открыла глаза.       — Лучше тебе, матушка? — обеспокоенно спросила Всеслава.       — Лучше, — ответила та. — Благодарю тебя, Чернавушка... Благодарю, моё дитятко.       Всеслава всё же не позволила ей идти дальше самой и велела усадить родительницу на креслице, предусмотрительно взятое из её покоев на случай усталости или недомогания. Креслице понесли два дюжих дружинника, а Всеслава шагала рядом, заботливо следя за состоянием матушки. Задержка вышла недолгой, и шествие продолжилось без дальнейших заминок и помех.       Когда впереди наконец показался погребальный холм и помост с кладой дров, Здерада всё же пожелала сделать последние шаги сама:       — Хочу ноженьками своими пройти по земле, впитавшей кровь соколов моих родных.       Креслице опустили, и она, поддерживаемая с двух сторон Всеславой и одним из дружинников, встала и зашагала к месту упокоения своих дорогих и любимых.       Носилки опустили на четыре больших деревянных чурбака. Княгиню-вдову подвели к ним, и она упала на неподвижную грудь мужа, но не выла и не рыдала, только лежала, обхватив его руками и уткнувшись лицом. Потом, подняв голову, устремила затуманенный болью взгляд на сына, протянула руку и коснулась его щеки.       — Солнышки мои ясные, соколики родные, — проговорила она. — Покинули вы меня...       У младших детей глаза были на мокром месте, и Чернава взялась их успокаивать, гладя по светловолосым головкам:       — Тише, мои хорошие, тише... Государыня не велела плакать.       Годунка с Любушей тихонько хныкали:       — Хотим к сестрице Всеславе...       — Она занята, мои дорогие, — сказала Чернава. — Ей надо с матушкой рядом быть. Матушке вашей очень тяжело.       Радомил подхватил на руки Волюшку, и тот обнимал его за шею. Когда Здерада с поддержкой Всеславы и дружинника поднялась и отступила от носилок, он спросил мальчика:       — Подойдёшь к батюшке и братцу Любомиру?       Княжич помотал головой и уткнулся ему в шею лицом. Он куксился и всхлипывал, и Радомил погладил его по спине.       — Ничего, братец, ничего. Ну и не надо, коли не хочешь. А мне всё-таки надо подойти, так что постой тут, с сестрицами.       Спустив его на землю, он подошёл к носилкам, поцеловал названных отца и брата и коснулся их сложенных на рукоятях мечей рук.       — Лёгкого пути душам вашим, отец и брат, — сказал он. — Обрёл я здесь, с вами, семью, ставшую мне дороже моей родной семьи, и дом, ставший мне теплее родного дома. Благодарю вас за это и буду помнить вас в сердце моём до скончания дней моих. Летите на огненных крыльях к богу нашему Светодару, да примет он вас в свет свой вечный и могучий.       Сказав эти прощальные слова, Радомил отошёл: его подозвала Всеслава, чтобы он ненадолго заменил её возле матушки. Тот встал около княгини-вдовы и бережно взял её под руку, а Всеслава подошла к носилкам.       — Батюшка, брат Любомир... Горько мне прощаться с вами, но верю, что не навек расстаёмся мы. Там, за чертой земной жизни, мы все рано или поздно встречаемся. — Дотронувшись до отцовских рук, она проговорила тише: — Батюшка... Да, ты запретил мне тебя так называть, но думаю, ты простишь мне нарушение твоего повеления. Мне горько, что расстались мы, не успев преодолеть нашего разлада, который омрачал мне сердце всё это время. Хотелось мне вернуться домой твоей любящей дочерью, да пришлось вернуться княгиней. Обещаю не посрамить тебя и достойно княжить в земле нашей Черноозёрской. Прощайте, отец и брат... Лёгкого пути вам на огненных крыльях.       Склонившись и поцеловав их, она отступила. После неё проститься подошли приближённые и старшие дружинники. Кто-то из них произносил краткие прощальные слова, кто-то ограничивался поцелуем, а когда их поток иссяк, Всеслава подошла к кудеснице и протянула руку:       — Подойди и ты, Чернавушка.       Та, чувствуя слабость в ногах, вложила руку в её ладонь и подошла к носилкам.       — Прощай, государь Владила Немирович, — дрожащим шёпотом произнесла она. — Благодарю тебя за доброту твою и щедрость, за отеческое твоё тепло, которым ты меня приветил в доме своём. Лёгкого пути тебе на огненных крыльях.       С отца она перевела затуманенный слезой взгляд на сына. Любомир лежал светлый и спокойный, солнце золотило его сомкнутые ресницы, и кудесница с трудом сдержала в груди рыдание.       — Прощай, Любомирушка... Прощай, мой родной.       Она зажмурилась и смахнула сочившиеся слёзы. Перед внутренним взором вставала их последняя встреча перед битвой, взгляд Любомира, его отъезд. Не думала она, до последнего не верила, на рубашку надеялась, а он свою защиту младшему названному брату отдал... Его сберёг, а сам не уцелел. Но остался непоколебимо верен узам братства и исполнил клятву беречь и защищать того, с кем смешал свою кровь.       Выпрямляясь, она ощутила головокружение и покачнулась, но сильная рука Всеславы поддержала её и отвела на прежнее место. Сжав напоследок пальцы кудесницы и бросив на неё серьёзный, заботливый взор, молодая княгиня отошла на своё место около матушки, а Радомила отправила к Чернаве.       — Приглядывай за ней, — шепнула она ему. — Похоже, нездоровится ей сегодня.       Тот кивнул и вернулся к кудеснице, чтобы та снова могла опереться на его надёжную руку.       Прощание завершилось, и Всеслава отдала приказ поднимать покойных на кладу. Та была широкой и устойчивой, и воины взобрались на неё по приставленным лестницам. Удобнее было поднимать усопших по одному, и с больших двойных носилок их переложили на одиночные, к которым привязали верёвки. Бережными, слаженными движениями их подняли на вершину аккуратно сложенной дровяной башни и уложили друг подле друга. Мечи оставались с ними, гореть отцу и сыну предстояло вместе со своим оружием и упокоиться в усыпальнице с ним же. Всеслава передала наверх полный ковш хмельного мёда со словами:       — Не придётся вам, мои родные, выпить на пиру в вашу честь... Но сухими не могу отпустить вас.       Ковш подняли и вылили мёд на покойных, пропитав им их одежду. Это не должно было помешать горению: для такого огромного огня, что готовился вот-вот вспыхнуть, это количество влаги — просто ничтожная капля.       По приказу Всеславы построились лучники — в три ряда по двадцать стрелков. Княгиня, поручив матушку заботам двух дружинников, встала с одного фланга и застыла; опять она стала страшным воином со смертью в глазах, и нутро Чернавы, неотступно наблюдавшей за ней, зябко сжалось. Всеслава, расставив ноги и сжав жёсткий рот, глядела куда-то в небо — на лёгкие, почти летние облака; одна её рука покоилась на рукояти меча, вторая была опущена. Ей подали зажжённый факел, и она подняла его над головой на некоторое время, после чего к ней подбежал старший отряда лучников и принял огонь из её рук. Всеслава отдала приказ стрелкам:       — Готовсь!       Те чётким движением, все как один, вынули из колчанов обмотанные просмоленной паклей стрелы и наложили на луки, а старший пробежал вдоль рядов с факелом, поджигая горючую обмотку. Всеслава, всё так же пронзая ледяной сталью взгляда безмятежное небо, скомандовала:       — Цельсь!       Каждый её приказ, отдаваемый незнакомым и суровым, громовым и раскатисто-командным голосом, вонзался в истекающее тёплыми слезами сердце Чернавы, точно ледяной клинок. Сейчас это была не её родная Всеслава: вернулся тот страшный воин, чужой и холодный, суровый и несгибаемый. Черты любимого лица стали точно из глыбы льда выточенными, взгляд — прошедший через битву беспощадный клинок, напившийся вражеской крови. И страшно было Чернаве встретиться с этим взором, но и оторвать глаз от государыни она не могла. Между вот этой Всеславой и той, что кормила её вишней в беседке, пролегла холодная, кровавая и страшная пропасть, через которую не было переправы, не было возврата на безмятежный и беззаботный берег прошлого. Сейчас они стояли на другом берегу, обожжённом огнём войны и звенящем эхом оружейного лязга.       Поднятые луки натянулись, готовясь послать пляшущие огоньки в кучу дров, а Всеслава, выждав краткое время, отрывисто рыкнула:       — Огонь!       Огненные стрелы взлетели и вонзились в дровяную башню — все шестьдесят, как одна. Ни одна не пролетела мимо, все попали в цель, и сухая солома, проложенная слоями между дровами, вспыхнула. Всеслава, подняв руку к голове, с хрипловато-стальным лязгом в голосе прогремела последним приказом:       — Мужи! Шапки — долой!       И сама первая исполнила его, рывком обнажив голову, на которой тут же блеснуло солнце. Все присутствовавшие мужчины сделали то же самое, а к женщинам это повеление не относилось. Сама княгиня, таким образом, оказалась в числе мужей, но никому не пришло бы в голову указать на несоответствие — и язык не повернулся бы, и сама мысль бы не вспыхнула. Вспыхнул только огонь.       Он охватил всю погребальную постройку, распространяясь по соломе с неумолимой быстротой. Дрова и дерево помоста тоже были хорошо просушенными, чтобы ничто не задерживало работу огня, чтобы он делал своё дело легко, быстро и беспрепятственно.       Чернава закрыла глаза и уткнулась головой в плечо Радомила, стоявшего с шапкой в руке, но на внутренней стороне сомкнутых век всё так же полыхало пламя, всё так же смотрел ввысь чужой и холодный воин, к которому она не посмела бы приблизиться. Ему не нужны были сейчас ни тепло её рук, ни нежность её глаз, он выбирал защиту ледяной брони, и она не смела с ним спорить и навязывать ему иное. Не время и не место сейчас было для противостояния льда отчуждения и жара любящего сердца, кудесница и не надеялась победить в этом столкновении. Оставалось только ждать, когда Всеслава сама снимет эту броню — по её собственному усмотрению.       А вот Годунка с Любушей, с ужасом глядевшие на бушующий огонь, который уже подбирался к батюшке и братцу Любомиру, лежавшим на вершине дровяной башни, бросились к той, кто казался им сейчас сильнее всех.       — Сестрица Всеслава!       Слишком поздно очнувшаяся Чернава уже не успела их поймать: девочки, огибая лучников, со всех ног бежали к сестре-княгине. Жуткий воин обратил к ним своё веющее холодом лицо, и юные княжны, испугавшись его, разом споткнулись и упали. Любуша сильно ушибла колено и заплакала, а Годунка съёжилась воробушком, не решаясь выпрямиться во весь рост.       Княгиня, до этого мгновения неподвижная, сошла со своего места. Она сгребла плачущую сестричку и подхватила, а второй протянула руку:       — Иди сюда.       Вторая девочка подошла, и Всеслава прижала её головку к себе, поглаживая. Любуша, обнимая её за шею, всхлипывала:       — Батюшка... Братец Любомир... им будет больно...       — Не бойтесь, рыбки мои. Не бойтесь, — сказала княгиня хрипловато. — Им уже не больно. Всё, что могло болеть, уже давно отболело. Они ничего не чувствуют. Они уснули так крепко, что никакая боль уже не сможет их разбудить.       — Нам страшно, сестрица Всеслава, — пропищала Годунка. — Можно остаться с тобой?       Жёсткие губы шевельнулись:       — Не бойтесь... Я рядом, мальки. Я с вами.       Это родное слово — «мальки» — пробилось наружу из-под леденящей брони жуткого воина солнечным зайчиком и приласкало двух перепуганных, плачущих сестрёнок. Даже будучи закованным с головы до ног в этот панцирь, для них он смог найти в глубине сердца светлый сгусточек тепла. Любуша, пытаясь отогреть старшую сестру, гладила и чмокала её щёки; Всеслава подставила сжатый, каменно-холодный рот, и мокрые от слёз тёплые губки сестрички обрушили на него целый град влажных чмоков. Немало их понадобилось, чтобы суровые уста жутковатого воина оттаяли и поцеловали девочку в ответ.       — Рыбка моя...       Волюшка, глядя на сестриц, рванул за ними следом; добежав, он врезался в старшую сестру, обнял и уткнулся, а та приговаривала:       — Ничего, ничего, мальки... Я с вами, родные.       В глазах Всеславы плясали отблески костра. Она прижимала к себе уцепившуюся за её шею Любушу, а внизу с двух сторон к ней прильнули Годунка с Волюшкой. Облепленный детьми, суровый воин со смертью в глазах не выглядел особенно теплее, но уже что-то человечное проступало в его облике, и Чернаве стало легче смотреть на него — уже не так до мурашек жутко и горько. Пожалуй, теперь она осмелилась бы к нему приблизиться, но для неё рядом с ним уже не осталось места — разве только со спины прижаться. Но на глазах у всех она не решилась это сделать.       Дожидаться полного прогорания костра следовало стоя на ногах, и все стояли, только княгиню-вдову усадили на её креслице и укутали одеялом: она опять мёрзла, несмотря на относительно тёплый солнечный день. Чернава держалась стоя, хотя уставала всё больше.       — Взять тебя на руки, Чернава Евтихиевна? — вполголоса спросил Радомил. — Давай, подержу тебя, ты отдохнёшь.       — Не нужно, хороший мой, я постою, как все, — проговорила кудесница, по-прежнему прижимаясь к нему головой.       — Нездоровится ведь тебе... Давай-ка сделаем вот так. — Радомил опустился на колено, а по второму похлопал: — Присядь, пусть ножки отдохнут. А как полегчает тебе, встанешь снова. Или до конца сиди, как тебе угодно будет.       — Родной ты мой, — вздохнула Чернава.       Стоять ей стало что-то совсем уж невыносимо: ныла и надламывалась поясница, подрагивали колени, а слабость пригибала её к земле. Понимая, что не выстоять ей, она уселась на рыцарски предложенное Радомилом колено и склонила голову ему на плечо. Он бережно приобнял её:       — Вот так. Отдыхай, Чернава Евтихиевна. Гореть-то долго ещё будет.       Увы, горение человеческих тел — зрелище неприглядное и страшное, и требовалось изрядное мужество, чтобы его бестрепетно выдерживать. Высокими были помост и дровяная башня, снизу толком не разглядеть подробностей, но одна жуткая вещь всё же случилась: под воздействием сильнейшего жара поднялась рука одного из усопших и свесилась с края горящей клады. Любуша, увидев это, в ужасе закричала:       — Они шевелятся! Они там живые, живые! Им больно!       — Милая моя, нет! — заверила её Всеслава, прижимая сестрёнку к себе крепче. — Не живые они, это просто от огня. Не бойся, рыбка, не бойся... Не смотри туда, обними меня и отвернись.       Но девочка не могла оторвать застывших, блестящих от слёз и ужаса глаз от костра. Всеслава отвернула ей голову сама и заслонила ладонью глаза.       — Не смотри, говорю тебе! Ляг ко мне на плечо, спрячь личико.       Сестричка, дрожа всем телом, повиновалась, и Всеслава, поглаживая её по спине, повторяла шёпотом: «Не бойся, не бойся». Вторая сестрёнка и братец стояли, обнимая княгиню и уткнувшись в неё лицами.       Здерада лишилась чувств и повалилась с креслица. Дружинники подхватили её и позвали на помощь кудесницу, и Чернаве пришлось снова вливать в княгиню-вдову целебный свет ладоней. Соль была израсходована до последней крупицы.       Увы, поправить ничего было нельзя, страшное пламя не позволяло приблизиться к покойным — рука так и осталась торчать с края клады. Кудесница старалась не смотреть в ту сторону и приговаривала:       — Не надо, Здерада Мирославовна, не гляди... Закрой глаза и сиди так.       Здерада, придя в себя от её целебного света, отвернула лицо и сомкнула веки. Чернава немного взбодрилась от необходимости оказывать ей помощь и на колено к Радомилу не вернулась, сказав:       — Благодарю тебя, мой хороший. Я отдохнула.       Долго горел костёр, тяжело было вынести всё сожжение. Мужчинам было велено стоять неукоснительно до самого конца, а женщинам Всеслава разрешила сесть на лавки под навесами. Столы были ещё пусты и не застелены скатертями, и у Чернавы проплыла в голове мысль: кому после такого зрелища вообще полезет кусок в горло? Уставших «мальков» Всеслава тоже отправила на лавки; оттуда из-за спин стоящих взрослых им почти не был виден костёр, хотя они всё ещё боялись и просили сестру-княгиню не покидать их. Но она осталась на своём месте — вместе с мужчинами, на ногах. Её взгляд попросил Чернаву: «Побудь с детьми», — и кудесница исполнила её просьбу, сев на лавку между сестричками и обняв их за плечи. Волюшка пристроился рядом, блуждая взглядом по скошенной траве и ковыряя пальцем на своём кафтанчике вышивку.       Не сгоревшие до конца костные останки были собраны в два драгоценных ковчежца, а закопчённые, но не покорёженные огнём мечи понесли на отдельных носилках вслед за ними в усыпальницу. Впереди шли воины с факелами, освещая путь, посередине — носильщики, а замыкала шествие Всеслава с некоторыми приближёнными. Спустя время живые покинули тёмное нутро кургана, оставив усопших на месте их упокоения, и вход в гробницу закрыла каменная плита. Она была столь тяжела, что поднять и установить её на место оказалось непростой задачей, требовавшей совместных усилий множества рук. Но воины справились.       — Владила Немирович с Любомиром Владиличем обрели покой! — громогласно объявила Всеслава. И приказала: — Пусть начнётся тризна! Никому слёз не лить! Пусть пир в их честь будет так же весел и широк, какими при их жизни славился княжеский дворец!       Неторопливым величавым шагом прошла она к столам, а ей навстречу уже бежали младшенькие:       — Сестрица Всеслава!       Та раскрыла им объятия, сгребла всех и перецеловала в щёки и губы. Чернаве она торжественно, серьёзно и нежно протянула руку, и кудесница вложила в неё маленькую озябшую кисть. Крепко сжав её и согревая некоторое время в своей, Всеслава прильнула поцелуем к пальцам Чернавы и отвела её к месту за столом, на который расторопные слуги уже набросили скатерть и проворно ставили кушанья. Угощения дожидались своего часа в больших шатрах неподалёку; некоторые из них были приготовлены заранее во дворце, а другие только начали готовиться. По велению Всеславы для пира княжеские ловчие добыли множество дичи, и теперь всё это жарилось на кострах под открытым небом. День был погожий, и дождь не должен был помешать ни самому пиру, ни работе полевой кухни.       — Ешьте, пейте, гости любезные! — сказала Всеслава. — Но пока меру знайте: чуть позже будут и состязания ратные, в коих может поучаствовать всякий, кто пожелает. Сами понимаете: с полным чревом да на хмельную голову силушкой мериться несподручно!       По её приказу подали ковши, наполненные хмельным мёдом с добавкой сногсшибательного зелья: по одному ковшу на несколько гостей. Так по-особому пить полагалось для объединения всех участников застолья, для духа братства и всеобщей дружбы. Стояли на столах и отдельные кубки, до них очереди только предстояло дойти.       — Первое слово, коли позволите, скажу я, — поднявшись с места и беря ковш в руки, провозгласила Всеслава. — Не думала и не гадала я, ни сном ни духом не чуяла, что доведётся мне сесть во главе пира княжьего... Дорого бы я дала, чтобы на моём месте восседал, как и прежде, мой батюшка Владила Немирович! Чтобы он сам речи застольные говорил, гостям кланялся, лаской и щедростью всех одаривал... Но судьбе было угодно поставить меня во главе сих столов изобильных. Что ж, так тому и быть! Поднимем же эти ковши и осушим их до последней капли за незабвенного князя Владилу Немировича! А также и за брата моего Любомира Владилича, с которым вышла я из утробы материнской в единый день, с которым росла и воспитывалась вместе, с которым связывали меня нерушимые узы братской любви и крепкой дружбы. И с которым довелось мне сражаться в битве плечом к плечу, спиной к спине, а потом, сражённого стрелой вражьей, вывозить с поля ратного и внимать словам его последним! И чьи ясные очи довелось мне закрывать своей собственной рукой! Поднимем же, друзья дорогие, и осушим сии ковши за славного князя, щедрого хозяина, могучего воина и мудрого государя Владилу Немировича и за сокола быстрокрылого, витязя храброго, сына и брата любимого, верную правую руку в делах отцовских — Любомира Владилича! До дна, до последней капли! А кто на сию речь мне ответит, тому следующую говорить!       Из-за стола поднялся с ковшом в руках Выйбор Карашаевич.       — Лучше и не скажешь, государыня наша Всеслава Владилична! Выпьем, как ты и велела, а следом я речь скажу.       Все поднялись на ноги и выпили, передавая ковши друг другу. Когда сии объёмистые сосуды опустели, слуги тут же принялись наполнять их снова из больших кувшинов. Взяв в руки новый застольный сосуд, Выйбор Карашаевич сказал:       — Хоть языком молоть я и не силён, но сердце зовёт меня слово молвить! Вот слушал я сейчас, как государыня говорила, а самому чудилось, будто это сам Владила Немирович застольное слово произносит... В искусстве речей подобных он был велик, не раз мы на пирах его щедрых слышали из уст его слова прекрасные, мудрые, приветливые да ласковые. А вот теперь и дочери его славной, государыне нашей Всеславе Владиличне мы внимаем, и в речах её слышится голос отцовский — та же премудрость и красота, та же приветливость да ласка! И сердце радуется от речей её, точно от солнышка вешнего, и душа озаряется светом! Но не только речами сильна государыня наша: в битве с ворогом проклятым, с кангелом степным, видели мы дивного витязя, от чьего меча ворог тот ложился, точно трава под косой! От одного вида витязя этого степняк, как заяц трусливый, в стороны разбегался! От одного только посвиста его молодецкого трепетал и трясся ворог, как осинка на ветру! Ни разу, братья мои по оружию, не видел я за всю жизнь витязя более славного и могучего, чем этот. Воина этого мне посчастливилось взять под своё начало в городскую рать и наблюдать там его становление достойное да доблестное... А вот теперь воин этот с нами на пиру честнóм ковш подымает да речи произносит! И имя его — Всеслава Владилична, государыня наша и преемница батюшки своего незабвенного! И слова мои застольные ныне — в её честь, за её здравие и славу великую! Так подымем же, друзья, дружина и братья, ковши за княгиню Всеславу и осушим их до дна, до последней капли! А кто мне на речь сию ответит, тому следующую говорить!       И этот незаурядный воин, бросивший на острие своего меча в колышущееся море шлемов призыв «Всеслава!» и, по сути, возведший её на княжеский престол, приподнял ковш и поклонился княгине.       — Не речь у тебя перенимаю, просто словечко одно вставляю, — проговорила Всеслава негромко. — Сказал ты, Выйбор, сын Карашая, что говорить не силён, но тут же сам себя и опроверг! — С многозначительным кивком и улыбчивыми искорками в глазах княгиня проговорила: — Могёшь!       Словечко это выйборовское она ловко и к месту ввернула, и начальник крепости улыбнулся в чёрную с проседью бороду. Заулыбались и те, кто слышал её негромкое замечание, а Всеслава, устраняясь от произнесения следующей речи, предоставила отвечать на здравницу Выйбора любому желающему.       — Позвольте ответное слово держать мне, друзья и братья, — поднялся сам Своймир Велиславич, также держа в руках ковш. — Но сперва выпьем за княгиню Всеславу Владиличну, как и провозгласил славный муж княжий Выйбор Карашаевич.       Самым знатным гостем на этом пиру был он, великий князь Воронецкий — мужчина рослый, подтянутый и стройный, весьма широкий в груди и плечах, с тёмной заострённой бородой, небольшими тонкими усами на длинной верхней губе, носом с горбинкой и пронзающим взором блестящих тёмно-карих глаз. Едва он заговорил, все взгляды тут же устремились на него — самого могущественного из князей Воронецкой земли, а когда он поднял ковш, все вскочили с мест и последовали его примеру.       Ковши в честь Всеславы опустели и были снова наполнены, и зимградский владыка стал речь молвить.       — К словам Выйбора Карашаевича о княгине Всеславе Владиличне мне хотелось бы добавить вот что. Когда мой сын Боислав вернулся из Черноозёрска и поведал о своей поездке, имевшей целью сватовство к старшей дочери князя Владилы Немировича, мы с его матушкой были в весьма большом недоумении. По его словам, видел он братьев-близнецов, а невесту ему вовсе не показали. Но теперь, когда я своими глазами увидел княгиню Черноозёрскую, я могу сказать: разыграть моего сына, Всеслава Владилична, ты изволила весьма и весьма знатно. Жаль, конечно, что не состоялось сватовство и не породнились мы, но что было — того не воротишь, что само не срослось, того узлом не связать. Но это только первая часть моей речи... Перехожу ко второй. Выйбор Карашаевич упоминал ратный подвиг Всеславы Владиличны, который, безусловно, велик и славен, но я хотел бы воздать чествование и всем остальным доблестным витязям, сражавшимся за Черноозёрск и столь небольшим числом сумевшим противостоять столь огромной вражеской рати. Честь и слава богатырям непобедимым! Живым — хвала великая и поклон земной, а павшим — слава сияющая и память вечная! Поднимем, друзья и братья, ковши за победителей битвы под Черноозёрском, которым удалось остановить страшное и кровавое нашествие степного врага, и осушим их до дна, до последней капли! А кто ответит мне на речь сию, тому следующую говорить.       Заговорил Радомил с ковшом в руках:       — Позволь, великий владыка Воронецкий, мне на твоё слово ответить. А свою речь я хотел бы посвятить целительнице Чернаве Евтихиевне... Но сперва выпьем за победителей битвы.       Все осушили ковши и сели за столы, ожидая нового наполнения застольных сосудов. Всеслава, посерьёзнев, возвысила голос:       — Друзья и братья! Попрошу вас всех встать! Когда произносятся слова о Чернаве Евтихиевне, слушать их надо на ногах, и никак иначе!       Все поднялись, а Чернава смутилась и тоже хотела встать со своего места, но княгиня взмахом руки остановила её:       — А ты сиди, Чернава Евтихиевна. Это мы стоять должны перед тобой, а не ты перед нами.       Когда ковши наполнились, Радомил заговорил:       — Великий владыка Воронецкий упоминал несостоявшееся сватовство своего сына, и к этому я могу прибавить кое-что. Я тоже — несостоявшийся жених княгини Всеславы Владиличны, волей судьбы ставший её названным братом. А побратались мы с нею на крови на достопамятной охоте, когда государыня могучим броском топора уложила насмерть огромного медведя и спасла меня с Любомиром Владиличем от сего свирепого зверя... Ехал я в Черноозёрск за женой, а обрёл сестру, с которой связал себя нерушимыми узами братства. И путь мой сюда был нелёгким, в плавании меня сразил недуг, а Чернава Евтихиевна касанием своих чудотворных рук исцелила меня в один миг. Но то, что её удивительные руки творили во время битвы под Черноозёрском, иначе, чем великим целительским подвигом назвать нельзя. Мы только что пили за витязей, доблестно сражавшихся на поле боя, а битва Чернавы Евтихиевны была в полевой лечебнице, в шатрах, куда к ней свозили раненых. Она врачевала их, не покладая своих чудотворных и прекрасных рук, не щадя себя и не жалея своих сил, и бойцы возвращались в строй! Я, друзья и братья, неотлучно находился при ней в качестве телохранителя и стал свидетелем её великого и несравненного подвига, направленного на спасение десятков, сотен и тысяч жизней. И я назвал бы именно Чернаву Евтихиевну самым великим бойцом и самой чудесной воительницей этой битвы. Она не держала меча в своих прекрасных руках, но сила этих рук превосходит любое оружие. Их сила — в живительном и спасительном свете, врачующем раны и сохраняющем жизни, а источник этого света — в её чистой душе и сияющем, полном любви и сострадания сердце. Никакая воинская доблесть не сравнится с её самоотверженным служением во имя исцеления людей, которому она отдаёт все свои силы, не щадя себя! Поэтому поднимем, друзья и братья, ковши за прекрасную Чернаву Евтихиевну, перед которой я, прежде чем испить мёд, хочу преклонить колени, как она того и заслуживает.       Радомил вышел из-за стола и остановился перед смущённой Чернавой. Опустившись на колени и прижав руку к сердцу, он склонил голову.       — Слава и хвала тебе, Чернава Евтихиевна, и поклон до земли!       — Радомилушка, ну что ты, мой хороший, зачем? — пробормотала кудесница, выходя к нему из-за стола и протягивая руки, чтобы убедить его подняться.       — Тебе и речь следующую говорить, Чернава Евтихиевна, коли ответила на мою, — улыбнулся он, завладевая ими и поочерёдно целуя.       — Позволь, брат мой Радомил Драгутич, к тебе присоединиться, — сказала Всеслава, также выходя из-за стола.       Радомил поднялся и уступил место перед Чернавой своей названной сестре, а та, точно так же склонив колени, нежно сжала руки кудесницы и прильнула к ним губами. Встав на ноги, но не выпуская её рук из своих, она возвысила голос:       — Вот эти прекрасные и нежные руки, друзья и братья, сотни раз покрывались кровью наших воинов, ложась на их раны и врачуя своим чудесным светом! Даже мне, искупавшейся во вражеской крови с головы до ног, далеко до этих рук... Но я в бою кровь проливала, а Чернава Евтихиевна её останавливала. И я с радостью осушу ковш, вознося честь и хвалу самой удивительной на свете целительнице и... — Всеслава понизила голос и, глядя на кудесницу пронзительно и нежно, договорила тихо: — И самой прекрасной женщине.       Её взгляд без слов добавил: «Женщине, которую я люблю». Это не предназначалось для чужих ушей, а коснулось лишь затрепетавшего сердца Чернавы, у которой выступили на глазах слёзы.       Ковши в честь Чернавы были с большим уважением выпиты, и все ждали от неё ответной речи. У неё от волнения дыхание перехватило, и ей пришлось ухватиться за край стола, чтобы устоять на ногах. Но она нашла, за кого поднять следующий ковш: «второе сердце», жарко сиявшее в груди рядом с первым, ей это имя подсказало.       — Коли хотите моей речи, извольте, скажу, — проговорила она, стараясь придать своему голосу торжественную звучность. — Государыня Всеслава Владилична с Радомилом Драгутичем возносили хвалу моей целительской силе, а я хочу воздать чествование тому, кто меня этой силой наделил. Каждый раз, возлагая свои руки для исцеления, я помню о том, что это — его сила, а не моя. И хвалить следует его, а не меня. Он давно скрылся от людей, но его великое сердце не может не болеть и не заботиться о своей родной Воронецкой земле, и через меня он послал свою помощь людям. Я говорю о великом владыке Вороне, отце-основателе земли Воронецкой, чья кровь течёт в матушке-княгине Здераде. Это он, самый великий, загадочный и непостижимый чародей, сделал меня той, кто я есть — целительницей Чернавой Евтихиевной. Вся слава, в которой вы меня купаете с головы до ног, должна принадлежать ему. Он — мой учитель и мой творец... Он сотворил меня как кудесницу. Так поднимем же ковши за великого владыку Ворона и осушим их до дна, до последней капли! Ну а кто на мою речь ответит, пусть говорит следующую!       — Я отвечу, дитятко, — подала голос Здерада.       Ковши в честь князя Ворона были выпиты с великим почтением и снова наполнены, и княгиня-вдова также сказала застольное слово.       — Чернава Евтихиевна заговорила о моём великом предке, от которого я веду свой род по женской ветви, и я от души присоединяюсь к её словам о причитающейся ему славе. Слава эта не померкнет в веках и будет так же бессмертна, как и он сам. А свою речь я хочу посвятить любви... Эта сияющая сила наполняла моего пращура, и никто на свете, ни один смертный человек не способен любить так, как он любил. — Здерада поднялась с места, вышла из-за стола и медленно зашагала, скользя по его краю пальцами. Её глаза с задумчивой светлой грустью обводили пространство, а голос наполнился молодой ласковой силой и зазвенел: — Любовь соединяет сердца, и они бьются, как одно целое. Любовь творит великие чудеса, которые не под силу никаким волхвам. Любовь делает души вечными, и они обретают крылья, способные перенести их через самую страшную пропасть и даже сквозь смерть. Любовь преодолевает все преграды и разрушает стены темниц... Любовь не посадить в клетку, не втиснуть в тесный ларец, не сковать решётками условностей... Она не знает границ, её крылья охватывают весь мир. Она просто сияет и соединяет две любящих души, и пытаться разъединить их — великое зло и великая несправедливость. Пусть же любовь горит незаходящим, невечерним светом, и за неё я поднимаю ковш, к чему и вас, друзья, призываю!       Ковшом она коснулась сперва сосуда, стоявшего напротив Всеславы, а затем улыбнулась Чернаве, и у той слёзы хлынули из глаз.       — Матушка Здерада! — воскликнула она, бросаясь к княгине-вдове с объятиями. — Можно мне звать тебя матушкой, госпожа?       — Зови, моё дитятко, — ответила та, обнимая её в ответ и гладя по волосам. — Зови, доченька.       Было ли сказанное ею своего рода материнским благословением Всеславе с Чернавой и признанием тех уз, что их связывали? Намёком на это послужило касание ковша, и Всеслава, подойдя к родительнице, склонилась над её руками в поцелуе. Лишь ей и кудеснице был понятен истинный смысл этой здравницы, а для прочих она прозвучала лишь красивой возвышенной речью, после которой, впрочем, не грех было и ковши осушить, что все и сделали с большим удовольствием.       Звучало ещё немало застольных слов, немало кубков было выпито, не забывали гости и о кушаньях. Когда настал черёд ратных состязаний, владыка Воронецкий спросил:       — Всеслава Владилична, тут недавно упоминалась некая охота, на которой ты якобы уложила медведя одним броском топора. Как же это возможно?       — Изволь, Своймир Велиславич, попробуем потешить тебя, — усмехнулась княгиня.       Был установлен толстый и тяжёлый деревянный щит с нарисованной мишенью, за ним на некотором расстоянии разместили тушу целиком зажаренного кабана, за ней встал с яблоком на голове Радомил. Ну а позади него подвесили на нитке золотое женское колечко маленького размера.       — Ох, что это вы затеяли, детушки? — всплеснула руками Здерада. — Не надо, Всеславушка! Ты же брату голову снесёшь!       — Не бойся, матушка, — улыбнулась Всеслава. — Всё будет хорошо.       Чернава только ногти нервно грызла, и княгиня ей ласково подмигнула. Она кивнула дружинникам, и тот же самый воин, что когда-то подносил ей топор для испытания в крепости, протянул ей его опять — огромный и тяжёлый, по руке только могучим витязям. Прочно установив ноги в стойку для броска, сняв шапку, скользнув ладонью по голове и для чего-то погладив свою косицу, Всеслава примерилась, замахнулась, и...       Топор засвистел в воздухе, расколол пополам деревянный щит-мишень, разрубил тушу кабана, молниеносно коснулся яблока на голове Радомила и наконец пригвоздил к деревянному столбу навеса золотое колечко. Сам столб при этом треснул, хотя и устоял. Все смотрели на Радомила, который остался целёхонек, а вот яблоко на его голове полежало несколько мгновений после броска и распалось на две ровненькие половинки. Одну из них он надкусил сам, вторую бросил Всеславе, и она, тоже впившись великолепными зубами в душистую сочную мякоть, захрустела. Князь Своймир вскинул бровь, потом устремил насмешливый взгляд на сына.       — И такую невесту ты упустил, Боислав?! Эх ты, недотёпа!       Сердце его уже изрядно согревал приятный хмель, и он добродушно расхохотался, дружинники князя Своймира дружно рассмеялись вместе со своим господином. А тот, хлопая в ладоши, воскликнул:       — Славно, Всеслава Владилична, славно! Ну-ка, сынок, покажи-ка, как ты со своей невестой сражался!       — Ну, батюшка! — смущённо и досадливо воскликнул Боислав.       — Давай, давай, — похлопал тот его по спине. — Меч в руки — и вперёд!       А сам, оторвав зубами кусок мяса от жареной бараньей лопатки, приготовился наблюдать за занятным зрелищем.       Боислав с мечом вышел против своего давнишнего странного соседа по застолью, которого он когда-то определил как одного из братьев-близнецов. «Брат» этот хотя и поблёскивал на солнце бритой головой, великолепно двигался в поединке и наносил сокрушительные удары мечом, тем не менее, был всё же именно той, к кому княжич ездил свататься... Во что он упрямо не верил до недавнего времени. Он и сейчас бы предпочёл придерживаться прежнего мнения, если бы не многочисленные подтверждения со всех сторон и от множества людей. Не могло же столько народу разом сговориться, чтобы его опять разыграть!       — Не хочешь ли, друг мой Боислав, на мне жениться? — посмеивалась его противница.       При этом их клинки звенели, ударяясь друг о друга так, что искры сыпались. За минувшее время зимградский княжич недурно подтянулся в ратном мастерстве и бился уже хладнокровнее и искуснее, оставив прежнюю юношескую горячность, но до Всеславы ему всё равно было далеко.       — Прости, государыня Всеслава Владилична, но ты... не в моём вкусе! — ответил княжич.       Молодая княгиня расхохоталась, сверкнув оскалом прекрасных зубов:       — Да и ты, пожалуй, не в моём, братец!       Мощным ударом она вышибла у него меч из руки, а сам Боислав потерял равновесие и упал на колено. Всеслава приставила клинок к его шее и приподняла ему подбородок:       — Ну что, тряхнули мы с тобой стариной, да? Благодарю за потеху ратную, княжич.       От её богатырского хлопка по спине он чуть ничком на траву не рухнул, а она помогла ему встать и вручила кубок с хмельным мёдом, взяла себе второй, подмигнула.       — Не держишь обиды?       — Что ты, какая обида, государыня...       Они осушили кубки, и Всеслава его легонько обняла, похлопав по лопатке. При этом она тихонько ему шепнула на ухо:       — А если опять запоёшь старую песню, мол, «Чернаву Евтихиевну хочу» — засуну в брюхо бычьей туши, велю зашить и поджарить!       — А речи у тебя как были разбойничьи, государыня, так и остались, — проговорил Боислав.       Всеслава только засмеялась своим холодным блестящим оскалом. Голова у неё тоже поблёскивала, а ветерок колыхал косицу.       После ратных состязаний начались пляски и песни. Яростно ударили по струнам гусляры, дудочники завели быстрые и озорные напевы, а трещотки да бубны застрекотали, зазвенели им в лад. Чтобы отвлечь младшеньких от тягостных мыслей и впечатлений, Всеслава потащила их плясать; сестрицы и братец сначала вяло двигались, а потом потихоньку разошлись.       — Государыня Всеслава Владилична! — подошли к княгине трое богато одетых мужчин.       Один из них, седовласый и седобородый, держал в руке какой-то свиток, двое молодых стояли по бокам от него.       — Что угодно вам? — спросила княгиня.       — Мы, государыня, родичи Яровида Путилича, — сказал пожилой мужчина. — Я — дядя его по матери, Блажей Горятич, а со мной сыновья мои, Гостило и Дружина — стало быть, двоюродники Яровидовы. Горе у нас случилось, Яровида убитым в лесу нашли... Мечом его кто-то пронзил в поединке. Брат твой названный, Радомил Драгутич, наткнулся на него, когда охотился, и нам сообщил. Не он его убил, это понятно... Но не знаешь ли ты часом, что сие значит?       И он развернул свиток, в котором было начертано: «Коли умру, никому за меня не мстить. Я всех простил, и вы простите. Яровид, сын Путилы Одноглазого».       — Это мы нашли у него в ларце под замком, — сказал Блажей Горятич. — Писано рукою Яровида. По всему видно, к смерти он готовился, раз такую грамоту оставил. Блестящим воином был наш Яровид Путилич, достойно проявлял себя на службе у государя Владилы Немировича и мог бы вящих высот добиться, ещё много подвигов ратных совершить, да оборвалась дорога его славная прежде времени, погиб сокол наш ясный во цвете лет. Но не на поле бранном погиб он — сгубила доброго молодца страсть роковая к женщине, тебе хорошо известной... Отрок его поведал, что сильно тосковал он по ней, любви её добивался, да не вышло. Не знаешь ли ты, государыня, с кем он бился там, в лесу?       Всеслава сказала младшеньким:       — Бегите, мальки, к матушке, побудьте с нею рядом.       — Сестрица Всеслава, мы хотим с тобой плясать, — не унимались дети.       — Идите, кому сказала! — повторила княгиня строже. — Я потом к вам приду.       Сестрицы и братец убежали, а Всеслава спокойно и холодно проговорила:       — Бился Яровид со мной, Блажей Горятич. И убила его я, отпираться не стану. А смерть он принял за то, что оскорбил известную женщину таким злодеянием, которое только кровью смывается.       Дядя Яровида сдвинул серебристые брови.       — Ты хочешь сказать, государыня, что он...       Всеслава кивнула.       — Женщина эта — высокого достоинства и большой славы, — негромко отчеканила она, мерцая льдом во взгляде. — И за любое злодеяние против неё я буду карать смертью всякого, невзирая на чины и звания — хоть холопа, хоть мужа княжьего.       Блажей Горятич, сурово поджав губы, свернул свиток и сунул себе за пояс.       — Госпожа сия нашей семье много добра сделала, от хворей исцеляла и меня, и супругу мою, — промолвил он. — Супругу так и вовсе с одра смертного подняла. И коли племянник мой такое зло сотворил, то кару свою он заслужил. Не так ли, сыны?       — Так, отец, — отозвался один — тот, кого назвали Дружиной.       Гостило промолчал, и седовласый муж спросил повторно, с нажимом:       — Не так ли?!       Тот нехотя, сквозь зубы процедил:       — Так.       Блажей Горятич кивнул, проговорил со вздохом:       — Огорчила ты меня, государыня, такими вестями о племяннике моём. Экое бесчестье на нашу семью! Выходит, благодетельнице злом отплатили... Что ж, не смею более беспокоить тебя, Всеслава Владилична. Известной особе поклон передавать не смею, потому как мы для неё теперь — семья оскорбителя... И горько мне сие, весьма горько. Прощай, государыня.       И с этими словами он, не оборачиваясь, зашагал прочь, а сыновья последовали за ним. Один только Гостило обернулся и бросил на княгиню недобрый взор. Был он молод, с холодными светлыми глазами и хищным вырезом тонкого носа с небольшой горбинкой.       Чернава плясать не пошла, как ни тянули её за собой Любуша с Годункой и Волюшкой. Недомогание усиливалось, голова медленно и тошнотворно плыла. Запахи жарящегося на кострах мяса были ей противны, в горле вставал гадкий ком, стоило ей вспомнить другой, страшный костёр...       — Дети, не могу я плясать, оставьте меня, худо мне, — простонала кудесница.       Её желудок вывернулся — она едва успела нагнуться в пространство между столом и лавкой... Некоторое облегчение наступило, но полностью дурнота не ушла, только уменьшилась. Подняв голову, она встретилась с пристальным, проницательным взором Здерады.       — Давно тебя тошнота мучает, дитятко? — спросила та.       — Пару дней уж, — глухо призналась кудесница. — А сегодня ещё и слабость с головокружением добавились.       Взор княгини-вдовы был серьёзен.       — Уж не дитя ли ты понесла, доченька?       Чернава обмерла, нутро волной ледяной обдало. Неужели Яровидово семя проросло в ней? Яблочко червивое... Червячок и впрямь в ней поселился — нежданный, негаданный и, что греха таить, совсем не желанный. В первый миг Чернава ощутила неприязнь к этому живому комочку, самовольно зародившемуся в ней — и впрямь червь, подтачивающий её силы. Её охватило отчаяние: как сказать Всеславе? Понятно, что против её воли с ней это случилось, не сама нагуляла, но не оттолкнёт ли это возлюбленную от неё? Не испытает ли она к ней отвращение и брезгливость, как к надкушенному плоду, внутри которого оказалось гадкое шевелящееся насекомое? А может, уже испытывала?! Ведь близости у них так пока и не было: то Чернава выматывалась с исцелением сотен раненых, то на Всеславу легли новые дела-заботы государственные, обязанности княжеские... Возлюбленная обычно всегда мгновенно вспыхивала желанием, стоило ей лишь обнять Чернаву, а с началом ратной службы и обретением нового облика во Всеславе это овладевающее, проникающее, ненасытное начало ещё больше усилилось, сияющий «клинок» стал её частью, которую она в себе очень полюбила и срослась с ней, как с родной. Ещё бы его не полюбить, когда «кинжал» этот мог доставлять такое наслаждение им обеим! Живой и неугомонный, он никогда не отказывался от удовольствия сладко вонзиться в упругое, полное влаги и изнывающее от ёканья горячего комочка нутро любимой — никогда и ни за что. Он всегда был готов прорасти в кудесницу сияющим древом, и такие перерывы в деятельности для него были не свойственны. Он будто затаился, спрятался, словно во Всеславе ниже пупка больше ничто не шелохнулось к Чернаве — как отрезало... И кудесница с горечью и болью понимала: да, после Яровида. И от этого она порой плакала, а когда Всеслава ночевала у неё и спала с ней в одной постели, нежно обнимая и целуя, но при этом не прикасаясь к ней ниже пояса, это было просто пыткой. Чернава дожидалась, когда возлюбленная покрепче заснёт, чтобы тихонько, сдавленно выплакаться в подушку.       А теперь... Наверно, теперь и вовсе настал конец всему.