Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Повозка с возницей ждали Чернаву и были готовы отвезти куда угодно в любой миг, и она, садясь, приказала:       — В мой дом.       — Не в хоромы княжьи? — вскинул брови возница.       — Нет, ко мне.       Матушке Здераде она сказала, что поедет домой, а та наверняка подумала, что подразумевался княжеский дворец, где кудесница в последнее время жила. Тризна ещё продолжалась, Всеслава была занята с гостями, и Чернава не стала у неё отпрашиваться, хотя должна была. Без разрешения государыни покидать застолье не следовало, но Чернаве было так тошно, что хотелось убежать и спрятаться, причём там, где её никто не побеспокоит. И она велела везти себя в свой пустой дом, покинутый незадолго до битвы. Ей хотелось побыть там в одиночестве, её душа выла и просила уединения.       Возница помог ей попасть во двор, топором вскрыв заколоченные досками ворота — сам он их и заколачивал, когда они уезжали. Берестяная записка так и висела, прибитая к ним, хотя покосилась и была надломлена в нескольких местах: видимо, её не раз расправляли, чтобы прочесть.       — Благодарю, езжай обратно на тризну, — сказала Чернава вознице. — Без дозволения государыни её покидать нельзя, тебя это тоже касается.       — Как прикажешь, Чернава Евтихиевна.       Повозка укатила, а кудесница вошла в дом. Пусто в нём было и неуютно, тенёта уже по углам висели, и Чернаве захотелось устранить этот непорядок. Взяв веник в углу, она смахнула липкие пыльные нити.       Она прежде жила в этом доме, а вот существо внутри неё никогда здесь не бывало. Но здесь был отец этого существа — ныне уже мёртвый, убитый Всеславой. В тот день повозка стояла во дворе, и он сразу понял, что Чернава дома. Вот этот порог он переступил, вот по этим ступеням грохотали его сапоги, когда он поднимался в опочивальню... Вот в этом углу она стояла, вжимаясь в стену лопатками, а он на коленях умолял её коснуться его хоть каким-то чувством... Здесь всё напоминало о том дне, когда она сказала ему «нет». Вернее, прорыдала.       Деревянное ложе было лишено одеяла, подушек и постельного белья, только голый тюфяк, набитый соломой и мякиной, лежал на досках. Пуховую перину забрали при переезде во дворец, а этот тюфяк принадлежал кому-то из слуг. Для него места в дорожных ларцах не хватило, и его оставили.       В давно не топленом доме было зябко. Весь запас дров остался на месте, и Чернава затопила печь; её, к слову, слуги оставили в полном порядке: перед отъездом выгребли золу, выкинули угли, прочистили дымоход. Кое-какая кухонная утварь осталась: горшки, крынки, сковородки, ложки... Метла в углу стояла, ухваты для горшков.       Печь протопилась, в доме потеплело, запахло уютом и человеческим жильём. Чернава заглянула в баню. В предбаннике остались все принадлежности: свёрнутые полотенца, сложенные стопочкой банные простыни, бадьи, лоханки и корыто, веники и мочалки. Даже старый зольный щёлок в горшке стоял, в корзинке лежала мыльнянка для отвара. Каким-то чудом в дом никто не залез... Хотя и брать в нём стало особо нечего, всё мало-мальски ценное увезли.       Чернава затопила банную печь, поставила кипятиться воду в двух больших полуведёрных горшках. Для кипячения воды в бане имелся и медный котёл, но это — когда несколько человек моются, чтобы всем хватило, а ей и ведра кипятка будет довольно. Основательно париться она не собиралась, лишь наскоро помыться, поэтому раскалять баню докрасна не было надобности, только прогреть немного, чтоб не холодно было омовение совершать. Кудеснице чудилось, что она вся пропиталась дымом погребального костра и этим жутким запахом... Волосы тоже пахли, их тоже нужно было промыть. А потом долго-долго сушить и расчёсывать пряди у печки. Подёрнутый инеем седины, но роскошный и густой, волнистый плащ волос окутал её фигуру, спускаясь намного ниже поясницы. Такой промыть и просушить — целая задача. Всеславе с её прядью-косицей — намного проще... У Чернавы для волос имелся целый набор принадлежностей в изящном ларце: гребешки, расчёски, накосники, красивые сеточки-волосники с жемчугом, чтобы косу в узел убирать... А у Всеславы — только колдовское лезвие.       В сумочке на поясе у кудесницы лежали разнообразные нужные мелочи: мотки ниток, игольница, три свёрнутых платка, крошечные швейные ножницы, маленькое ручное медное зеркальце, мешочек с горстью орехов и сушёной земляники, пустой мешочек из-под целебной соли, вытряхнутой до самой последней крупинки. Вынув его, Чернава вздохнула. Прекрасное было средство, жаль, закончилось... Расчёска, конечно же, тоже нашлась. Ею она предварительно прошлась по своим прядям, чтобы не путались при мытье.       Баня достаточно прогрелась, вода закипела, мыльнянка заварилась, и Чернава приступила к омовению. Липовая мочалка тонко пахла и очищала кожу до скрипа, волосы кудесница равномерно пропитала щёлоком с мыльнянкой и прочесала расчёской, а голову растёрла пальцами. Нужно было убрать этот гадкий запах, от которого так и вставала перед глазами та жуткая картина — мощный, ревущий, беспощадный огонь и свесившаяся с вершины дровяной башни рука.       Мочалка делала круговые движения по животу — ещё плоскому, по виду которого и не скажешь, что внутри уже кто-то есть. Неужели он будет расти, становиться большим и круглым? А существо внутри станет питаться её силами и тоже расти, превращаясь в человечка... Живого, маленького, с ротиком и глазками, кулачками и животиком. Целительница Чернава, принимая роды, видела немало таких человечков; они кричали и пищали, а их измученные схватками матери смотрели на них счастливыми глазами, когда она клала им их детище на живот. Неужели вот такой комочек с глазками и ручками, с торчащей из животика пуповиной ляжет и ей на грудь?       Как можно его, маленького и беззащитного, ни в чём не виноватого, ненавидеть? Не его вина, что его отец избрал себе такой путь — лютый, жестокий, горький и страшный... Не его вина, что меч Всеславы пронзил тело его батюшки, что тот перед смертью смотрел на неё с таким ужасом и болью, с безмолвным горьким криком: «Зачем ты это сделала?!» А её собственный крик тогда был совсем не безмолвный, а пронзительный и дикий... Но её глаза были открыты и встретились с его глазами, и в последние мгновения его жизни она прочла в них то, что он видел в её глазах тогда — в день, когда она сказала «нет»... Она научила его, вернее, он сам научился. Вот только ему с этим новым умением оставалось жить всего несколько мгновений.       У неё по-прежнему не было ненависти к нему. Разве можно ненавидеть того, кого удалось чему-то научить? Того, в ком осталась частичка её самой — посеянное семечко сострадательного света? Росток успел прорасти, но прожил всего несколько взмахов ресниц. И всё же успел показаться ей, мол — смотри, всё было не зря!       И Всеславу ненавидеть за то, что срубила этот росток мечом, она тоже не могла. Потому что любила всей душой, сердцем и телом, потому что на её пальце мерцало колечко, надетое белой волчицей с синими глазами. Чернава оскалилась и запрокинула голову, её лоб и брови страдальчески наморщились, из-под зажмуренных век сочились слёзы, а мочалка всё ходила кругами по животу.       Сидя у печки, она расчёсывала влажные пряди, в которых серебрился иней боли. Столько инея в волосах бывало у людей хорошо за сорок, а ей сколько? У неё было юное свежее лицо, тоненькое девичье тело, и только глаза — как у трёхсотлетней колдуньи, как у... «Второе сердце» тепло ёкнуло рядом с первым, напоминая о звёздной бездне невидимого взгляда, о печальной ночной тени чёрного плаща, о любви, теряющей всех, кто дорог. Чернава достала из сумочки зеркальце и глянула... В её глазах разворачивалась и мерцала эта ночная бесконечность, прохладная и горьковатая, древняя, как тёмные звёздные небеса, и только в самой глубине тлели юные тёплые искорки летнего, солнечного янтаря — память о беззаботном прошлом, о вишенках-близнецах, о единении под дубом. Да, по лицу ей можно было дать семнадцать, по волосам — сорок пять, а по глазам — все тысячу.       Чернава оделась и вернулась в дом. Да, одежда всё ещё пахла, но это — пустяки, главное — она сама стала чистой. Мягкой поступью поднялась она по ступенькам в опочивальню, остановилась в дверях, уставившись в тот самый угол, потом вошла и села на голую постель. После мытья ей стало чуть лучше, она освежилась, но слабость тянула прилечь и закрыть глаза, что она и сделала.       Всеслава после разговора с родичами Яровида пошла искать своих «мальков». Они бегали неизвестно где среди пляшущих людей, и княгиня подошла к родительнице, сидевшей за столом и кутавшейся в одеяло.       — Ребятню нашу не видела, матушка?       — Они плясать пошли, — ответила та.       — А Чернава где?       Родительница вздохнула и посмотрела серьёзно, невесело.       — Чернавушка домой поехала, нездоровится ей. Уж прости её, что у тебя не отпросилась. Совсем она устала, худо ей.       Взгляд родительницы говорил без слов, и Всеслава глухо проронила:       — А её недомогание... это то, о чём я думаю?       Княгиня-мать кивнула, прикрыв веки.       — Тошнит её, да.       Всеслава на миг прикрыла глаза, провела обеими ладонями по голове, налила себе кубок хмельного мёда с добавкой зелья, осушила разом.       — Ладно, пусть дома отдыхает. — Со стуком поставив кубок, княгиня направилась к столу старших дружинников.       Все сразу встали при её приближении, и она милостиво кивнула: садитесь, мол.       — А ну-ка, гусельник серебрянобородый! — воскликнула она. — Помнишь ты дела старины, дней былых предания! Спой-ка нам, старик, песню былинную!       Подслеповатого старика с гуслями усадили на деревянный чурбак перед столом княжьих мужей, и он ударил по струнам. Глубоким, протяжным, чуть надтреснутым, но приятным голосом завёл он предание о том, как ходил князь Орелец на Белые горы, как огромная птица серебристая с неба стрелами его войско косила, как чародейка Роинге в огромную жабу превратилась, а потом разорвало её в пыль мельчайшую. Пел он о княгине Гледе, государыне-воительнице, мудрой и сильной, о её борьбе за великокняжеский престол после гибели мужа в том походе и о её собственной кончине от отвара травы ядовитой.       — Добрая песня, старик! — сказала Всеслава. — Кубок мёда ему! Пей, гусельник, но чтоб и по усам текло, и в рот попадало!       Старик выпил, а Всеслава обернулась к мужам княжьим, усмехнулась:       — Ну вот, бывали, значит, витязи женского естества, во главе дружины стоявшие!       — Так то, государыня, в Зимграде, — осторожно ответил кто-то. — Это ж стольный град всей земли Воронецкой, а мы — в Черноозёрске... Приграничье у нас тут, глубинка. Куда уж нам до них, столичных-то! У них нравы — не чета нашим. Я про Гледу-то эту слыхал предание — дескать, овдовев, она снова замуж не пошла, а жену себе взяла. И жила с нею в Белых горах. О как!       Всеслава пронзила говорившего голубой холодной сталью взгляда, тронула кольцо на пальце, потом велела наполнить кубки.       — Ну что ж, мужи княжьи, за что нам выпить? За что мы ещё не пили нынче? А давайте-ка кубки наши осушим за славный стольный град — Зимград, что в давние времена Вороновой Крепостью звался. А по такому случаю надо и самому зимградскому владыке кубок поднести!       В большой драгоценный кубок налили мёд с зельем и отнесли на подносе великому князю Воронецкому, который за столом со своими дружинниками о чём-то беседовал. Слуга, поставивший перед ним кубок, показал ему в сторону стола, откуда ему угощение поднесли, и что-то сказал. Своймир приподнялся с места, прижал руку к груди и с поклоном поднял кубок.       — Встать, дружина и братья! — приказала Всеслава. — За Зимград выпьем стоя! Славную подмогу он нам нынче прислал, без неё мы бы с врагом не справились!       Все поднялись и осушили кубки единым духом. Когда все уселись опять, Всеслава велела наполнить сосуды в очередной раз.       — А этот кубок я хочу поднять за славного мужа княжьего — Выйбора, сына Карашая, — провозгласила она. — За его меч верный, за службу его неустанную и за рать городскую — за всех её соколов удалых вместе и каждого в отдельности! А особенно — за мою сотню, которую я в бой водила.       — Благодарю, государыня Всеслава Владилична, — поклонился начальник крепости. — Рад служить тебе верой-правдой. Твоя правда: в рати нашей все — соколики как на подбор славные, но твоя сотня — всем орлам орлы!       В разговорах, воспоминаниях о ратной жизни пролетело время быстро. И смешное вспоминалось, и грустное, и горькое, и страшное. А Бодей Здиславич, тот самый вельможа, своим споткнувшимся языком породивший пресловутого «витязя женского естества», под изрядным хмельком хлопнул себя ладонью в грудь и воскликнул:       — Государыня Всеслава Владилична! Уважаю я тебя! Вот уж кого-кого — а тебя не уважать нельзя! И уж прости ты меня за словеса мои, которые я о тебе брякнул... Смалодушничал, каюсь.       — Что было, то прошло, быльём поросло, — усмехнулась Всеслава.       И они осушили кубки в знак полного согласия и взаимного уважения.       Спустя некоторое время Всеслава извинилась, сказав, что ей надо отлучиться. Сделав это, она хотела вернуться к столу, но ей попалась на глаза повозка Чернавы с возницей, который на своём сиденье жевал пирог с мясом и капустой, запивая мёдом.       — А ты что тут делаешь? — спросила его княгиня.       — Дык, без твоего разрешения, государыня, с пира отлучаться нельзя, — ответил тот, соскочив наземь и поклонившись. — Вот и пирую!       — Чернаву ты домой отвёз?       — Точно так, государыня! Она меня обратно на пир и отправила.       Что-то невыносимое поднималось в груди Всеславы — какая-то смесь тоски, боли, горечи и хмеля. И весь этот гремучий состав звал её не то волком выть в небо, не то в пляс идти, не то мечом махать... Она вскочила на коня, хлестнула плетью и помчалась во дворец. В её голове не было слов, которые она хотела бы сказать, просто в груди бушевал вихрь тоски, который звал её к кудеснице.       Взбежав по ступенькам крыльца, она бросилась в покои Чернавы. Обнять её с порога? Или схватить за плечи? Или бухнуться на колени, уткнуться в неё и зарыдать? О том, что Чернава могла лежать в постели, Всеслава не подумала и только перед её опочивальней немного опомнилась — притормозила, не став врываться и открывать дверь с ноги. Осторожно толкнув ручку, она приоткрыла...       В опочивальне царил сумрак, тишина и пустота, на постели никого не было. Сперва Всеслава опешила и с хмельной озадаченностью нахмурила брови, провела по лицу рукой. Потом ей пришло в голову, что кудесница могла принимать больных, но лечебница была пуста и закрыта: по случаю погребения Чернава сделала себе выходной, о чём княгине и доложил слуга-травник, перебиравший берестяные записки с вызовами на дом. Он раскладывал их в соответствии с частями города, в которых те находились — для удобства целительницы, которой предстояло по этим вызовам ездить.       Всеслава обыскала весь дворец, но кудесницы нигде не было. Только потом она догадалась спросить у стражников, не приезжала ли Чернава, и те ответили — нет, не приезжала.       — Как это?! — вскричала ничего не понимающая княгиня. — Она же поехала домой, матушка мне так сказала!       В хмельной голове Всеславы всё окончательно перепуталось. Может, с ней что-то случилось по дороге, и она не доехала до дворца?! Тьфу ты, возница же вернулся на пир. Он сказал, что благополучно довёз Чернаву, и она его отправила обратно на тризну. Что происходит вообще?!       Она вскочила на коня и помчалась обратно. Уже почти стемнело, но дорогу ей освещал фонарик из волшбы, который когда-то сделала Чернава — ещё до потери ею части своей силы. Это был крошечный закупоренный глиняный кувшинчик с дырочками в боках, его можно было привязать на голову лошади, и становилась видна дорога. Днём он сам гас, а с наступлением темноты зажигался.       Её уже заждались за столом дружинники — махали ей руками и поднимали кубки, но она пробежала мимо них:       — Не сейчас, братцы, я занята!       Возница на своём сиденье жевал уже пирог с гусятиной и грибами, набивая щёки до отказа и причмокивая. Пировал он со вкусом, и ему, судя по всему, нравилась сегодняшняя служба.       — Ты куда Чернаву Евтихиевну отвез, чучело? — выдохнула запыхавшаяся от быстрой ходьбы Всеслава.       Возница соскочил и поклонился.       — Дык, домой, государыня! Куда ж ещё!       — Во дворце её нет!       — Ох, государыня, так ведь Чернава Евтихиевна велела её не в хоромы княжьи доставить, а в её дом! Из которого мы уехали и досочками заколотили. Я досочки-то топориком отковырнул, и зашла она...       Всеслава взревела:       — Что ж ты сразу не сказал, чучело!       А княжьи мужи тем временем, осушив уже неизвестно какой по счёту кубок, говорили между собой:       — Вам не кажется, что государыня чем-то сильно обеспокоена?       — Ещё как! Вон, носится как угорелая!       (Всеслава в это время пробежала мимо них в другую сторону, на всякий случай собираясь уточнить у матушки, что именно ей говорила Чернава перед отъездом).       — Значит, мы должны ей помочь в её деле!       — Да, братья! Иначе какая же мы дружина?!       — На помощь государыне!       На ногах они держались ещё крепко и дружным строем преградили путь бежавшей к своему коню Всеславе.       — Государыня! Не беда ли какая приключилась?! Позволь нам помочь тебе!       Всеслава похлопала их по могучим плечам:       — Братцы, родные мои, благодарю вас... Нет, беды никакой нет, я сама справлюсь. Я Чернаву Евтихиевну разыскиваю, она...       — Чернава Евтихиевна пропала?! — не дослушав её, вскричали знатные дружинники. — Государыня, прикажи нам — сыщем её вмиг, из-под земли достанем!       — Ребятушки, да я... Я знаю, где она, — засмеялась Всеслава.       Она сказала, что собирается за Чернавой в заколоченный дом, где та, по сообщению слуги-возницы, сейчас и находится, но из могучих и заботливых рук верных товарищей ей было не так-то просто освободиться.       — Государыня, ни в коем случае нельзя туда ездить одной! Возница видел, как Чернава Евтихиевна заходила в дом, а сам-то он вперёд неё внутрь заглядывал? Проверил, безопасно ли там? Не забрался ли вор какой или иной злодей? Дом-то ведь пустой стоял!       Не успела Всеслава и глазом моргнуть, как дружинники накидали кучу способов, какими лиходеи могли завладеть домом и захватить Чернаву Евтихиевну. Радомила-то Всеслава сняла с его неусыпной охранной службы около кудесницы, а зря! Коли бы телохранитель находился при ней, то первым бы зашёл в дом, сначала осмотрел его до последнего уголка и только потом впустил кудесницу. А возница — дурак, тютя и разиня, раз госпожу свою в заброшенный дом одну отпустил!       Словом, накрутили они Всеславу так, что она, как ошпаренная, вскочила на коня и помчалась во главе удалого отряда добрых молодцев, убеждённая, что Чернава уже в лапах какой-нибудь преступной шайки разбойников, и неизвестно, что они могли с ней сделать. С ними скакали и отроки-оруженосцы, освещая отряду путь факелами в вечернем осеннем мраке.       Чернава в это время расчесала просохшие волосы, сняла одежду и осталась в нижней сорочке. Банные простыни она приспособила вместо постельного белья, нашла в чулане оставленную старую подушку и собиралась ложиться отдыхать; протопленный дом хорошо прогрелся, и она не замёрзла бы под простынёй вместо одеяла. Вдруг во дворе послышался топот множества копыт, замелькали в сумраке какие-то огни, и нутро Чернавы испуганно ёкнуло и облилось холодом тревоги. На рукодельном столике мерцала масляная лампа, и кудесница взяла да и задула её. Ею овладел испуг, и она, повинуясь порыву под названием «бежать и спасаться», юркнула в тёмный чулан и закрыла за собой дверь.       Она сидела, затаившаяся и сжавшаяся в комочек, забившись между двумя бочками, в которых хранилась мука. Похоже, в дом ворвались какие-то вооружённые люди... В окно Чернава выглянуть не успела, сразу спряталась, а если бы сделала это, то непременно узнала бы красное княжеское корзно Всеславы во главе конного отряда.       По дому загрохотала тяжёлая поступь, послышались голоса, но слов было не разобрать. Незваные гости рыскали по всем комнатам, топали вверх-вниз по лестнице, распахивали все двери, даже в погреб заглянули. Кто-то громогласно прокричал:       — В опочивальне одёжа! Женская!       «Ну, точно — грабители», — подумала Чернава, зажимая себе рот от ужаса и втискиваясь в пространство между бочками как можно глубже.       Всеслава тем временем, услышав призыв дружинника, ворвалась в опочивальню. Ложе пустовало, но было застелено простынями и явно приготовлено для сна, на столике для рукоделия стояла потушенная масляная лампа, на полу валялась оброненная расчёска, а сложенная на лавке у стены одежда принадлежала Чернаве. У ложа стояли сапожки кудесницы, а вот её самой нигде не было. Неужели её похитили и увезли прямо так, раздетую?!       — Печка протоплена, — сказал один из дружинников. — Ещё горячая — значит, тут недавно были!       — Лиходеи проклятые! — взревела Всеслава. — Куда они могли её утащить?!       — Ничего, государыня, сыщем! Из-под земли достанем мерзавцев!       — Её! Главное — её найти! — И княгиня с рыком сгребла одежду Чернавы, зарылась в неё лицом, вдохнула родной запах любимой.       Вдруг раздался глухой стук, как будто упало что-то небольшое и не очень тяжёлое. И княгиня, и её удалой отряд застыли, а потом разом по безмолвному знаку Всеславы тихонько и осторожно обнажили клинки. Стук больше не повторялся, и двое дружинников, бесшумно ступая, направились в примерном направлении источника звука, а остальные, включая княгиню, затаились с оружием на изготовку.       «Чулан», — безмолвно показал один дружинник другому.       Второй кивнул. Первый рывком открыл дверь и с грозным рыком: «Попался, злодей!» — извлёк под трепещущий свет факелов пищащую, отчаянно царапающуюся и бьющуюся тоненькую девушку в одной нижней сорочке, босую и с роскошными распущенными волосами. По сравнению с богатырём-дружинником она была маленькая, как девочка-подросток, с крошечными ступнями и тоненькими точёными щиколотками; билась и извивалась она в могучих руках витязя, как пойманная рыбка, и у того невольно вырвалось:       — Да ты ж моя рыбонька!       Все остальные ошалело застыли при виде стройных голых ног, открывшихся из-под задравшейся сорочки. Шёлковая ткань этого нижнего одеяния, очень тонкая и изысканная, привезённая купцами из далёких краёв, облегала грудь девушки и подчёркивала проступающие соски... Словом, тут было отчего мужчинам ошалеть. А девушка рявкнула:       — Я те щас дам «рыбоньку», разбойник! А ну, отпустил меня, потрох ты сучий, лиходей поганый! А то бороду твою вонючую оторву!       И она больно вцепилась дружиннику в кучерявое украшение его лица. Опомнившаяся Всеслава вскричала:       — А ну, брось её!       Она сама не знала, почему у неё вырвалось именно «брось», а не, например, «отпусти», но обалдевший дружинник чуть было не исполнил её приказ буквально, едва не швырнув девушку с высоты своего богатырского роста.       — Дурак, что ли?! — Всеслава бросилась вперёд и протянула к ней руки. — Чернавушка, милая! Это я, я! Не бойся!       Перепуганная Чернава не сразу поняла, что происходит, не сразу узнала голос возлюбленной, и княгине тоже досталось несколько ударов кулачками и царапин. В чулане кудесница неловко пошевелилась, и упал туесок с пшённой крупой, оставленный кем-то на самом краю крышки бочки. Шум в доме затих, а потом дверь чулана распахнулась, и её схватил здоровенный вооружённый человек с густой курчавой бородой и поистине стальной хваткой могучих ручищ.       — Чернавушка! Всё, тише-тише, успокойся! Это я, Всеслава!       Из рук бородача-богатыря её подхватили знакомые и родные объятия, и Чернава, обняв покрытые княжеским корзном плечи возлюбленной, затравленно озиралась. Вокруг стояли знатные дружинники с зажжёнными светочами и обнажёнными мечами, ухмылялись и откровенно глазели на неё. Потом один из них, у которого, видимо, совести было побольше, чем у остальных, сказал «ой» и смущённо отвернулся.       — Щас вы у меня получите «ой»! — рявкнула Всеслава. — Все во двор! Ждать меня там!       — Есть, государыня!       И дружинники, топая своими сапожищами, покинули дом. Всеслава опустила кудесницу на ложе, а та всё цеплялась за её плечи и испуганно жалась к ней.       — Ты цела, моя родная?       Всеслава от одного из светочей, воткнутого в пустой кувшин, снова зажгла масляный светильник на столике, а сам факел, открыв окно, бросила дружиннику. Тот ловко поймал. Вернувшись к Чернаве, она заскользила ладонями по её бёдрам, коснулась проступающих сосков под сорочкой. От неё попахивало хмельным, равно как и от того бородача-богатыря, который схватил Чернаву. Если воины ограничились только бесстыжим разглядыванием её прелестей, то княгиня сразу начала эти прелести нещадно щупать, гладить и сжимать со страстно-хмельными огоньками в глазах.       — Почему ты здесь, милая? Матушка сказала, ты уехала домой... Я — во дворец, а там тебя нет... Это чучело, которое служит у тебя возницей, сразу мне не сказало, что привезло тебя сюда!       — Всеславушка, мне просто хотелось побыть одной... Зачем твои дружинники ворвались в дом? Я так испугалась... Думала, грабители! — И у Чернавы вырвался всхлип.       — Прости, прости, ягодка. — Всеслава закрыла глаза, уткнулась в её лоб своим, гладя пальцами по щекам. — Прости, что напугали тебя. По-дурацки всё вышло... Я думала, тебя разбойники похитили!       — Какие разбойники, Всеславушка? — Чернава, прильнув к ней всем телом (и сосками под сорочкой в том числе), обвила руками её шею.       — Да похоже, воображаемые! Существующие только в хмельных головушках... кое-кого, не будем показывать пальцем. — Всеслава вздохнула, обдав Чернаву духом хмельного, покачала головой. — Прости, моя родная...       В это время дружинники, всей толпой выходя во двор, переговаривались, посмеивались:       — Экую рыбку ты поймал, Звяга Ворошилич...       — Да эта рыбка кусачая меня всего исцарапала и полбороды выдрала!       — Да ладно тебе, полбороды... Всего клочочек маленький.       — Как-как она тебя обозвала? Потрох сучий и ещё кто?       — Лиходей поганый...       — Ха-ха-ха! Достоин, достоин сих прозваний, стервец! Нечего было хваталки свои распускать!       Вдруг раздался неуверенный голос:       — Братцы, так это что, сама Чернава Евтихиевна и была?       Все грохнули дружным смехом над сим запоздалым выводом товарища.       — Вылупился поздний цыплёночек! С добрым утром! Ты что, её не узнал? Ты чем смотрел, глазами али иным местом?       Не опознавший кудесницу дружинник сказал в своё оправдание:       — Да я её, знаете ли, без одёжи и простоволосую не каждый день вижу!       Другой погладил бороду, потеребил усы:       — Кхем! Мда... Неловко получилось.       Все в целом согласились, что так оно и вышло.       — Это мягко сказано! Кто про разбойников-то начал? Не ты ли, Буян Ратаевич?       — Ну, мы же государыне помочь хотели! Авось, не рассердится.       — Вот и помогли... И целительницу напугали...       Один из дружинников, мечтательно улыбаясь, вздохнул:       — Эх, братцы, и красивая же она!.. А рубашечка-то на ней шёлковая... ничего не прикрывает! В ней — всё равно что без ничего! Это кто ж такую срамотищу шить придумал? Всё наружу вываливается... Эх! Краса неописуемая... Такую рыбку хоть разочек бы к груди прижать, пусть и морду бы расцарапала и бороду выдрала!       — Слюни-то подбери! — грубовато осадили его. — Распустил ниже пупа... Размечтался, аж в портках всё вот-вот задымится! «Рубашечка»... Хех!       А Звяга Ворошилич, чья борода пострадала от встречи с цепкими пальчиками кудесницы и была несколько взъерошена с одной стороны, проворчал:       — Красивая-то она красивая, да вот только дерётся, зараза, больно...       — А нечего было лапать её! — ответили ему. — Вот тебе и «рыбонька»!       Выйбора Карашаевича, к слову, среди них не было: он как раз отлучился из-за стола, и его не взяли с собой в эту вылазку по спасению кудесницы от вымышленных разбойников. Всеслава тем временем высунулась в окно и крикнула:       — Братцы! Езжайте назад на тризну, а я попозже к вам присоединюсь.       Дружинники вскинули головы:       — Государыня, может, покараулить? Мало ли... Одну тебя не дело оставлять... Вдруг и впрямь разбойники?       Всеслава вскинула руку:       — Нет! С меня вашей «помощи» на сегодня хватит! И разбойников ваших тоже с меня довольно!       — Ты, Всеслава Владилична, не серчай, ежели что...       — Ладно, не сержусь, езжайте.       — Когда тебя ждать?       — Не знаю. Скоро... Да, вот ещё что! Скажите этому чучелу, чтоб сюда ехал!       — Это ещё какому чучелу, Всеслава Владилична?       — Вознице с повозкой! Тому, что пироги за обе щеки трескает.       — Будет сделано, государыня!       Всеслава закрыла окно и вернулась к кудеснице. Она долго молчала, глядя на неё пристально-хмельным взглядом, и та не выдержала:       — Всеславушка... Что ты так смотришь?       Рука княгини легла ей на живот.       — Я знаю про дитя, ягодка.       Чернава упала на постель, зарылась лицом в подушку и тихо, отчаянно заплакала. В ответ на её рыдания звенела только тишина, и она, ощущая, как всё в душе рушится и обрывается, перешла на тихий горький стон. Рука княгини тяжело и тепло опустилась на её плечо, погладила сквозь сорочку бедро и бок.       — Ягодка...       — Червивое яблоко я теперь, — выдохнула Чернава отчаянно. — Ты мною... брезгуешь...       — Милая, с чего ты взяла? Глупостей не говори. — Сильные руки княгини сгребли её, подняли с постели, окутали нерушимыми объятиями.       — Ты ко мне... не притрагиваешься уже давно... Твой... кинжал меня больше... не желает... — Чернава вздрагивала горестными всхлипами, уткнувшись княгине в шею.       У той вырвался приглушённый рык сквозь зубы, объятия стиснули кудесницу крепче. Похоже, прикосновение сосков делало своё горячее, дразнящее дело.       — Горлинка! Да если б ты знала, как он тебя желает! С ума сходит, зверем воет, но я его в узде держу. Ради тебя, чтоб покой тебе дать. — Её ладони скользили по спине кудесницы, забравшись под плащ волос, а дыхание жарко щекотало ухо. — Не трогала я тебя, потому что думала, что ты сама не захочешь... меня впускать. Ну и с ранеными ты уставала опять же... Выматывалась, все силы отдавала. А тут ещё я буду лезть с приставаниями... Поберечь тебя хотела, ягодка. Вот и всё.       Её слова хоть и дышали запахом хмельного, но омывали сердце Чернавы теплом облегчения, и слёзы опять покатились по её щекам градом, но уже сладкие и светлые. Она прижалась к княгине всей грудью и со щекотной, озорной радостью ощущала её углубившееся дыхание: верный знак, что сияющий росток уже проснулся и скоро вырвется наружу.       — Что ж ты делаешь-то, ягодка, — глухо, гортанно прорычала Всеслава, обдавая её щёку жаром губ. — Доиграешься, что я к тебе так... притронусь, что мало не покажется!       Чернава, охваченная светлым, неудержимым озорством и счастьем, не могла остановиться. К прикосновению грудью она добавила поглаживание ладошкой затылка Всеславы, обработанного колдовским лезвием не далее чем сегодня утром, а потом поймала губами мочку уха.       — Ну всё, ты своего добилась, ягодка.       Всеслава дёрнула завязки штанов, взяла руку Чернавы и просунула её внутрь. В ладонь кудесницы змейкой скользнул сияющий росток — ласковый и горячий, бьющийся в лад с ударами сердца возлюбленной. Чернава была так рада ему, что не удержалась от смеха.       — Ой, — вырвалось у неё. — Он уже тут!       — Тут как тут, ягодка, — дохнула ей на ухо княгиня. — И теперь ты не отвертишься, получишь за своё баловство!       Чернава со счастливым смехом позволила повалить себя на постель и задрать подол сорочки на голову. Миг — и она осталась нагишом, а княгиня срывала с себя одежду. Её горячий рот заскользил по коже кудесницы.       — М-м, чистенькая, липовым мочалом пахнешь... Ты точно мёд липовый — сладкая... В бане мылась? — Всеслава накрыла ртом один из дразнивших её сосков, окутала влажной лаской языка.       — Да, помылась наскоро... — И Чернава ахнула, ощутив мощное ёканье горячего комочка, вынырнувшего навстречу пальцам возлюбленной.       Недомогание как рукой сняло, счастье туго переполняло её, и её колени раскрылись навстречу горячему поцелую, которым Всеслава защекотала её ниже пупка. Эта щекотка превращала горячий комочек в цветок с множеством лепестков, дышащих и трепещущих, зовущих древо любви прорасти во влажную серединку и заполнить собой всё нутро.       И оно проросло, сперва вонзившись сияющим кинжалом, а потом и раскинув узор светящихся ветвей, звенящих сладкой песней. Это было долгожданное воссоединение, и от него по щекам Чернавы катились, мерцая разноцветными переливами, сладостные слёзы.       — Как с дитятком-то быть? — спросила кудесница, когда они, прикрытые простынёй, сплетённые в объятиях и соединённые взглядами, лежали лицом друг к другу.       — Что за вопрос, ягодка... — Веки Всеславы устало опускались, но она изо всех сил их поднимала, чтобы продолжать ласково и влюблённо смотреть на кудесницу. — Рожать, конечно. Что ещё с детьми делают?       — А ты не станешь его... ненавидеть? — Чернава нежно коснулась пальцем кончика её носа, погладила висок. — Из-за его отца...       — На отца мне плевать, — пренебрежительно дёрнула Всеслава верхней губой. — Дитя моей любимой горлинки — моё дитя. И никак иначе. А когда подрастёт и начнёт спрашивать, где его батюшка, скажешь, что убили на войне. — И глаза княгини опять начали сонно слипаться. Она простонала: — Ох, ягодка... Что-то разморило меня, а мне ведь ещё на тризну возвращаться...       — А ты оставайся, — шепнула Чернава, скользя пальцем по очертаниям подбородка возлюбленной и щекоча ямочку на нём.       — Нет, я дружине обещала, милая. Да и не могу я просто так сбежать: это не простая пирушка, это тризна. Мне б водицы холодной — умыться... И попить чего-нибудь холодненького...       — Я сейчас поищу.       Чернава натянула сорочку и полезла в погреб: может быть, там что-то осталось, не все припасы забрали при переезде? Нашёлся маленький бочонок хмельного мёда, но горячительных напитков княгине на сегодня было уже более чем достаточно. Решив, что колодезная водица будет в самый раз, Чернава выбралась из погреба.       Всеслава спала, тихо дыша, и Чернава залюбовалась её сомкнутыми пушистыми ресницами. Её прекрасное точёное тело развилось от ратной службы и дышало упругой силой, от женственных черт в своём внешнем облике она после изгнания из дома сознательно отказалась, и только ресницы остались всё теми же — длинными, по-девичьи нежными, невинными. Коснувшись их губами, Чернава оделась и вышла к колодцу, чтобы набрать воды.       Во дворе стояла прибывшая по велению княгини повозка, но возница похрапывал, забравшись внутрь, а на сиденье рядом с ним лежал завёрнутый в льняную тряпицу кусок пирога с яблоками. Чернава не стала его будить, сходила к колодцу и вытащила ведро воды.       Тризна ещё не закончилась, хотя уже стемнело. Дружинники сидели за столом и ждали, потягивая мёд.       — Что-то государыня долго не едет! А если с ней по дороге что-то случилось?       — Ага, ты ещё свою песню про разбойников заведи! Государыня что — дитя малое? Вон, сколько кангелов в битве посекла! Никому из нас и не снилось!       — Братцы, съездим за ней назад! Сердце не на месте!       — А ты его из задницы-то своей вытащи — и будет на месте...       С такими грубыми шуточками они всё сидели да попивали мёд — уже не хлестали кубками, а лениво цедили. Наконец Выйбор Карашаевич припечатал ладонь к столу:       — Ну, не знаю, как вы, а с меня на сегодня хватит. А то ещё допьюсь, как вы, до выдуманных лиходеев! Это называется — сами придумали, сами победили! Орлы, ничего не скажешь... Вояки!       — Ну, с кем не бывает под хмельными парами... Зато съездили, проветрились! На красавицу посмотрели!       Начальник крепости сурово блеснул глазами:       — Ты мне это брось! Кто Чернаву Евтихиевну обидит — тому своими руками башку сверну!       — Да ладно тебе, Выйбор Карашаевич... Кто ж её обижал-то? Так, одним глазком глянули...       — За «один глазок», голубчик ты мой, морду не царапают и бороду не дерут! — И начальник крепости грозно сгрёб говорившего за кафтан на груди. — Сознавайся, стервец, лапы к ней тянул? Я их тебе живо пообрываю! А коли одним глазом любишь глядеть, так я тебе один вышибу, второй оставлю! И гляди на здоровье!       Разразиться бы ссоре, но тут раздался голос Всеславы:       — Дружина моя и братья! Это что у вас такое затевается? Сидели, тихо-мирно пили... И вот, на тебе — подраться решили! Так не годится, ребятушки. А ну-ка, уймитесь!       Выйбор Карашаевич выпустил кафтан «одним глазком глядельщика», поднялся на ноги.       — Прости, государыня... Просто я не терплю неуважения к Чернаве Евтихиевне. После того как она своими нежными ручками стольких витязей от смерти спасла, ей эти самые ручки целовать надо, а не... рубашку её разглядывать! Тьфу!       Взгляд княгини заблестел морозной сталью.       — В этом я с тобой полностью согласна, Выйбор Карашаевич. Но я сама виновата, что так вышло: повелась на песни этих голубчиков про разбойников, да и хмель в голову ударил... Вот что я скажу: для всякого, кто на Чернаву Евтихиевну хотя бы косо посмотрит — одним глазом или двумя — всё может кончиться очень скверно.       И она, чуть выдвинув меч из ножен, с лязгом загнала его обратно, недвусмысленно намекая на последствия.       Здерада уже сильно утомилась, и Всеслава усадила матушку в повозку, отправив вместе с нею во дворец и своих «мальков». Тризну пора было заканчивать, и княгиня велела разнести заключительные ковши с мёдом.       — За вас всех, мои дорогие друзья и гости! Проводили мы к месту упокоения моего батюшку Владилу Немировича и брата Любомира Владилича хорошо, на славу тризна удалась — в духе тех застолий, на каковые был щедр батюшка. Почтили мы их память достойно, и пусть их души пребывают в вечном свете! А ковши эти давайте осушим за жизнь, которая всегда одерживает победу над смертью! За жизнь, друзья и братья!       И ковши были осушены торжественно и с духом жизнелюбия, после чего тризна и завершилась.       Чернава расчёсывала волосы, сидя в своей прекрасной мягкой постели во дворце. Дверь опочивальни открылась, и на пороге показалась Всеслава. Хмель уже отступил и покинул её прояснившийся взгляд, но он был усталым и виноватым.       — Прости, горлинка.       Чернава улыбнулась и отложила расчёску, протянула княгине руку.       — Да полно, Всеславушка, я не сержусь. Тяжёлый был сегодня день у нас всех...       Всеслава вжалась поцелуем в её пальцы, закрыла глаза.       — Тяжёлый — не то слово. Но прошу тебя — больше никаких «побыть одна» в том доме! Я тебя не отпускала и не отпущу. Моя жена должна жить здесь, со мной. — Присев на постель, она сгребла кудесницу в объятия, крепко прижала к себе, гладя по волосам. — И не утомляйся в своей лечебнице, побереги себя и дитятко.       — Я постараюсь, Всеславушка. — Чернава уткнулась в её плечо, вздохнула. — Я очень люблю тебя, родная моя...       Ответом ей были крепкие объятия.       — И я тебя, моя сладкая ягодка.