Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Спал погребальный холм, укрытый одеялом первого снега и оберегающий вечный покой славных воинов, отца и сына — Владилы Немировича и Любомира Владилича; оделись в холодный белый наряд и ели в лесу, а рябиновые грозди, припорошённые искристыми шапочками снега, выглядели соблазнительно, точно какое-то сладкое лакомство. Хоть и поначалу старалась Чернава внимать просьбе княгини беречь себя и не переутомляться, да вскоре пришлось ей снова сильно напрячь свои целительские силы.       Пришло донесение из небольшого города Гериславля, что находился в ста вёрстах к юго-западу от Черноозёрска: разразилась там хворь повальная. Пострадал город от нашествия кангелов, а вот теперь новой бедой его накрыло, а оттуда она могла перекинуться и на Черноозёрск. Не смогла кудесница остаться равнодушной к несчастью людскому, звало её сердце в охваченный недугом город, и она обратилась к Всеславе:       — Дозволь мне, государыня, туда съездить, людям помочь. Здесь-то, в Черноозёрске, я народ лечу, как могу, а в Гериславле нет такого целителя...       Княгиня нахмурилась.       — Горлинка, опасаюсь я за тебя. Не надо, милая, лучше побереги себя.       — Всеславушка! Да как я могу себя беречь и в стороне оставаться, когда люди гибнут?! — вскричала Чернава, блестя пеленой слёз. — Не смогу я ни пить, ни есть, ни спать спокойно, коли их без помощи оставлю! А за меня не бойся, моя родная. Вспомни, разве хворала я, когда воинов в крепости от недуга повального лечила? А потом во всём городе с той же болезнью боролась? А я ведь тогда сама целительной соли не принимала, только хворым её давала. Не прицепится ко мне хворь, меня пёрышко князя Ворона изнутри бережёт. Тебя — рубашка вышитая, а меня — оно, драгоценное.       Не сразу согласилась княгиня её отпустить, но, видя, как целительница страдает и рвётся на помощь к людям, всё же разрешила ей отправиться в охваченный недугом город. С нею она отправила верного Радомила Драгутича, строго наказав ему не снимать защитной рубашки, которая и от болезней спасала, а также отряд воинов числом в шесть десятков. Радомила она поставила во главе этого отряда. Чтобы воины не подцепили хворь, Чернава каждому повязала на запястье колдовскую ниточку из своих старых запасов, сделанных ещё до частичной утраты силы. Она не была до конца уверена, что эта защита сработает, но лучше так, чем совсем никак.       Собрали Чернаву в дорогу основательно: поверх изящного опашня закутали в тёплую шубу, а ноги ей в повозке укрыли медвежьей шкурой. Съестного они с собой достаточно везли: у каждого воина с собой был запас сухарей и сушёного мяса, а также орехов с сушёными ягодами, а на телегах они везли чистую питьевую воду, мёд, хлеб, травы целебные, крупу для варки каши, масло растительное и топлёное, а также корм для коней.       Княгиня вышла проводить Чернаву. В наброшенной на плечи шубе и пушистой шапке с тремя волчьими хвостами, Всеслава сама заботливо укутала и подоткнула медвежью шкуру вокруг колен и ног кудесницы, сжала её руки в своих. Её глаза мерцали серьёзно, тревожно и озабоченно, и Чернава её ласково успокоила:       — Ничего, Всеславушка, справимся с бедой. Не тревожься обо мне, всё будет хорошо.       Поставив на сиденье завязанную тряпицей корзинку, княгиня строго приказала Радомилу:       — Береги Чернаву Евтихиевну как зеницу ока! — И добавила угрюмо: — И чтоб не как в прошлый раз...       Тот свою оплошность, конечно, помнил и до сих пор себе простить не мог.       — Жизнью своей за неё отвечаю, государыня, — поклялся он.       Вроде бы сто вёрст — путь не сказать чтобы очень дальний, если на конях, но по зимней дороге скорость продвижения замедлялась. Было ещё начало зимы, снега не успело навалить слишком много, а вот льда изрядно намёрзло. Повозку с колёс переставили на полозья, и получились сани, в которых и катила Чернава на помощь к хворым, а конный отряд её сопровождал спереди и позади. Выехали они утром, а в обеденное время сделали привал, чтобы поесть самим и покормить коней.       — Отведай, Чернава Евтихиевна, каши горячей, — с улыбкой сказал Радомил, вручая кудеснице миску с дымящейся на морозе пшёнкой с сушёным мясом и луком. Посередине миски таял жёлтый комочек топлёного коровьего масла.       Воины обедали у большого котла, и трапеза их состояла из названной каши с маслом, хлеба с мёдом и горсти орехов с сушёными ягодами. Чернава приняла немного озябшими ладонями горячую миску и с ласковой улыбкой поблагодарила, а сама бросила тёплый взгляд на стоявшую рядом с ней на сиденье саней корзинку: Всеслава заботливо положила ей вкусненького в дорогу. В корзинке были пирожки с капустой и куриным мясом, творожные ватрушки, сдобный калач, а также горшочек с вишней в меду. На сладкое Чернаву тянуло со страшной силой, но в сладости обязательно должна была присутствовать и кислинка — так уж ей хотелось. Мёд без добавок казался ей слишком приторным, а вот мёд с кисловатой ягодой — в самый раз.       Она пообедала горячей кашей, съела один пирожок и побаловала себя куском калача с вишнёво-медовым лакомством, согрелась травяным настоем, приготовленным в укутанном старым полушубком горшке. Под таким укрытием он ещё долго оставался горячим, и его она время от времени попивала в дороге, то и дело таская из горшочка ложечку-другую вишни в меду.       После обеда они тронулись в дальнейший путь. День был солнечный и морозный, иней мерцал на ветках деревьев, неунывающие птицы клевали рябину и весело чирикали. Эта безмятежная картина радовала душу, и даже не верилось, что совсем недалеко людям не до радости — терпят они тяжёлое бедствие.       Ранний зимний закат озарял холодными лучами их прибытие в Гериславль. Стражники на въезде в город спросили путников, кто они таковы и зачем приехали, и Радомил ответил, что в санях — знаменитая целительница Чернава Евтихиевна, а они сами — её охрана. Смотрелся он представительно в расшитом золотом песочно-жёлтом кафтане, накинутой на плечи шубе и пушистой волчьей шапке с хвостом — этакий молодой вельможа, в свои годы уже осанистый и властный, умеющий повелевать.       Начальник городской стражи велел распахнуть дверцу саней; он был суров и требователен, исполнял свои обязанности с усердием, но когда с сиденья ему просияли большие, звёздно мерцающие глаза закутанной в шубу кудесницы, его взгляд и выражение лица смягчились. Никого не оставляла равнодушным мягкая колдовская краса целительницы, вот и суровый страж задумчиво замешкался, а потом поклонился:       — Приветствуем тебя, Чернава Евтихиевна. Наслышаны о тебе... Слава твоя идёт по всей земле Черноозёрской. Большая беда у нас здесь разразилась, и коли ты нам поможешь, будем тебе по гроб жизни обязаны.       — Именно на помощь я и приехала, — сказала Чернава. — Пропустите нас поскорее, стражи неусыпные! Чем быстрее я окажусь в городе, тем скорее начну помогать хворым.       — Непременно пропустим, уважаемая целительница, — кивнул начальник стражи. — Но дозволь нам исполнить все наши служебные предписания до конца, как положено... Не изволь гневаться, прекрасная госпожа — разреши осмотреть твою повозку.       — Служба у вас такая, что поделать, — улыбнулась Чернава и протянула ему руку.       Начальник стражи принял её маленькую ладошку в вязаной варежке на свою одетую грубой кожаной перчаткой руку и помог выйти; второй рукой кудесница придерживала полы своей шубы, а медвежья шкура осталась в санях. Рядовые стражи осмотрели сани и доложили, что всё в порядке. Пока шёл досмотр, начальник, очарованный большеглазой и румяной от мороза кудесницей, немного задержал её руку в своей; она вскинула на него звёздную бесконечность своих очей с пушистыми тёмными ресницами и серьёзно посмотрела на него, и он, опомнившись, выпустил её руку и почтительно вытянулся перед нею.       — Прости, госпожа целительница. Задумался...       Кудесница чуть дрогнула уголками своих маленьких вишнёвых губ и устремила взор на стены городской крепости, отдалённо похожей на черноозёрскую. Ей вспоминалась её борьба с недугом среди воинов городской рати, отеческая забота Выйбора Карашаевича и собственная страшная усталость... Но ей, вынесшей тяжелейший труд военного лекаря во время битвы под Черноозёрском, теперь уже всё казалось нипочём.       — Добро пожаловать, уважаемая Чернава Евтихиевна, — поклонился начальник стражи. И махнул рукой воинам её сопровождения: — Проезжайте!       Радомил величаво кивнул ему с седла. Начальник стражи помог Чернаве усесться на её место и даже заботливо закутал её медвежьей шкурой.       Проехав в город, первым делом они направились к гериславльскому посаднику — управителю города, поставленному на эту должность ещё князем Владилой. Сани остановились около его высоких деревянных хором с каменным первым этажом. Городские улицы казались вымершими, а в воздухе Чернава ощутила знакомый тяжёлый запах погребальных костров — то сжигали погибших от повального недуга.       Посадник Буйвид Остеевич, невысокий коренастый человек лет шестидесяти, с остриженной под расчёску седой лобастой головой и серебристой бородой, встретил Чернаву уважительно: разумеется, он тоже был весьма наслышан о ней, а его супруга даже ездила к ней в Черноозёрск на лечение. Чернава исцелила ей суставной недуг, от которого той стало тяжело ходить, и с тех пор суставы её больше не беспокоили, ходила она безо всяких затруднений. Чернава повторно осмотрела супругу посадника и нашла её самочувствие весьма хорошим для её возраста.       По правилам гостеприимства посадник пригласил кудесницу и Радомила Драгутича за стол, а воинов устроили в помещении для охраны и также покормили. Угощение состояло из запеченного гуся, вяленого мяса, пшённой каши с курятиной и пирогов с капустой и грибами. За трапезой Буйвид Остеевич обрисовал положение, сложившееся в городе в связи с недугом.       — Каждый день до сотни человек мрут... Всего жителей у нас три с половиной тысячи, но если недуг будет с такой силой косить народ, вскоре вымрет Гериславль, не останется в нём людей...       — А в чём недуг сей выражается? — спросила Чернава.       Посадник описал признаки хвори, и кудесница, выслушав их с сурово сдвинутыми бровями, проронила:       — Боюсь, это чёрная зараза. Никого нельзя ни впускать в город, ни выпускать из него.       — Сия мера уже принята, Чернава Евтихиевна, — сказал посадник.       Гериславль считался средним по численности городом; Черноозёрск насчитывал восемь тысяч человек населения и был довольно крупным по тогдашним меркам, а в Зимграде в то время жило до двадцати тысяч. Недуг бушевал в Гериславле уже седмицу, а значит, успел забрать около шести-семи сотен человек.       — Пусть хворых свозят в одно место, где я и стану работать, — попросила Чернава. — А всякий, кто ещё недавно был здоров, но ощутил небольшое недомогание, пусть сам, пока способен на ногах держаться, идёт либо едет туда же.       — Будет сделано, госпожа целительница, — пообещал посадник.       За истекшую седмицу глава города был измучен тяжестью свалившейся беды и почти не спал. Чёткие, спокойные распоряжения знаменитой целительницы он был готов исполнять с радостью и рвением, лишь бы страшная хворь прекратилась. Он, зрелый мужчина и опытный управитель, под гнётом разбушевавшегося, неуправляемого бедствия отчаялся и растерялся, а кудесница приехала и сказала: «Сделайте то-то и то-то». И он с облегчением уцепился за указания девушки, на вид годившейся ему во внучки, потому что сам уже не знал, что делать. Её сдержанная уверенность и деловитость и его приободрили; кудесница казалась юной, но уже прошла через битву под Черноозёрском, исцелив неисчислимое множество раненых. Седина в её волосах вызывала некоторое затруднение в определении её точного возраста, ведь лицо у неё было молодое, гладкое и удивительно пригожее. В целом она производила впечатление скорее зрелого человека, нежели юной девушки... Впрочем, кто их, кудесниц, знает.       Недуг поражал молниеносно и был скоротечен. Человек ещё утром мог быть вполне здоров и бодр, а к вечеру того же дня уже лежать в сильнейшем жару и бреду. К следующему утру его несли на погребальный костёр. Таким образом, от кажущегося внешнего здоровья до смерти проходили одни сутки. В таких условиях следовало действовать как можно быстрее, и Чернава опасалась, что её единственных целительных рук может просто не хватить. В Черноозёрске хворь была иная, она не убивала столь быстро, но здешняя зараза была поистине смертоносной.       «Владыка Ворон, учитель мой, — мысленно обращалась Чернава к своему «второму сердцу», к вошедшему в её грудь пёрышку. — Помоги мне, подскажи, как быть... Как исцелять людей быстрее? Времени в запасе очень мало, они гибнут так молниеносно, что одной мне не справиться...»       Сияющий комочек ёкнул под рёбрами, и перед мысленным взором кудесницы вспыхнула картинка: тонкие голубоватые нити, которые тянулись от ниточек на запястьях воинов к большому сгустку голубого света в её собственной груди. «Но хватит ли этого сгустка?» — сомневалось первое сердце. Второе ёкало, отвечая: «Да, хватит, ведь твоя целительская сила возросла многократно».       Чернава попросила Радомила собрать и построить воинов. Встав перед строем, она сказала:       — Мне понадобится ваша помощь, братцы. Готовы ли вы?       — Мы посланы государыней, чтобы служить тебе и исполнять твои распоряжения, госпожа, — ответили ей.       — Хорошо, — кивнула кудесница. — Тогда вам придётся потрудиться целителями, ребята. Самим вам ничего уметь не требуется, всё будут делать колдовские ниточки на ваших запястьях. Вам нужно будет только прикладывать руки к хворым людям, и они станут выздоравливать. Так мы ускорим работу по исцелению, ведь недуг здешний могуч и смертоносен, он убивает человека всего за один день. Вы станете как бы проводниками моей целительной силы, моими дополнительными руками. У меня всего одна пара рук, а если я заполучу ещё шестьдесят пар ваших, дело пойдёт намного быстрее.       — Шестьдесят одну, Чернава Евтихиевна, — сказал Радомил. — Вот только у меня нет ниточки на запястье...       — На тебе есть рубашка, дорогой мой Радомил Драгутич, — улыбнулась Чернава. — Она ещё лучше, чем ниточка.       — Тогда и я готов отдать в твоё распоряжение свои руки, — кивнул Радомил.       Чернава обвела отряд и его начальника ласковым взглядом.       — Ну что ж, братцы, тогда подходите ко мне по одному, мне нужно соединить ваши ниточки с моим источником целительной силы. И после этого приступаем к работе.       Она брала каждого воина за руку с нитью на запястье и чувствовала, как от её сердца протягивается к ней голубая сияющая струнка. Почти все эти витязи прошли через её руки, она врачевала их раны, полученные в битве под Черноозёрском; признательные ей за спасение своих жизней и не забывшие её добра, они сжимали её маленькую руку с нежностью, а она, ощутив, что соединительная струнка готова, кивала, и воин отходил на своё место.       Радомил подошёл последним, и она вложила руку в его ладонь. Струнка перекинулась от её сердца на рубашку, соединившись с вышивкой на ней, и по узору пробежал голубоватый свет, невидимый под кафтаном, но ощутимый для внутреннего взора кудесницы. А Радомил всё не отпускал её руку, глядя на Чернаву с серьёзной, глубокой нежностью, и её сердце ёкнуло от смущения. Кудесница опустила ресницы.       — Всё готово к нашей с вами работе, — проговорила она.       Хворых свозили в городскую управу — большое деревянное здание в два этажа, где посадник исполнял свои служебные обязанности. Их складывали рядами прямо на пол, а те, кто приходил на своих ногах с первыми признаками недомогания, сидели на лавках или стояли. Чернава возлагала руки на поражённого недугом человека и держала их некоторое время, чтобы голубоватый целительный свет распространился по всему его телу. Воины делали то же самое.       Признаки выздоровления проявлялись в зависимости от того, как далеко зашла хворь. У ходячих больных с недугом в самом зародыше почти мгновенно наступало улучшение самочувствия, проходил озноб и головная боль, возвращались силы. Лежачим становилось лучше постепенно: сперва очищалась кожа, затем выравнивалось дыхание и урежалось сердцебиение, потом спадал жар, и только после этого они становились сидячими. Но им требовалось ещё некоторое время, чтобы подняться на ноги, и их усаживали на лавки дожидаться полного выздоровления, а на их места клали новых тяжёлых больных.       По шестидесяти одной тонкой струнке происходил отток целительной силы из источника в груди Чернавы, но она не испытывала истощения или усталости, источник этот казался поистине бездонным, неиссякаемым. Она и сама трудилась не покладая рук, и воины с Радомилом усердно вливали в хворых целительное воздействие.       Выздоровевшие люди возвращались по своим домам, и их было так много, что это вселяло в сердце городского главы надежду: страшная беда скоро будет побеждена. Удивительная девушка-целительница оставалась спокойной и деловитой там, где зрелые мужчины приходили в отчаяние, она действовала чётко, быстро, бесстрашно и уверенно. Она отдавала краткие, немногословные распоряжения, руководя временной лечебницей в городской управе, по мановению её волшебной руки хворые прибывали, здоровые уходили, и все, кто кудеснице помогал, даже собственные люди посадника, заражались от неё этой уверенностью и мужеством, не впадая в страх и беспомощность, действуя по её указанию точно так же деловито, слаженно и чётко. Она умела найти краткие, доходчивые слова, чтобы успокоить тех, кто унывал и страшился, и целительская работа в управе не останавливалась ни на миг, действуя, как отлаженный механизм. А сама кудесница напоминала мудрого и хладнокровного, уверенного в своих действиях полководца, под руководством которого войско одерживало победу за победой, и только за одно это в неё можно было влюбиться, а не только за её тонкую и изысканную, южную, какую-то иноземную смуглокожую красу. По её словам, ей уже доводилось успешно бороться с опасным и заразным недугом у себя в Черноозёрске, а бесценный и тяжелейший опыт военного лекаря в битве с кангелами выковал из неё просто несгибаемую воительницу — победительницу смерти. Кудесница стала просто подарком судьбы для отчаявшихся жителей Гериславля; прибыв в средоточие ужаса и страданий, она сразу же принесла с собой исцеление и спасение, облегчение и успокоение. Гериславльцы, включая самого посадника, молиться на неё были готовы.       Словом, отряд целителей во главе с кудесницей взялся за дело круто и решительно, с явным знанием дела, они вполне справлялись с задачей по остановке недуга, и посадник был весьма удивлён, когда к нему на двор явились два волхва с капища и стали громогласно восклицать:       — Превеликий и милостивый господин, посадник Буйвид Остеевич! Коли хочешь остановить недуг страшный — принеси в жертву тринадцать юных девиц. Пусть их кровь прольётся на капище, и тотчас же хворь покинет город в одно мгновение!       — Ступайте прочь, волхвы, жертвы не понадобятся, — выйдя на крыльцо, ответил им посадник. — К нам приехала великая целительница Чернава Евтихиевна с шестью десятками помощников, они и так с успехом исцеляют хворых.       — Не гневи богиню Марушу, посадник! — нахмурились волхвы. — Коли не будет принесена жертва, недолгим окажется здоровье людей, хворь вернётся с новой силой! И тогда уже никакие целители не помогут, потому что гнев богини усилится во множество раз!       Засомневался посадник, велел позвать к себе Чернаву, чтобы узнать её мнение на этот счёт. Она согласилась ненадолго прервать свой труд и приехала к нему. Волхвы всё ещё стояли во дворе и злились: их даже не пускали в дом посадника погреться, а день был морозный.       Выходя из повозки, Чернава ощутила укол в сердце и на миг застыла: во дворе стоял и скалил свою огнедышащую пасть знакомый зверь из страшного видения, после которого она лишилась обручья и пера князя Ворона. Кудесницу обдало палящим жаром, и она невольно заслонилась рукой, а чудовище заревело, захохотало:       — Вот мы и встретились с тобой снова, ученица князя Ворона! Ты лезешь не в своё дело, отнимаешь у меня мою пищу... Уходи отсюда прочь, я всё равно заберу этих людей себе!       Огненная струя из его пасти обрушилась на Чернаву, но не достигла её: источник голубоватого света в её груди мгновенно расширился и вышел за пределы её тела, окружив кудесницу наподобие защитного яйца. Мгновение — и зверь исчез, а на его месте оказались два волхва — тех самых, что были учениками Журги на черноозёрском капище. Журга обратился в соляное изваяние, а они сбежали, чтобы осесть здесь, в Гериславле. Узнав старых знакомых, Чернава несколько мгновений переводила дух после жуткой встречи, а потом поднялась на крыльцо и вошла в дом посадника.       Дыхание ужаса тысячей иголочек щекотало её душу, но она виду не подавала, что только что встретилась со страшным хозяином этих волхвов. Со стороны казалось, что её поступь тверда, но на самом деле её колени подрагивали. Она поклонилась посаднику и сказала:       — Те двое, что стоят у тебя во дворе, Буйвид Остеевич, вовсе не служители Маруши. Марушу я видела, это белая волчица с синими глазами, а их повелитель — совсем другой зверь. Поэтому не верь их словам о необходимости жертвоприношения. Зверь этот пирует здесь, людское несчастье и страдания — пища для него.       — Вот как? — нахмурился посадник. — Значит, не зря они мне сразу не понравились, когда пришли сюда... Но наше капище пустовало, нужны были волхвы, и я принял их. Выходит, надо было их прогнать...       — Более того, их наставник Журга, служивший на капище у нас в Черноозёрске, пытался меня убить, — добавила Чернава. — Но погиб сам, а они сбежали сюда.       — Каков злодей! — воскликнул Буйвид Остеевич с негодованием. — Что ж, велю их гнать взашей! Никаких жертв им не будет! Тебе я верю больше, уважаемая Чернава Евтихиевна. Ты и впрямь исцеляешь людей, и они идут по своим домам, а эти дармоеды только и знают, что запугивать божественным гневом!       Он приказал своей охране выставить волхвов прочь со двора. Они кричали и ругались, сыпали проклятиями, обещали, что гнев Маруши непременно обрушится на город, но охранники выставили их за ворота и придали им ускорение, наподдав коленом под зад.       — Катитесь отсюда, бездельники!       А кудесница сказала посаднику:       — Только в одном волхвы правы: недуг и впрямь может вернуться, но не из-за некого божественного гнева, а от недостатка тщательности целительской работы. Если в городе останется хоть один больной или скрыто носящий в себе семя заразы человек — всё может начаться сызнова и распространиться на соседние города и сёла. Вот поэтому мы будем здесь трудиться до самого конца, пока не искореним хворь полностью.       Чернава вернулась в лечебницу в городской управе и продолжила врачевать хворых. Радомил спросил её, зачем посадник её приглашал, и она рассказала ему о волхвах.       — Это те самые, что были в учениках у Журги. Именно он стал солью, исцелившей стольких людей... Вот ведь как бывает, дорогой мой Радомил Драгутич: при жизни он только вред приносил, а после смерти стал источником спасения. Поистине велика и несравненна сила моего учителя, князя Ворона, который и сотворил это чудо через оставленные мне подарки — обручье и перо.       Недуг пошёл на спад. Однако Чернава и её шестьдесят один помощник не могли покинуть город, не удостоверившись, что в нём не осталось ни единого хворого, ни единого заражённого. Зараза проявляла себя не сразу, а лишь через несколько дней, поэтому Чернава попросила приглашать к ней и тех людей, которых недуг как будто не тронул. Он мог таиться в них зародышем, и его требовалось задушить, чтобы хворь не вспыхнула снова после отъезда целителей. Глашатаи посадника ходили по дворам и громогласно зачитывали объявление:       — Всем, кого недуг не тронул, тоже явиться в городскую управу! Зараза может сидеть внутри человека скрыто и проявиться позже! Поэтому, коли вам дорога ваша жизнь, явитесь к целительнице Чернаве Евтихиевне, чтобы она избавила вас от спрятавшегося зародыша страшной, убийственной хвори! Явка обязательна! За неявку — вира в семьдесят три золотых деньги!       Сам посадник, к слову, тоже заболел и заразил всю свою семью, но Чернава их, разумеется, исцелила. Больше не пылали погребальные костры и не распространяли свой тяжёлый запах по городу, подворовой обход не выявлял новых больных, и наконец можно было с уверенностью сказать, что хворь отступила. Ни сама кудесница, ни её отряд не заболели.       Посадник устроил пир в честь целительницы и её помощников, а ей самой в качестве награды поднёс ларец, набитый драгоценными украшениями: очельями, обручьями, серьгами, перстнями и ожерельями.       Наконец Чернава с Радомилом и отрядом воинов-помощников собрались ехать домой. Кудесница отсоединила голубые струнки от колдовских нитей на запястьях витязей, но ниточки им велела носить и дальше, дабы они их берегли от хворей. Они тронулись в обратный путь.       Выехали они утром, а к обеденному времени Чернава ощутила ноющую боль в низу живота. Она нарастала и стала схваткообразной, накатывая приступами; сунув руку себе под подол, Чернава увидела кровь... Откинувшись на спинку сиденья, она тяжело, загнанно дышала, а сердце колотилось так, будто она быстро бежала. Временами свет мерк в её глазах, перед взглядом плавала разноцветная пелена, а голову будто накрывало гудящим колпаком.       — Радомилушка, — позвала она.       Её голос от слабости был очень тих, и тот не сразу услышал. Пришлось кудеснице высунуться из окошка дверцы и простонать громче:       — Радомил Драгутич...       От этого движения её резко закачало головокружением, и она повалилась на дверцу, при этом нечаянно надавив на ручку. Дверца приоткрылась, и Радомил закричал вознице:       — Стой! Сто-о-ой!       Сани остановились, а соскочивший с седла Радомил бросился к дверце и не позволил Чернаве вывалиться на снег. Осторожно поддерживая её, он открыл дверцу; на коленях кудесницы лежала её окровавленная рука, и Радомил стал немедленно искать источник кровотечения. Он быстро откинул медвежью шкуру, распахнул полы шубы... На полу повозки под ногами Чернавы натекла целая лужица крови с какими-то тёмно-красными, почти чёрными ошмётками. Кровь текла по её ногам, пропитывая шерстяные чулки, и капала с полностью пропитавшейся льняной тряпицы, которую кудесница взяла с опустевшей корзинки из-под припасов.       — Чернава Евтихиевна... Чернавушка! — позвал Радомил, осторожно похлопывая кудесницу по щеке.       Та была смертельно бледной и не откликалась, её губы посерели и приоткрылись, с них срывалось редкое, слабое дыхание. А кровь с тряпицы капала и капала.       — Уж не женские ли дела у нашей целительницы? — сказал кто-то из подъехавших воинов.       — Крови слишком много, — глухо, встревоженно проговорил Радомил, безуспешно пытаясь привести кудесницу в чувство.       Он и снегом ей лицо растирал, и водой обрызгивал — тщетно.       — Обед отменяется, — сказал он. — Чернаве Евтихиевне очень худо! Я не знаю толком, что с ней, но надо гнать домой что есть сил! Но сперва наберите мне корзину снега и отдайте все платки и тряпки, какие у вас есть! Ещё нужна солома. Выполнять!       Приказ был исполнен чётко и без заминок. На сиденье под Чернавой и на пол саней подстелили толстый слой соломы из телеги, Радомил уселся рядом с ней и крикнул вознице:       — Гони быстрее ветра, дружище! Гони-гони!!       В дороге он прикладывал к низу живота Чернавы пригоршни снега, так как знал, что холод уменьшает кровотечение. Снег он насыпал поверх нижней сорочки, а также время от времени менял тряпицу у кудесницы между ног. На полу саней валялась уже целая куча окровавленных платков и тряпок.       — Чернавушка, родная... Голубка моя, держись, — приговаривал Радомил, время от времени вжимаясь губами в бледную щёку Чернавы.       Та не открывала глаз, не откликалась на зов, только иногда с её мертвенно-серых губ срывался стон.       Когда сани остановились у крыльца княжеского дворца, Всеславе тут же доложили о возвращении Чернавы с отрядом. Накинув на плечи шубу, княгиня устремилась навстречу возлюбленной. Густой снег валил крупными хлопьями, которые холодили череп Всеславы и таяли на нём: в спешке она забыла шапку. Из саней выскочил бледный, встревоженный и серьёзный Радомил, а Чернава не показывалась.       — Государыня... Чернаве Евтихиевне очень худо! — доложил названный брат. — В обед у неё кровотечение открылось, мы гнали так быстро, как могли! Я снег прикладывал, чтоб хоть как-то уменьшить... Но кровь всё равно течёт!       Чернава сидела, безжизненно откинувшись на спинку сиденья, и на её белом лице резко выделялись тёмные брови и ресницы. Застланный соломой пол саней был усеян окровавленными тряпками, на шерстяных чулках кудесницы и подоле её платья тоже темнели кровавые потёки.       — Чернавушка! — воскликнула Всеслава, нежно гладя возлюбленную по бледным щекам. — Милая, отзовись, открой глазки!       Когда руки княгини коснулись лица кудесницы, она действительно разомкнула веки. Её взгляд был страшным, пустым и мутным, а с губ слетел чуть слышный стон:       — Иголка... Ищите... иголку...       — Какая иголка? — вскричала Всеслава. — Радомил, о чём она?! Что случилось?!       — Государыня, с недугом в Гериславле мы справились успешно и сегодня утром выехали домой, — доложил тот. — В сани Чернава Евтихиевна садилась здоровая и чувствовала себя прекрасно, а в обед она меня позвала. Я смотрю, а она личиком белее снега, и кровь у неё течёт. На привал останавливаться мы не стали, сразу дальше домой погнали, а я всю дорогу делал, что мог... Снег вот прикладывал, тряпицы менял.       Всеслава зарычала, провела ладонями по лицу, по голове.       — А при чём здесь иголка?!       — Не могу знать, государыня! — развёл руками Радомил.       — В Гериславле что-нибудь подозрительное не происходило? Рассказывай всё, как было! Быстро! — потребовала княгиня.       Из подозрительного Радомил вспомнил только приход волхвов к посаднику: те требовали принести человеческие жертвы для прекращения недуга, но Чернава их узнала и сообщила посаднику, кто они такие и откуда взялись. Тот приказал их вышвырнуть и никаких жертв приносить не стал.       — Ученики Журги?! — осенило Всеславу. — Мерзавцы! Проклятье! Обыскивайте все сани, каждую пядь осматривайте тщательно, там где-то может быть воткнута колдовская игла! Только осторожно, не уколитесь об неё! От укола можно умереть на месте!       Она бережно вынула Чернаву из саней и взбежала с нею на руках на крыльцо. У кудесницы из-под подола вывалилась пропитанная кровью тряпка и упала на ступеньку.       Под уложенную в постель Чернаву подложили толстый слой соломы и много свёрнутых чистых тряпок, чтобы не испачкать перину. Кровь продолжала сочиться. Всеславу осенило: может, защитная рубашка поможет? Сорвав её с себя, она надела её на Чернаву поверх нижней сорочки. Кровотечение как будто начало уменьшаться, но полностью не прекращалось.       Склонившаяся над Чернавой Здерада с горечью вздохнула:       — Ребёночка она потеряла, конечно... Ох, не надо было её туда отпускать! Чуяло моё сердце материнское — не кончится добром поездка эта!       — Проклятые волхвы, — прорычала сквозь зубы Всеслава. — Я им этого так не оставлю! За Чернавушку и дитятко эти мерзавцы мне ответят!       Она вернулась к саням, которые всё ещё осматривали и изнутри, и снаружи — внимательно, со светочами. Солома, на которой Чернава сидела, пропиталась кровью, да ещё тряпки эти... Если прикинуть приблизительно, сложив всё вместе, кудесница могла потерять в дороге не меньше кружки* крови (*около 1,23 л — прим. авт.). И продолжала терять, хоть и по чуть-чуть. До смертельной кровопотери оставалось совсем немного.       — Вот она! — воскликнул один из воинов, осматривавший днище саней. — Иголка!       — Руками не трогай эту пакость! — рявкнула княгиня. — Покажи!       — Вот, государыня...       Всеслава велела принести кузнечные клещи и ими извлекла торчавшую в днище саней иглу. Если предыдущая серебристо сияла, то эта была полностью чёрная, только переливалась радужными оттенками на своей воронёной поверхности.       — Отвезите её на капище и воткните там, — распорядилась Всеслава. — Молю, братцы, осторожнее, сами не наткнитесь! Это смертельно опасная дрянь!       Иголку вонзили в маленькую подушечку, положили в ларец и немедленно увезли на капище, а княгиня снова бросилась к своей любимой кудеснице, которая всё ещё лежала без чувств и едва дышала. Кровь из неё сочилась каплями.       — Травки кровоостанавливающие можно заварить, — пыталась что-то придумать Здерада.       — Так отваром её напоить надо, матушка, — покачала головой Всеслава. — А Чернавушка без памяти лежит, глотать не может.       — Тогда я не знаю, что делать, Всеславушка! — с отчаянием простонала княгиня-мать.       Рубашка помогала, сделав кровотечение совсем небольшим, но полностью не останавливала его. Проклятая игла была уже далеко от Чернавы, но это на скорость потери крови не повлияло.       — Остаётся одно, — проговорила Всеслава тихо, покручивая на пальце кольцо. — И времени терять нельзя, иначе Чернавушка кровью до смерти изойдёт. Надеюсь, рубашка поможет ей продержаться.       — О чём ты, дитятко? — вскинула полные тревоги глаза княгиня-мать.       Всеслава только пронзила родительницу взглядом, от которого та похолодела, и стремительно вышла из покоев.       — Радомил! — позвала она.       Тот уже спешил к ней.       — Что прикажешь, государыня?       — Едем со мной к камню.       — К какому камню, государыня?       — Приедем — увидишь.       Снег всё валил и валил, одевая сад под окнами пушистым покрывалом. Сидя у постели Чернавы, княгиня-мать гладила её бледный лоб и время от времени брала её за руку, сжимала безвольные холодные пальцы кудесницы.       — Дитятко ты моё, дитятко, — вздыхала она. — Людей в Гериславле спасла, а сама пострадала... И ребёночка потеряла... Что же делать, как тебе помочь?       Ей вдруг пришло в голову достать и открыть ларец, в котором когда-то хранилось принадлежавшее ей родовое сокровище — перо князя Ворона. Ларец остался пустым, ничего иного там больше не хранилось, но на его бархатной внутренней подкладке Здерада обнаружила несколько чёрных пушинок — несомненно, от пера!       — Предок мой, владыка Ворон! — взмолилась княгиня-мать, охваченная порывом последней надежды и отчаянного упования. — Прошу тебя, помоги Чернавушке! Спаси её от погибели!       Здерада никогда не волхвовала, не пробовала исполнять никаких колдовских действий, но ей отчего-то пришло в голову взять эти пушинки, сжечь в пламени лучины, а прах размешать в воде. Она взяла глиняное блюдо и положила частички пера на него, после чего поднесла к ним зажжённую лучину. Пушинки вспыхнули удивительным разноцветным пламенем, и Здерада от него даже отпрянула — настолько оно было сильным и ярким. Когда огонь утих, на всю поверхность блюда осела тончайшим слоем золотисто мерцающая пыль, и гусиным пёрышком Здерада смела её в маленькую кучку посередине. Кучка получилась не больше половинки напёрстка.       Здерада велела подать ей кубок воды и осторожно высыпала эту пыль в него, стараясь не потерять понапрасну ни единой золотой искорки. Всё это она делала по какому-то наитию, велению сердца или зову души, непонятно откуда бравшемуся. Чудесная пыльца растворилась полностью, а вода в кубке наполнилась золотыми переливами света, отблески которого падали на лицо Здерады и мерцали в её глазах.       — Помоги, предок мой, великий владыка Ворон, — шептала она, роняя с ресниц слезинки. — Спаси мою доченьку, мою дорогую девочку!       Одна слезинка упала в кубок, и его содержимое озарилось серебристо-белой вспышкой света. Когда Здерада прикоснулась к сосуду, его бока оказались тёплыми, хотя воду в него наливали холодную.       — Давай, доченька, сделай хоть глоточек, — приговаривала княгиня-мать, приподнимая голову Чернавы.       Немного снадобья ей удалось влить в рот кудесницы, а остальное она просто растёрла по её телу, уделяя особое внимание низу живота, где и гнездилась беда кровавая. Постепенно алые капли стали выделяться реже, кровотечение ослабело примерно в два раза, а руки Чернавы стали тёплыми.       — Ну вот, согрелись пальчики, — смахивая слезинки, с надеждой проговорила Здерада и погладила кудесницу по волосам. — Ну, авось жива будет доченька... Не могло такое чудесное снадобье не сработать! Благодарю тебя, владыка Ворон!       Когда Чернава открыла глаза, за окнами бушевала метель, завывая в ночном мраке. Жизнь возвращалась в её согревшееся тело, разливалась по нему тёплыми потоками; она проснулась от чьего-то тихого дыхания: «Желание не может быть отменено...» Не шёпот даже, а дуновение, коснувшееся души и выдернувшее её из мертвенно-холодного небытия.       Она не знала, сколько пробыла в этом оцепенении, но временами чувствовала покачивание саней и прикосновение чьих-то губ к щеке. Кудесница не могла ни пошевелиться, ни словечко из себя выдавить, а её внутреннее зрение видело яйцевидный голубоватый щит силы вокруг себя. И в этом щите была крошечная пробоина, проделанная чёрной иглой, от которой по голубой поверхности яйца разрастались тёмные жилки, отвратительные и гнилостные. Струя пламени из пасти чудовища её достать не смогла, остановленная защитным яйцом, а вот эта коварная иголка пробила дырочку...       Ей хватило сил, чтобы остановить недуг и спасти множество людей, а вот на саму себя — уже не хватило. Жизнь по каплям вытекала из неё, а тёмные жилки скрипели, сжимая голубое яйцо силы в своих гадких до содрогания объятиях. Скрип! Капля алой жизни. Опять скрип! — сжалась хватка сетки жилок, и ещё несколько капель покинули её тело. Кровь не сама вытекала, её выжимала из неё именно эта мертвящая отвратительная сеть.       Она не могла никого попросить: «Уберите иглу!» Губы просто не чувствовались, телесные ощущения вообще растаяли в мертвенном холоде, сковавшем её и превратившем в камень. Лишь когда к ней пробился родной и любимый голос Всеславы, Чернава ощутила тепло её ладоней на своих щеках. Она поняла, что у неё вообще есть щёки, а губам хватило тёплой силы ровно на три слова.       Сеть тёмных жилок жутко содрогнулась: из неё выдернули иглу, самое главное смертоносное жало. Стало чуть легче дышать, к телу вернулись ощущения, но мысленных приказов оно не слушалось, даже пальцем двинуть не могло. Без иглы сеть жилок стала мёртвой, как бы засохла, но и Чернаву сковала внутри себя, словно внутри яичной скорлупы. Кровь продолжала сочиться: внутри у неё что-то порвалось, там была свежая, влажная рана, которая и выпускала из неё наружу жизнь по каплям, хотя уже и не с такой жуткой стремительностью, как раньше.       В рот пролилось живительное тепло, и дышать стало ещё легче. Чьи-то руки растирали её тело тёплым снадобьем, от которого она согревалась, а сетка засохших жилок потрескалась, хотя и не исчезла совсем. Ей бы сейчас рвануться самой — и этот пузырь лопнул бы... Но тело не повиновалось. Капли жизни покидали её уже совсем медленно, но умирание до конца не остановилось.       И вот — этот шёпот, это дыхание: «Желание не может быть отменено». Но она ничего не загадывала, ничего не просила! Лёгким летним ветерком это дыхание окутало её, и остатки сухих, мёртвых жилок рассыпались, оболочка пузыря расползлась лоскутьями, и внутрь Чернавы хлынул поток жизни — новой, мощной, горячей, воскрешающей.       — Дитятко! Глазки открыла!       Над Чернавой склонилась плачущая от радости Здерада, гладя её по щекам. На столике мерцала масляная лампа, освещая стены опочивальни в княжеском дворце, а за окнами неистовствовал и завывал косматым зверем буран.       — Матушка, — сорвалось с оживших губ Чернавы.       Она лежала на кровавом ложе из соломы и тряпок, и хотелось поскорее смыть с себя липкость, но Чернава пока ещё очень осторожно пробовала собственные силы. Получилось пошевелиться, а потом её накрыло осознанием: ребёнка больше нет, игла убила его. И из её груди заструился тонкий, хрипловатый, горький вой...       — Ну-ну, доченька, — гладила её по лицу и по волосам Здерада. — Полегчало тебе, моя родная... Ожила, дитятко моё!       Глаза тоже ожили и источали потоки тёплой едкой соли. Она носила это дитя и уже свыклась с мыслью о маленьких кулачках, животике и ножках, сшила несколько распашонок для будущего малыша, а проклятая игла его убила. Чернава повернулась на бок, вцепилась пальцами в одеяло и негромко, надрывно выла. Её слёзы катились в подушку, из оскаленного рта текла струйка слюны, а ногти рвали ткань одеяла.       — Родная ты моя, — вздыхала над нею Здерада.       — Матушка... Я его... потеряла... Они его... убили, — провыла она. — Они убили моё дитя...       — Ох, не надо было тебе туда ездить, — с дрожью слёз выдохнула княгиня-мать.       — Я должна была, матушка! Должна! — Чернава повернулась снова на спину, с отвращением ощущая липкость крови между бёдрами. — Должна была остановить недуг, или он пришёл бы к нам... Мы дали ему бой... Как кангелам... Битва остановила нашествие, а мы остановили хворь... Там были волхвы, ученики Журги... Того самого, что пытался меня убить. Меня убить им не удалось, но они отняли у меня моё дитя...       Здерада роняла слезинки на её лицо, гладила по волосам, вздыхала. Временами она косилась на окна:       — Экая буря снежная разыгралась! Где же они, мои родненькие? Куда же они на ночь глядя помчались? Да в такую непогоду...       Чернава уже не выла, боль молча истекала из её глаз, а на ткани одеяла остались дырки от ногтей, сквозь которые вылезли пушинки и пёрышки набивки. Здерада вздохнула и отошла к окну, с тревогой всматриваясь в снежный мрак, а чёрное покрывало ниспадало с её головы и окутывало плечи. Сквозь оцепенение горя до Чернавы медленно доходил смысл слов княгини-матери, и она глухо спросила:       — Кто умчался, матушка?       — Всеславушка с Радомилом, — вздохнула Здерада, вытирая глаза скомканным платком. — Как приехали вы домой, как тебя в постель уложили — так и сорвались они с места... Ускакали куда-то, так до сих пор и нет их. А на дворе — глянь, что творится! Как бы не замело их в дороге!       «Желание не может быть отменено...» Эхо этого живительного, воскрешающего ветерка снова коснулось сердца Чернавы. Кажется, она знала, куда они умчались... Жизнь к ней вернулась, а значит, они доехали туда.       Только сейчас Чернава заметила, что одета в рубашку Всеславы. Значит, она уехала без неё... Отдала ей свою защиту, а сама умчалась в холод и буран... Сердце сжалось от тревоги, от нежной боли, от тоски, и кудесница зажмурилась и уткнулась в подушку. Ветер завывал, и с каждым его порывом, швыряющим в окна снежное безумие, она съёживалась под одеялом в зябкий комочек, а Здерада вздыхала и качала головой.       — Разошлось-то как, разыгралось... Ох, да где же они, мои соколики? Как же они домой доберутся?       Спать она не ложилась, всё сидела на лавке у окна, прижимая платочек то к глазам, то к губам. Только под утро, когда чернота за окнами стала синеть и светлеть, она велела принести корыто тёплой воды, чтобы обмыть Чернаву.       — Перестала кровушка-то, — отметила она.       У кудесницы ещё немного кружилась голова, и в корыто она уселась с поддержкой девушек-прислужниц. Обмывая себя ниже пояса мочалкой, душой и мыслями она летела над снежными просторами, ища дорогих её сердцу Всеславушку и Радомила.       Кровавую подстилку сгребли и сожгли в печке, простыню на постели поменяли, и Чернава улеглась снова, ещё чувствуя небольшую слабость. Но в целом жизнь к ней вернулась, а о кровопотере напоминал только звон в ушах и головокружение. Воскрешающая сила в неё влилась в огромном количестве, светлым и тёплым потоком смывая смертельную опасность, но какова была цена у этого желания?       Синий сумрак разогнали розовые лучи зимнего рассвета: унялась непогода, и о ночном буране напоминали только заметённые дорожки в саду, которые уже расчищали лопатами слуги. Двор тоже чистили: за одну ночь намело по колено снега.       Низкое зимнее солнце поднималось и озаряло лучами опочивальню, но Чернава спала, согретая его густыми желтоватыми лучами. Она не слышала, как Здерада обрадованно бросилась на крыльцо, на ходу накидывая шубу: во дворе соскочили с сёдел Всеслава и Радомил.       — Детушки! — воскликнула княгиня-мать, остановившись на крыльце у края верхней ступеньки и прижимая руки к груди. — Где ж вы были, где вас носило в такую непогоду?! Я во тьму снежную все глаза проглядела, всю ночь глаз не сомкнула...       Она всматривалась в их суровые, сдержанные лица: и у Всеславы, и у Радомила взгляды были словно инеем подёрнуты. Но молодая княгиня, румяная от мороза, всё же улыбнулась родительнице, упругой поступью взбегая по ступенькам.       — Ничего, ничего, матушка... Видишь — живы мы и здоровы, — проговорила она, обнимая прижавшуюся к её груди Здераду. — А ездили мы... в одно место сильное, чтобы Чернавушку спасти. Как она?       — Остановилась кровушка, пришла она в себя, — сообщила Здерада, вдыхая запах снега и мороза от одежды дочери. — На рассвете уснула, отдыхает теперь.       Чернава всё спала и не слышала шагов, приближавшихся к опочивальне. Первой вошла Здерада, осторожно ступая и прижимая к губам палец, а за нею порог переступили Всеслава с Радомилом — всё ещё в заиндевевших шубах, но шапки они держали в руках.       — Кровушки из неё ещё с полкружки вытекло, — шёпотом сообщила Здерада. — А потом и остановилась она.       Всеслава смотрела на спящую кудесницу устало и нежно, а в пряди её золотистых волос словно иней серебрился.       — Значит, всего полторы, — вполголоса проговорила она, переглянувшись с Радомилом. — Она должна была умереть от такой кровопотери... Но осталась жива.       Зимнее солнце, струившееся в окна, мерцало в её глазах золотыми искорками, шелковисто блестел мех воротника её шубы, а на пальце руки, сжимавшей пушистую шапку, сияло кольцо, переливаясь филигранными узорами.       — Пусть отдыхает... А нам с Радомилом баньку бы, да погорячее. — И княгиня улыбнулась родительнице.       — Да, детушки, непременно, — зашептала Здерада. — Ещё бы, по такой-то непогоде ездить... До костей промёрзли поди, родные мои! Сейчас прикажу истопить... — И, вдруг уставившись на косицу Всеславы, тихо ахнула: — Дитятко... Поседела ведь ты!       — Ничего, матушка, это пустяки... Главное — Чернавушка жива-здорова, — устало улыбнулась та и поцеловала родительницу. — Давай, прикажи, пусть баньку нам поскорее истопят.       — Сейчас, сейчас... Ох... — И Здерада скрылась за дверью.       Чернава спала и не слышала, как княгиня присела на край постели, глядя на неё с задумчивой нежностью подёрнутого сединой взгляда. Он стал серьёзным и суровым, когда обратился на Радомила, стоявшего у двери.       — Ты всё запомнил, брат? Всё сделаешь?       Тот прикрыл на миг глаза, потом посмотрел на Всеславу с пронзительной нежной горечью, кивнул.       — Сделаю, государыня. — И, шагнув вперёд, опустился перед ней на колени, поник головой и зажмурился.       Всеслава ласково потрепала его по плечу. Губы её не улыбались, но глаза мерцали тёплыми лучиками.       — Вот и молодец, братишка. Ну-ну... Всегда держи спину прямой, а голову поднятой. — Её рука поймала Радомила за подбородок, высоко подняла. — Вот так.