Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Отряд конных воинов во главе с Всеславой и Радомилом ехал по зимней дороге. Берёзы мерцали инеем на солнце, конские копыта взрывали пушистый снег, а три волчьих хвоста на шапке княгини покачивались в лад с движением её коня. Парчовое покрытие её дорогой шубы с чёрным воротником горело на солнце золотым узором по красному полю, а рука в светлой перчатке, расшитой серебром и бисером, правила поводьями. Шуба была надета внакидку, пустые рукава свисали, а богатое шитьё на груди её чёрного кафтана торжественно мерцало в лучах зимнего солнца.       Городская стража Гериславля по-прежнему усердно несла свою службу. Начальник узнал Радомила:       — Здравия желаю, Радомил Драгутич! Опять к нам в гости?       — Опять, братец, — кивнул тот. — Но не один, а с государыней Всеславой Владиличной.       Начальник с некоторым недоумением обвёл взглядом весь отряд, остановился глазами на ещё одном богато одетом всаднике в пушистой волчьей шапке с тремя хвостами. Молодую княгиню Черноозёрскую ему ещё не доводилось видеть в лицо, и представлял он её себе... немного не так.       — Я Всеслава, я, — усмехнулся всадник с льдистыми голубыми глазами. — Приехала проведать, как у вас тут дела. Никто больше не хворает?       Начальник стражи откашлялся.       — Никак нет, государыня! Ушла хворь из города, и за то — хвала и слава великая целительнице Чернаве Евтихиевне!       Всеслава кивнула.       — А где у вас тут капище находится, на котором волхвы служат?       — А это вам надо вон туда, на запад ехать, — махнул рукой начальник стражи, показывая направление. — С западного краю оно стоит, на пригорочке, там и двое наших волхвов обретаются.       — Благодарю, братец, — кивнула Всеслава.       Отряд поскакал на запад, где на заснеженном пригорке располагалось обнесённое бревенчатым частоколом капище с деревянными идолами. Также внутри ограды стояла жилая изба волхвов и деревянный храм с жертвенником, где и происходило служение.       Ворота были заперты, но изнутри доносился детский плач. Всеслава сжала зубы, взбугрив скулы желваками, и её лицо стало лицом воина со смертью в глазах — холодным, беспощадным и жёстким.       — Берём капище приступом, через частокол, — отрывисто приказала она.       Полетели вверх верёвки со стальными крюками, цепляясь за верх частокола; держась за них руками и шагая по бревенчатому ограждению ногами, воины взбирались на него и спрыгивали внутрь. Вскоре ворота открылись изнутри, и Всеслава с Радомилом въехали на капище.       На утоптанном снегу сидели три бедно одетых девочки — две постарше, лет пяти-шести, и одна совсем маленькая, лет трёх. Они были связаны все вместе одной верёвкой, и именно их плач доносился с капища. Всеслава, представив на их месте собственных сестрёнок, полыхнула ледяной яростью в глазах.       — Тащить сюда волхвов, — приказала она.       Воины нашли и выволокли двух служителей из храма, швырнули на снег перед княгиней. Та, глядя на них с седла, спросила с холодным негодованием:       — Что вы здесь творите, ублюдки? — И кивнула в сторону девочек.       Воины сорвали с волхвов их шапки с волчьими мордами. Оба служителя оказались изрядно плешивы; у одного борода была совсем жидкая, русая с проседью, второй был сед и имел один затянутый бельмом глаз.       — Так это... сиротки, — начал оправдываться седой с бельмом. — У них родители померли от хвори, и никому они теперь не нужны, всё равно эту зиму им не пережить... Помрут с голоду...       — Вам, подлецам, сказано было, что никаких жертв не будет, а вы втихаря детей таскаете?! — рявкнула Всеслава. — Пропишите-ка им по почкам да печени, братцы.       По её краткому, жёсткому кивку дружинники повалили волхвов на снег и крепко отходили их ногами. Удары их сапог попадали и в лицо, и седой волхв с бельмом вместе с кровью выплюнул зубные осколки.       — Хорош, — вскинула руку Всеслава. — Будет!       Избитых волхвов подняли и поставили на колени. Те хрипели, роняя на снег алую слюну из окровавленных ртов. Княгиня приказала осмотреть капище и храм с избой, и воины нашли за домом захоронение с частями расчленённых детских тел разной степени разложения: сверху — свежие останки, а на глубине — уже кости. В избе был обнаружен котёл со страшными следами людоедства. Всеслава подъехала, бросила взгляд в раскопанную яму, которая, судя по всему, заполнялась останками в течение длительного времени, и её верхняя губа дёрнулась, глаза блеснули лютой, морозной сталью.       — Это кто? — спросила она, подъехав к волхвам и показывая рукоятью плётки на побеленный известью идол с волчьей головой.       — Богиня наша... Маруша, — прохрипел русобородый волхв.       — А это? — Плеть княгини вскинулась, указывая на другого идола, с волчьей головой и козлиными рогами.       — Это... Ы-ы-ы... — Волхв скрипуче застонал, его избитое лицо страдальчески перекосилось, жилы на лбу вздулись от натуги.       — Кто, я спрашиваю?! — с хрипловато-стальным лязгом в голосе рявкнула Всеслава.       Но волхв только тужился до покраснения, хрипел и ронял кровавую слюну. Куда делась его с товарищем колдовская сила, дарованная зловещим хозяином? Почему не помогал им тёмный повелитель, не спасал их сейчас от погибели? Может, осерчал на них за то, что не смогли иголкой Чернаву одолеть, и она таки осталась жива? Вот и бросил их, предал в руки истязателей...       А может, владыка изначально не собирался исполнять свою часть сделки — давать защиту взамен на служение?! То есть, обманул их! Эта мысль горестно потрясла избитого волхва, и он застывшим взором уставился на деревянное изваяние хозяина. Обманул... Не защитил. Окровавленные губы беззвучно шевельнулись, и по их движению можно было угадать произносимые слова — «отец лжи». Но ни звука не смогло выдавить из себя кровоточащее нутро, только заплывшие багровыми струйками, фиолетовые и опухшие от ударов глаза смотрели на бесстрастного, неумолимого истукана в немом вопросе: «Как же так?» Предал! Они ему продались, а он предал... Увы, слишком поздно пришло горькое осознание, что служили они Великому Предателю, для которого собственные слуги — разменная монета, и чьи красочные и соблазнительные обещания — пустые слова, которым нельзя верить. А они поверили... И теперь расплачивались.       — Это ему вы детей в жертву приносите? — Всеслава кивнула воинам, и те снова принялись избивать служителя.       Она внимательно наблюдала за истязанием, следя, чтобы мерзавца не забили до смерти слишком рано. Сделав воинам знак остановиться, она перевела взгляд на второго волхва — пронзительно-стальной, не обещающий ему ничего хорошего.       — Говори, падаль: кто это?! Или с тобой будет то же самое!       Второй волхв давился, хрипел, кашлял, и его наконец вырвало на снег.       — Нет... имени, — проскрипел он.       — Угостите и его теми же щами, раз он их так просит, — кивнула Всеслава.       Второго волхва тоже обработали сапогами, но не до смерти. Княгиня приказала:       — Детей возьмите и вынесите с капища.       Трое дружинников подхватили девочек на руки и вышли с ними за ворота, а Всеслава, подъехав поближе к лежавшим на снегу волхвам, на которых уже живого места не осталось, сквозь зубы процедила:       — Вы и Чернавушкино нерождённое дитя своей иглой проклятой убили своему зверю безымянному на корм?       Те только корчились и хрипели. Всеслава сделала воинам знак, проведя рукой по шее, и этот всем понятный жест не мог быть истолкован превратно. На коленях волхвы держаться уже не могли, и их, уложив головами на деревянный чурбак, по очереди обезглавили. Тела и головы бросили в храме перед жертвенником.       Когда все выехали с капища, Всеслава сказала:       — Это место надо очистить огнём. Тут поклонялись зверю, питающемуся людской болью.       Вокруг деревянных идолов сложили большие кучи дров и сухого хвороста. Зажёгся факел, и два десятка воинов зарядили в свои луки обмотанные просмоленной пенькой стрелы. Сама княгиня тоже приготовила такую стрелу, и дружинник поднёс к ней огонь. Радомил последовал её примеру.       — Готовсь! — рыкнул стальной приказ княгини, натянувшей свой лук.       Луки воинов все как один поднялись и натянулись.       — Цельсь! — плетью хлестнул зимний воздух второй приказ.       Стрелы направились в сторону капища.       — Огонь! — И Всеслава первая выпустила горящую стрелу.       Следом за ней два десятка таких же стрел взлетели и вонзились в идолов, в дрова, в соломенные крыши храма и жилища волхвов. Через распахнутые ворота можно было увидеть, как вспыхивают и разгораются дрова, окутывая деревянные фигуры огнём, как занимается плотно уложенная солома на крышах... Отблески пламени отражались в ледяных глазах Всеславы, но теплее они от этого не становились.       Посадник Буйвид Остеевич сидел за обильно накрытым столом с гостями, когда в трапезную ворвался запыхавшийся стражник.       — Буйвид Остеевич... Капище горит! — выпалил он. — А сюда княгиня Всеслава Владилична с дружиной скачет!        Посадник, жевавший ножку жареного гуся, уронил её на скатерть. Гости тоже заволновались, то приподнимаясь со своих мест, то садясь — словом, за столом всем сразу стало не до угощений.       — Княгиня, — пробормотал посадник, торопясь прожевать и проглотить. — И чего она нагрянуть решила?.. Как снег на голову!       Не успел он произнести эти слова, как на лестнице загрохотала поступь множества ног. Стражник, только что докладывавший о тревожных событиях, прижался к дверному косяку, отодвинутый сильной рукой дружинника. Сначала в трапезную, топоча сапогами, вошли воины, а следом за ними неторопливым величавым шагом прошествовали двое в богатых шубах внакидку и в меховых шапках с хвостами.       Гериславльский посадник, ещё не знавший молодую государыню в лицо, переводил взгляд с одного знатного гостя на другого; оба были молоды, один носил небольшую светлую бородку, а подбородок и щёки второго отличались гладкостью, но вот глаза... Таких хлёстких и пронзительных глаз-клинков Буйвид Остеевич не видел ни у кого. Он вскочил на ноги и вышел из-за стола, отвесив поклон на всякий случай сразу обоим сановитым гостям.       — Пируешь, значит, собака? — негромко отчеканил гость с глазами-клинками. — А в это время у тебя сироты с голоду мрут!       Девичьей гладкостью сияло его лицо, да вот с далеко не девичьей силой обрушился на челюсть посадника его кулак. У того искры из глаз посыпались, он отшатнулся от удара и упал бы на пол, да вовремя подоспевшие гости, с которыми он пировал, его подхватили; обладатель стальных глаз между тем снял шапку с выбритой головы, на макушке которой росла небольшая светлая косица с проседью. Шагая вдоль богато и щедро уставленного кушаньями стола, он отщипнул кусочек мяса и отправил себе в рот; жуя, он продолжал оценивающе изучать изобилие яств, и ему приглянулась миска с горкой красной икры. Зачерпнув икру маленьким кусочком хлеба, он и ею угостился.       — Славно трапезничаешь, Буйвид Остеевич, со вкусом, — проговорил он, закончив жевать и поблёскивая жёстким ледком голубых глаз. — А ты не считал, сколько у тебя в городе сирот осталось после хвори? Скольким детям есть нечего? И сколько ребятишек не переживёт эту зиму, потому что их кормильцев недуг забрал? Не пробовал узнать?       Посадник, держась за челюсть, потирал больное место и с недоумением глядел на говорившего. В его голове совершенно не укладывалось странное сочетание не по-мужски высокого, холодно-стального голоса, длинных пушистых ресниц, гладкого молодого лица без признаков растительности, бритого черепа и пряди-косицы, обильно посеребрённой сединой. Глаза посадника опознавали эти ресницы как девичьи, а вот его челюсть с глазами не соглашалась: не могла столь сурово и увесисто бить женская рука — аж весь череп загудел и в ушах зазвенело.       — Что вытаращился на меня? — усмехнулся жёсткими губами обладатель богатырского удара. И обернулся к своему спутнику: — Радомил Драгутич, чего он зенки вылупил? Не знаешь?       — Да вестимо, чего, Всеслава Владилична, — ответил тот. — Прямо отсюда пытается сирот пересчитать. Видать, думает — чем шире глаза выпучит, тем лучше они сквозь стены видеть будут.       Посадник пробормотал с запинкой:       — Всеслава... Владилична?       — А ты думал, кто? — Княгиня подошла к месту во главе стола, на котором только что сидел хозяин, и опустилась на него.       По мановению её руки один из воинов наполнил для неё кубок из кувшина, стоявшего рядом, а княгиня плеснула в хмельной мёд немного напитка из маленькой фляжки у себя на поясе. Положив на ломтик хлеба кусочек слабосолёной красной рыбы, освобождённой от костей, откусила, следом отхлебнула из кубка. Прожевав, сказала:       — А ты знаешь, Буйвид Остеевич, что у тебя ещё под носом творится? Вернее, творилось, потому что я лично со своими ребятами только что положила этому конец. — Отложив надкушенный хлеб с рыбой, она пронзила посадника ледяными клинками глаз и рявкнула: — Волхвы сирот похищали и в жертву приносили! Знаешь, сколько косточек детских у них в яме закопано?! Да откуда тебе знать, ты же только пировать горазд... А угадай, что эти мерзавцы с сиротками делали? Жаль, капище полыхает уже, а то я бы тебя туда свозила и мордой ткнула в котёл, где у них мясо варилось...       Одного из гостей посадника от услышанного вырвало. Всё, что он только что с удовольствием поглощал за хлебосольным столом, выплеснулось на пол, а Всеслава бросила на него краткий холодный взгляд, после чего кивнула своим воинам. Те скрутили посадника, согнули и поставили на колени перед княгиней. Уши Буйвида Остеевича слышали женское имя «Всеслава Владилична», а вот его шея, на которой сзади серебрились коротенькие седые волоски, ощутила на себе очень жёсткую и сильную руку, которая нещадно сгребла его за загривок. Молодое гладкое лицо склонилось к нему, и он вблизи увидел жутковато-пристальные, морозные глаза с тёмными точками зрачков.       — Ты, подлец, должен был землю носом рыть и дознаваться, куда в твоём городе дети пропадают! — обдал его ледяными мурашками хрипловато-стальной рык. — А ты вместо этого рассиживаешься тут, икру жрёшь да мёд пьёшь! Тебя бы самого в тот котёл!       Посадник затрясся в бесслёзном рыдании:       — Прости... Прости, государыня Всеслава Владилична... Виноват я, виноват! Нет мне оправдания... Всё исправлю, всё сделаю, что прикажешь! Только не казни, только помилуй!       — Для сироток, чьи косточки в яме лежали, уже ничего не исправишь! — прорычала княгиня и с силой отшвырнула посадника.       Он ударился копчиком и сморщился, кряхтя и елозя по полу пятками. Его сытое брюшко туго обтягивал кафтан с кушаком, а унизанные перстнями руки пытались оттолкнуться и перевернуть его тело так, чтобы можно было подняться на четвереньки.       — Девчонок сюда давайте, — кивнула воинам княгиня.       Дружинники внесли в трапезную трёх сирот в бедной истрёпанной одежонке и лаптях; Всеслава им ласково улыбнулась и сказала:       — Садитесь, мои хорошие, за стол и кушайте всё, что вам приглянется. Ничего не бойтесь и никого не стесняйтесь. Кушайте досыта. Это всё — ваше, дяденька посадник ничего для вас не пожалеет, всё самое лучшее вам отдаст! Вы будете вкусно и сладко кушать, а он будет сухую корочку хлеба грызть и слезами своими запивать!       Девочки, усаженные за стол, пожирали роскошные кушанья голодными глазёнками и не знали, за что хвататься, к чему руки тянуть. Княгиня поднялась со своего места и стала заботливо пододвигать к ним пироги, ватрушки, мясо, рыбу.       — Вот, держите... Кушайте всё, чего душа пожелает и животик попросит!       Дети принялись жадно есть, откусывая по кусочку то от одного, то от другого кушанья: им хотелось всего и сразу. Посадник всё никак не мог перевернуться и был похож на жука, который опрокинулся на спинку и сучил лапками. Всеслава подошла к нему, окинула презрительным взглядом и поставила стройную ногу в сапоге ему на грудь, придавила к полу.       — Значит, слушай меня, старый хрыч... Если не хочешь в седых летах головы с позором лишиться, ты прямо сегодня начнёшь разыскивать и пересчитывать всех сирот и обездоленных, всех вдов и бедных стариков! Всех, по чьим семьям ударил недуг, ты разыщешь и перепишешь. Сирот ты пристроишь по семьям их соседей или тех, кто будет в состоянии их приютить, а вдов и неимущих стариков станешь кормить со своего стола! Понял?! С твоего собственного, старый ты сукин сын, стола! Сам голодай — а их накорми! И пока они не поедят, ты даже корки хлеба не трогай!       — Всё... Всё сделаю... Всё исполню, государыня! — пыхтел под её сапогом посадник.       Всеслава переместила ногу с его груди на горло, презрительно оскалилась.       — Тебя мой отец на эту должность посадил, чтобы ты дела в Гериславле в порядке держал и о люде городском заботился! А ты только и знаешь брюхо своё набивать!       — Виноват, государыня, — прохрипел посадник. Его лицо побагровело, на лбу вздулись жилы.       Всеслава убрала ногу и подмигнула девочкам, которые уминали за обе щеки великолепные яства и с любопытством поглядывали на седого дяденьку, который смешно валялся на полу кверху круглым брюшком, обтянутым блестящей тканью кафтана.       — Ладно, — проговорила княгиня, делая знак воинам, чтоб те подняли посадника. — Смотри мне, пень трухлявый! Только попробуй не исполнить моего наказа! Через две седмицы пришлю к тебе своих людей с проверкой, и ежели хоть что-то из указанного мной не будет выполняться — сниму голову с плеч долой!       Дружинники подхватили Буйвида Остеевича под руки, дёрнули кверху — и он очутился на ногах. Воины его отряхнули и похлопали по спине — мол, живи пока, дядя. А Всеслава, распоряжаясь в доме посадника, как в своём, устроила наевшихся до отвала девочек на тёплой печной лежанке — на пуховой перине да мягких подушках.       — Вот так, а теперь спите-почивайте, рыбки-мальки, — приговаривала она ласково, укрывая их одеялом. — Тут, в тепле, вам хорошо будет. Никто вас не прогонит, никто не обидит! Дяденька посадник вас кормить-поить станет, покуда не сыщет для вас дом, где вас добрые люди примут, как родных. А коли не найдётся такого дома, то у себя оставит и будет воспитывать, как своих внучек любимых! А ежели моя проверка через две седмицы не удостоверится, что у вас всё прекрасно, в Гериславле будет новый посадник!       Буйвид Остеевич, стоя в дверях, потирал помятое княжьим сапогом горло и покашливал. Он, конечно, прекрасно слышал слова, которые княгиня говорила как бы девочкам, но на самом деле обращала к нему. Ну и дочурка у Владилы Немировича выросла — покруче и пожёстче, чем покойный батюшка! Сурова, сурова молодая княгиня... А в том, что её слова — не пустые угрозы, неистовые льдинки её глаз обещали ему твёрдо и непреклонно.       Солнце между тем село и уже начинало темнеть; посмотреть на горящее капище собралась целая толпа народа. Полыхало хорошо, мощно, и на лицах гериславльцев лежал рыжеватый отблеск пламени. Вдоль толпы протянулась цепочка конных воинов, а за их спинами показался богато одетый вооружённый всадник в меховой шапке с волчьим хвостом.       — Народ Гериславля! — провозгласил он громко, приподнимаясь в стременах. — Сейчас вам своё слово скажет княгиня Всеслава Владилична! Внимайте ей!       Перед толпой показался ещё один всадник — в крытой красно-золотой парчой шубе с чёрным воротником и волчьей шапке с тремя хвостами. Пожар полыхал у него за спиной, поэтому лица его было толком не разглядеть. Городской люд переговаривался:       — Княгиня? А по одёже — как будто князь... Только без бороды вроде... Молодой ишшо, видать...       — Ну, коли княжий муж в шапке сказал — княгиня, значит, она и есть... Что он, врать станет? Где ты княгинь с бородой видал?       А всадник поднял руку, требуя внимания и тишины. Всё стихло.       — Люд гериславльский! — зазвенел стальной клинок звучного голоса. — Капище сие подлежало уничтожению, потому что на нём поклонялись страшному зверю, который питался вашей болью, вашей бедой! Зверь этот был с волчьей мордой и рогами. К богине Маруше он не имеет никакого отношения, но волхвы ему служили. Они похищали осиротевших детей и приносили их в жертву своему злому хозяину! Больше этих злодеев нет, они казнены по моему приказу. На этом месте нового капища воздвигать нельзя, оно осквернено. А теперь вам слово скажет ваш посадник, Буйвид Остеевич!       Посадник выехал вперёд и остановил коня, поклонился с седла обладательнице стального голоса, затем повернулся к народу. Но пожар успел осветить его левую щеку, полностью заплывшую обширным отёком; припухлость даже глаз снизу подпирала, и он выглядел прищуренным. Объём его лица увеличился неравномерно и односторонне, очертания выпирающей щеки просматривались даже при освещении огнём со спины.       — Дорогие мои, любимые жители города Гериславля! — воскликнул городской управитель торжественным, но слегка осипшим голосом. — Не так давно мы с вами пережили страшное бедствие — повальный мор, унесший жизни четверти всего люда гериславльского. Он и больше бы унёс, если бы не великая целительница Чернава Евтихиевна, которую к нам прислала государыня Всеслава Владилична! Увы, проклятый недуг сильно ударил по нам, принёс горе в семьи, обездолил многих из нас... У детей погибли родители, родители потеряли детушек своих, жёны овдовели, мужья лишились жён... Оправимся мы от этого удара не так скоро, как хотелось бы, но я клянусь сделать всё, чтобы жизнь наша вернулась в прежнее русло и наладилась как можно скорее! Мои люди уже разыскивают всех обездоленных этой бедой: всех сирот, всех вдов, оставшихся без кормильцев, всех стариков, лишившихся куска хлеба... Всем этим несчастным гериславльцам будет оказана всевозможная помощь! У бедных вдов и стариков будет хлеб, а сироты получат кров над головой и заботу добрых людей! Никто не останется брошенным в беде и забытым! Люд гериславльский! Ежели среди ваших соседей есть люди, которые нуждаются в помощи, пусть они приходят к городской управе! Никто оттуда не уйдёт обиженным и обделённым, для каждого найдётся доброе слово, кусок хлеба и прочее необходимое вспоможение. Всякого, кто нуждается, мы утешим и сделаем для него всё надлежащее. Я, люди добрые, уже и сам готовился приняться за все эти важные и нужные дела, да замешкался, каюсь... Что ж, посетившая наш город государыня Всеслава Владилична мудро указала на недостатки, которые надлежит исправить... — При этих словах посадник невольно тронул припухшую щёку. — И все они будут исправлены, обещаю вам!       Народ тем временем бубнил, шушукался:       — Чегой-то у Буйвида Остеича щёку разнесло? Зуб, что ли, разболелся?       — Может, и зуб... А может, и с чьим-то кулаком личность егойная встретилась.       — Думаешь, сама княгиня проучила? Да ну! Женщина ведь...       — Да ты на неё глянь! Такая по сусалам звезданёт — мало не покажется...       — И то верно... Суровая княгинюшка.       Из толпы кто-то выкрикнул:       — Даёшь голову на отсечение, Буйвид Остеевич? А то наобещать-то всякое можно...       Посадник откашлялся, потёр шею и ответил:       — Даю! Даю, люд гериславльский! Никаких сил и средств не пожалею — исполню всё, что сказал вам! Ну, а мудрые указания нашей государыни Всеславы Владиличны не дадут, так сказать, сбиться с верного пути.       И он опять откашлялся. Всеслава кивнула ему, а Радомил незаметно провёл пальцем себе по горлу. Посадник двинул плечами и размял шею, как бы удостоверяясь в крепком соединении головы с туловищем, и поклонился с седла.       

*

      

      Чернава, закутанная в пушистый шерстяной платок на плечах, заколотый драгоценной застёжкой, сидела за рукодельным столиком и перебирала сшитые ею детские вещи. Уже не понадобятся они, некому их надеть... Губы кудесницы были сжаты, брови — сдвинуты, а глаза мерцали сухой, бесслёзной болью.       Всеслава сказала: «Рожать, конечно», — и тягостный груз упал с души, разжалась незримая удавка слёз на горле и сердце, и настал тихий, грустноватый мир — и с собой, и с этим комочком новой жизни внутри. В самом деле, неважно, кто его отец, да и нет уже того на свете, а малыш — есть. И он ни в чём не виноват.       Увидев на рукодельном столике у Чернавы первую детскую распашонку, Всеслава одобрительно кивнула. Её губы оставались суровыми, но задумчивая улыбка сияла в глазах, а руки опустились на плечи кудесницы с тёплой тяжестью.       — Он будет наш, ягодка, — склонившись к уху Чернавы, шепнула возлюбленная.       И эти слова светлым комочком поселились у сердца кудесницы, согревая его и вселяя уверенность в будущем. Вперёд Чернава смотрела уже не с горечью и опустошением в душе, а со спокойным, жизнелюбивым мироощущением. «Наш», — тепло ёкало что-то внутри.       Провожая Чернаву в Гериславль, Всеслава положила ей в корзинку с дорожными припасами вишню в меду, и сердце от этой заботы нежно таяло. «Если тянет на сладкое — будет девочка, если на солёное — мальчик. Значит, дочку носишь», — так сказала Всеслава однажды. И заботилась о том, чтобы у Чернавы всегда было в доступе и в изобилии её любимое кисловато-сладкое лакомство.       А теперь уже никого не будет — ни девочки, ни мальчика. Проклятая игла оборвала эту жизнь, не дав ей появиться на свет. Теперь пальцы Чернавы перебирали и гладили распашонки, сворачивали и разворачивали их... В печку их бросить у неё рука не поднялась, и они рвали ей душу напоминанием о том, чего уже не будет.       Слёз больше не осталось: она откричала, отплакала, и что-то в ней сломалось, надорвалось. Так, как она тогда выла на окровавленной подстилке, ей уже никогда не выть — не получится. Что-то непоправимо затихло в ней.       А когда она проснулась в тот солнечный зимний день после ночного бурана, её взгляд упал на лавку: там лежала шапка Всеславы, и три волчьих хвоста свисали с края. Чернава села в постели, словно незримой силой подброшенная... Они вернулись! Вернулись, родимые! Она чуть в одной нижней сорочке не бросилась искать их, да её поймала Здерада:       — Тихо, тихо, дитятко... Куда ты? Всеславушка с Радомилом в баньку пошли.       — Они... дома? — всхлипнула кудесница.       — Дома, доченька, — ласково кивнула княгиня-мать. — Напарятся всласть, прогреются как следует и придут к тебе.       И Чернава ждала, когда они придут — то плакала, то улыбалась. Первой пришла Всеслава, осторожно приоткрыв дверь опочивальни и просунув голову, и её глаза сразу ласково засияли.       — Проснулась уже, Чернавушка?       Чернава протянула к ней руки, и Всеслава быстро подошла, села на край постели и сгребла кудесницу в объятия. От неё пахло липовым мочалом и чистой рубашкой, щёки разрумянились после парилки, и Чернава стискивала её неистовыми ответными объятиями, лишь подрагивая с увлажнившимися глазами: в голос плакать она уже не могла, надорвав себе душу тем страшным воем.       — Всеславушка... Как же ты без рубашки была? — всхлипнула она.       — Ничего, ничего, ягодка, — тепло дышала ей на ухо Всеслава. — Обошлась, справилась. Тебя надо было сберечь... Раньше-то твоя любовь меня берегла, а теперь наоборот: моя — тебя.       На самом деле Чернава вышила для Всеславы две защитных рубашки, но первая куда-то девалась. Всеслава, надев вторую, с вороньими перьями, с тех пор так и не вылезала из неё; той не требовалась даже стирка, благодаря волшбе вышивки она всегда оставалась свежей, да и телу под собой помогала оставаться чистым, что Всеслава особенно оценила во время службы в городской рати. А первая как в воду канула: то ли матушка Здерада её прибрала так далеко, что теперь вспомнить не могла, то ли сама владелица засунула незнамо куда.       — Надень её снова, — прошептала Чернава.       — Непременно, моя горлинка, — пообещала Всеслава.       Они помолчали, сжимая друг друга в объятиях, а потом кудесница сказала:       — Вы к Марушиному камню ездили, я знаю. Я слышала эти слова: «Желание не может быть отменено».       — Да, ягодка. К нему. — Всеслава вжалась губами в ухо Чернавы, пощекотала дыханием.       Чернава взяла возлюбленную за плечи и заглянула ей в лицо.       — И чем ты должна будешь заплатить за моё спасение? Желания-то не даром исполняются... Мне тогда сказали, что я заплачу за счастье болью, и мне кажется, сейчас это она и была — та самая боль. А ты? Тебе что белая волчица сказала?       Всеслава на миг опустила ресницы, потом вскинула задумчиво-ласковый взгляд.       — Не думай об этом, голубка, — сказала она. — Главное — ты жива и здорова.       Только сейчас Чернава увидела седину в пряди её волос, и нутро похолодело.       — Скажи мне, Всеславушка... Это... что-то страшное? — с ужасом и слезами прошептала она.       — Нет, моя милая, нет. — Губы возлюбленной нежно прильнули поцелуем к дрогнувшим губам кудесницы. — Ничего страшного нет. Не бойся, радость моя.       — А это что?! — Чернава коснулась косицы, в русое золото которой вплетались серебряные нити.       — Ну, у тебя ведь тоже есть, — улыбнулась Всеслава. — А я чем хуже? Тоже вот теперь буду щеголять... — Её ладонь легла на опустевшее чрево кудесницы, глаза стали серьёзными и нежными. — Не плачь, горлинка. Ты родишь ещё. Обязательно.       Губы кудесницы растерянно дрожали множеством вопросов: «Как? Когда? От кого? Сколько?» Они только потрясённо трепетали на её устах, но не срывались, и Всеслава поймала, приласкала их новым поцелуем.       — Они будут наши, ягодка, — сказала она, до сладко-горьких мурашек окутывая Чернаву нежностью взгляда. — По-настоящему наши, твои и мои. Для белой волчицы нет ничего невозможного.       — Они? Их будет... много? — Кудесница смотрела потрясёнными, широко распахнутыми глазами, в которых стояли мерцающие слёзы.       Всеслава с мягким смешком смахнула с её ресниц солёные капельки, нежно чмокнула её в нос.       — Сколько захочешь, голубка.       Чернава застыла, не в силах выговорить огромный и самый главный, не вмещающийся в душу и сердце вопрос «КАК?!» (тут княжна Косана с Веснянкой посмеялись бы — «Дочь Огуни. Дорогой правды», глава 16). Да, у Всеславы внутри было посеянное кудесницей колдовское семечко сияющего ростка, способного превращаться в сладко вонзающийся кинжал и затем в невероятное древо любви, но ведь оно не имело оплодотворяющей силы. Чернава терялась в догадках, не представляя себе, каким образом такое чудо могло стать возможным. А тем временем в опочивальню осторожно заглянул Радомил — тоже румяный после бани. Он был молчалив и задумчив, и в его глазах Чернава тоже улавливала отголоски встречи с белой волчицей.       — Вижу, Чернаве Евтихиевне уже лучше, — проговорил он со сдержанной улыбкой.       — Да, братишка, она, можно сказать, уже поправилась, — ответила ему Всеслава. — Иди сюда. Чего на пороге мнёшься?       Она протянула к названному брату руку, и тот неуверенно подошёл. А Всеслава, уступая ему место, встала и сказала со смешком:       — Обними её, разрешаю.       Снова сердце Чернавы тронуло эхо того холодного рассвета с росой и алеющими, как утренняя заря, яблоками в саду. Её нежность к Радомилу такой и была — светлой, тихой и грустноватой, с налётом осенней усталости. Её руки обвили его шею, а он осторожно заскользил ладонями по её спине, не решаясь сжать крепко. Всё, что смогла выговорить кудесница сквозь горько-солоновато-сладкий ком в горле, было:       — Благодарю вас, мои родные...       Одной рукой обнимая Радомила, вторую она протянула Всеславе, и та крепко сжала её пальцы. Их любовь окутывала Чернаву, и она, роняя слезинки, улыбалась им с горьковатой нежностью.       Но пока она не понимала, не знала ответа на вопрос «как?», новые дети, да ещё и её с Всеславой общие, оставались лишь туманным обещанием, далёкой и зыбкой мечтой, неуловимым призраком будущего, а боль нынешней утраты — вот она, здесь, в настоящем. И распашонки на столике терзали сердце, стоило только бросить на них взгляд, и оно стонало, ныло и сочилось кровью. Горло утратило голос и не могло кричать, но тот вой остался у неё внутри, торчал в её душе ледышкой с острыми краями.       Сегодня у Чернавы был выходной. Устраивать себе дни отдыха хотя бы раз в седмицу её упросила Всеслава, хотя у кудесницы не всегда получалось совсем избегать работы. Неотложные случаи никто не отменял, Чернава не могла бросить на произвол судьбы больного, которому без целительской помощи грозила гибель. Но после борьбы с недугом в Гериславле она взяла на вооружение приём, дающий ей дополнительные пары рук: повязав слуге-травнику Будише на запястье колдовскую ниточку, она соединила её голубой стрункой со своим внутренним источником исцеляющей силы. Теперь этот щуплый мужичок с тихим голосом и добрыми глазами мог полноценно заменять её и вести приём хворых; ещё троих подходящих для такой работы слуг Чернава приспособила ездить по вызовам, а роды принимать поручила служанке Малуше. Малуша была тётушкой около сорока пяти лет с добрым и веснушчатым, круглым лицом, и у рожениц она вызывала доверие, тогда как мужчину-лекаря они вряд ли подпустили бы к себе. Вскоре Малуша взяла себе двух помощниц, Милену и Ивушку, попросив Чернаву и их снабдить чудо-ниточками.       Теперь, когда они врачевали в лечебнице в восемь пар рук, кудеснице стало полегче, и дни отдыха она вполне могла себе иногда позволить. Ранний зимний закат озарял заснеженный сад янтарно-розовыми лучами, в печке потрескивал огонь, а Всеслава с Радомилом были в отъезде: взяв с собой отряд воинов, они отправились в Гериславль. Миновало две с половиной седмицы после возвращения Чернавы оттуда; княгиня сказала, что хочет проверить, как там дела после отступления страшного недуга, но кудесница чувствовала сердцем, что та едет не только ради этого. Лютая, морозная сталь блестела во взгляде Всеславы, воин со смертью в глазах снова проступал в её облике, заставляя Чернаву холодеть. Но она не могла остановить жутковатого витязя, да и не чувствовала, что его стоило останавливать. Распашоночки лежали на её горько простёртых на рукодельном столике руках и взывали к воздаянию; ощутив на себе взгляд, Чернава обернулась и увидела вместо Всеславы воина со смертельным льдом в глазах. Он смотрел на кудесницу с распашонками на руках, и нутро Чернавы каменело: это свершится, он это сделает. Не стоило даже пытаться ему препятствовать.       Даже приближаться к этому витязю было очень страшно — всё равно что насадиться грудью на ледяной клинок, но Чернава это сделала. Отряд дружинников был готов к отъезду, а витязь с мертвенной зимой во взгляде смотрел на её окна — ждал, что она выйдет проводить его. И кудесница не могла к нему не выйти.       Она остановилась на крыльце, кутаясь в шубу на плечах, а воин был уже в седле. Между ними перекинулся звенящий льдистый мостик взгляда, мороз пробирался Чернаве под шубу и сковывал своей мертвящей хваткой её грудь. Шуба от этого холода не спасала, как кудесница ни куталась. Она медленно спустилась по ступенькам и подошла к воину, глядя на него снизу вверх. Он не сошёл к ней с седла, оставаясь на расстоянии — щадил её чувства, видя, что она боится его и не сможет обнять. Но Чернава всё же попыталась теплом своего сердца пробиться сквозь стылый панцирь — коснулась ладонью голенища сапога, и витязь ответил ей на это, склонившись с седла и поцеловав её руку.       Радомил... А что Радомил? Он, верный соратник и названный брат, сопровождал свою государыню и тоже выглядел суровее обычного, хотя и не обдавал Чернаву столь жутким морозом во взгляде. Она вскинула на него влажные глаза, и он стиснул зубы. Его взгляд говорил: «Эта влага в твоих глазах не должна остаться безнаказанной для виновных». Чернава подошла и к нему, и он последовал примеру государыни — склонился с седла и крепко вжался губами в пальцы кудесницы. Но и пожатие его руки, и поцелуй были горячее и дольше, чем у витязя с мертвенно-зимними глазами. Он не умел быть таким холодным и жутким, сквозь внешнюю суровость жар его сердца неизбежно прорывался к Чернаве в ответ на её горьковато-влажный взор. Уезжая, Всеслава не обернулась, а он обернулся.       Таким было их прощание перед отъездом. После него кудесница долго сидела у жарко пылавшей печки, но не могла согреться. Теперь она поняла вечно зябнущую матушку Здераду.       Сейчас печка снова топилась и снова лежали распашонки на её руках, а во дворе началось какое-то движение и оживление. Чернава встала и приоткрыла окно, хотя оно выходило в сад, а передний двор с главным крыльцом был из него почти не виден. Отряд дружинников... Кони, кольчуги, бряцанье оружия... Сердце ёкнуло и заколотилось: они вернулись.       Кудесница хотела выскочить им навстречу, но застыла на пороге покоев: а кого она сейчас увидит — Всеславу или всё того же жуткого витязя? От этого зависело многое в этой встрече... Наткнётся ли снова сердце на ледяной панцирь, вспорет ли её душу лютой сталью взгляд? Нужно ли ей внутренне съёживаться и бояться встретиться глазами?       — Дитятко, они приехали! Пойдём, пойдём их встречать!       Это матушка Здерада радовалась и суетилась, заслышав звуки прибытия отряда. Она сама накинула шубу и Чернаву закутала, и той пришлось идти вместе с ней, хотя в душе она хотела бы остаться там, у печки и с распашонками на столике. Ей боязно и горько было идти туда, на мороз, к чужим и страшным ледяным глазам.       Знакомая волчья шапка с тремя хвостами, красно-золотая шуба... Чернава осталась стоять на крыльце, а матушка Здерада заспешила вниз по ступенькам, протягивая руки к дочери и названному сыну:       — Детушки!       Кудесница не могла заставить себя смотреть на них и блуждала взглядом по левой стороне двора. Княжьи мужи, в отсутствие княгини собиравшиеся во дворце каждый день для поддержания государственных дел в порядке, тоже все вышли навстречу государыне, и Чернава надеялась спрятаться за их спинами. Было бы лучше, если бы они забрали внимание княгини на себя, чтобы она занялась разговором с ними, а кудесницу не заметила... Впрочем, глупо было надеяться на это: обнявшись с матушкой и кратко перемолвившись с приближёнными несколькими словами, княгиня устремила взгляд вверх, на крыльцо. Чернава стояла, чуть отвернув в сторону лицо и обливаясь волнами жгуче-морозного холода.       Шаги... Фигура в волчьей шапке и красно-золотой шубе приближалась, поднимаясь по ступенькам, и наконец остановилась перед Чернавой. Пальцы кудесницы стиснуло крепкое пожатие, а щеки тепло коснулся негромкий голос:       — Ягодка... Посмотри на меня.       Съёжившееся сердце наполнилось жаром и разжалось: только Всеслава называла её так, жуткий витязь этого нежного слова не произносил. На неё смотрели глаза Всеславы — суровые, серьёзные, но не ледяные, не страшные. С тихим, дрожащим выдохом Чернава сникла к ней на грудь, а колени подкашивались то ли от слабости, то ли от облегчения.       — Я с тобой, родная... С тобой, — проговорила Всеслава, сгребая её в крепкие объятия.       Они не сразу смогли встретиться наедине. Княгине нужно было поговорить с приближёнными, обсудить дела, а потом прогреться в парилке: ехать-то пришлось по крепкому морозу. Матушка Здерада уже отдала распоряжение приготовить баню. Ускользнув обратно в свои покои, Чернава свернула распашонки и сложила их в корзинку, накинув сверху вышитый платок.       Солнце село, заснеженный сад спал за окном в синих сумерках. На рукодельном столике мерцал масляный светоч, а в печке дышали голубовато-малиновым огнём дотлевающие угольки. Услышав тихий скрип двери и шаги, Чернава не сразу обернулась от окна, только чуть повернула голову к плечу. Шаги приблизились, и на укутанные шерстяным платком плечи кудесницы легли руки... Их горячую силу и сладкую тяжесть Чернава знала и любила, от неё внутри всё сжималось в щемящем, жарком, томительно-нежном отклике на грани стона, на грани сладострастного выдоха. И у неё вырвался этот выдох, долетев, должно быть, до холодного окна.       — Ягодка моя, — коснулось её уха горячее дыхание.       Чернава всё ещё не оборачивалась, наслаждаясь этими объятиями сзади и жаром губ Всеславы, щекотавших ей шею. Её голова немного откинулась, ресницы трепетали. Не утерпев, возлюбленная сама развернула её к себе лицом и приникла к губам. Руки кудесницы цепко обвились, ладошка скользнула на затылок, свежевыбритый после бани.       Вынырнув из поцелуя, она уткнулась лбом в лоб Всеславы. Её взгляд скосился в сторону корзинки на столике, и та, уловив его направление, выпустила Чернаву из объятий. Подойдя и откинув вышитый платок, заглянула внутрь, и её брови сдвинулись. Нет, она не превращалась в жуткого витязя, но её взгляд посуровел. Чернава не решалась расспрашивать о поездке в Гериславль, ей даже мысленно было страшно прикасаться к тому, что там произошло, но Всеслава сказала сама:       — Они казнены, горлинка. Не только за твою пролитую кровь и за погубленное дитя, но и за кровь множества детей-сирот, которых они приносили в жертву своему хозяину. Я тебя, пожалуй, избавлю от подробностей того, что эти мерзавцы творили... Но занимались они этим уже давно, с самого своего появления в Гериславле. А посадник, стервец, даже в ус не дул... У него в городе детей похищали, а он знай себе жрал в три горла. Ничего, он у меня тоже получил... мудрое наставление. — Всеслава чуть скривила губы в подобии усмешки.       Чернаву вдруг обдало эхом гула чудовищного пламени из пасти зверя... Она увидела волхвов на покрытом красными пятнами снегу, с окровавленными ртами, и множество ног, наносящих им удары. Связанные плачущие девочки, яма с останками... Маленький детский череп. И закопчённый, покрытый слоем жира котёл, в котором...       Потеряв ощущение пола под ногами, Чернава очнулась в объятиях Всеславы.       — Горлинка...       Цепляясь за её плечи, кудесница тяжело и отрывисто дышала. Страшные картины были навязчивыми, просто так не отмахнёшься, и её желудок подпрыгивал в рвотных позывах.       — Ну, ну, ягодка...       Всеслава опустила её на постель, разула, присела рядом. Её глаза сурово мерцали, брови были сведены, а руки крепко сжимали похолодевшие пальцы Чернавы.       — Он и моё дитятко сожрал, — глухо, хрипло шевельнулись губы кудесницы. — И кровь мою выпил... Он меня высосал, как паук муху...       — Не успел, моя родная, не успел, — склонившись и касаясь её уст своими, шепнула Всеслава. — Мы с Радомилом ему не позволили.       Ужас и боль понемногу отступали, прогоняемые лаской губ и нежностью объятий Всеславы, Чернава уткнулась в её плечо и оплела цепкими вьюнками рук.       — Всеславушка... Останься сегодня у меня, — прошептала она. — Мне так холодно одной, я не могу согреться, совсем как матушка Здерада...       — Да, моя сладкая ягодка... Как прикажешь, — ответила Всеслава жарким шёпотом и возросшей силой объятий.       У неё были свои княжеские покои и опочивальня, где она могла отдыхать одна, а могла и ночевать у Чернавы. Может быть, во дворце и замечали, что княгиня посещает спальню кудесницы и остаётся там до утра, но кто теперь мог посметь её судить? Её уважали, её побаивались и даже за спиной не решались шушукаться, а Чернава заработала себе уже такой всеобщий почёт и славу, что была выше любых сплетен. На её счету были тысячи спасённых жизней, тысячи исцелённых людей. Её любили и боготворили.       Впрочем, ни Всеслава, ни сама кудесница не догадывались ещё об одном свойстве своих колец: они не только хранили нерушимыми связавшие их узы, но и защищали своих носительниц от чужих любопытных взглядов, сплетен и досужих домыслов. Даже если кто-то видел княгиню, выходившую утром из опочивальни Чернавы, ему просто в голову не приходило пускаться в определённого рода догадки. Вокруг них словно воздвигся незримый щит, о который разбивались подобные мысли. К примеру, Радомил проявил удивительную несообразительность, даже прекрасно слыша доносившиеся из бани стоны, по которым любой дурак догадался бы, что там занимаются кое-чем поприятнее хлестания друг друга веничками. Это не он был таким тупицей, это так работали кольца.       Кинжал и ножны воссоединились спустя месяц воздержания: сначала Чернава боролась с недугом в Гериславле, а затем Всеслава берегла её после страшного кровотечения. Её кровопотеря была однозначно смертельной, но она выжила благодаря Марушиному камню; впрочем, ещё какое-то время кудесница ощущала, что внутри у неё не всё благополучно. Камень вроде бы и спас ей жизнь, но исцелил как будто не совсем до конца. Её одолевала слабость и утомляемость, иногда ныл низ живота, выделялась коричневатая слизь. Всё это заставляло их с Всеславой временить с близостью. Полностью здоровой и восстановившейся Чернава ощутила себя лишь несколько дней тому назад.       Истосковавшийся, изголодавшийся по ней кинжал вонзился так, что у кудесницы вырвался глубокий и грудной, сладостно-нежный стон. Песня сияющего древа любви переливалась и звенела узором на их коже, пальцы играли на этих струнах-завитках, а сердца слились в одно целое, сплетённые, проросшие друг в друга светлыми корешками.       И они лежали с соединёнными сердцами, отдыхая после вспышки, и это было даже пронзительнее, нежнее и слаще, чем сливаться ниже пояса. Обычно сияющая перемычка между ними не сразу исчезала, и они какое-то время ещё наслаждались отголосками, затихающим эхом произошедшего между ними чуда, но сегодня дольше всех продержались световые узоры вокруг их сердец. Ниже пояса уже всё погасло, а эти мерцающие нити всё держали их соединёнными. Разорвать их насильственно было бы преступно, и они просто позволяли сердечным узорам потихоньку растаять самим. Сплетённые в объятиях, они лежали лицом к лицу, с неразрывно слившимися в медленной, сладко-тягучей взаимной ласке устами. Всеслава оторвала губы лишь для того, чтобы с тихим смешком заметить:       — Надо же, как сплелись-то между собой сердечки... И расставаться не хотят.       — И пусть не расстаются, — прошептала Чернава и снова потянулась к ней.       Всеслава с наслаждением восстановила слияние их губ, перед этим лишь шепнув:       — Губки-вишенки... Люблю их...       И больше никакие слова не прерывали эту взаимную нежность, нескончаемо долгую, неторопливую. Лишь иногда Чернаву щекотала изнутри озорная золотистая пушинка тихого смешка, но он всякий раз тонул в глубине поцелуя: Всеслава его неизменно и властно ловила, и наружу прорывался только тоненький писк кудесницы. Княгиня полностью и бесповоротно завладела её губами, а она охотно их отдавала, жмурясь от наслаждения. Её мягкий вишнёвый рот совсем утонул в ненасытно пьющих поцелуй губах Всеславы, настойчивых и неотступных, ласковых, жадных, страстных, а она сама растворилась в этом слиянии до самозабвения. Не прервался этот поцелуй и тогда, когда Чернава ощутила в себе овладевающие пальцы княгини — она только застонала и двинула бёдрами. Горячий комочек в ней опять вспыхнул и устремился навстречу им, таким ласковым и умелым, игривым и понимающим его желания, читающим его мысли. Они медленно забавлялись с ним, доводя его до острой раскалённой страсти, но потом чуть-чуть отступали, чтобы в следующий миг он сам рванулся к ним. Он негодовал и не желал с ними расставаться, а они творили возмутительное и сладкое озорство. А когда пальцы самым вероломным образом его покинули, он уже был готов расплакаться от отчаяния, но тут в него вонзился раскалённый сияющий кинжал, снова готовый к бою. И комочек просто ахнул и взорвался, раскрываясь цветком о тысяче лепестков, а растущий ствол древа любви утонул в его влажной серединке. Пророс он внутрь мгновенно и крепко, раскинул ветви мерцающих узоров; переворот — и Чернава оказалась сидящей на нём, а пальцы Всеславы зазвенели струнками сияющих завитков на её коже. Они ласкали её втянувшийся живот, а кудесница откидывала голову и прогибала спину, двигаясь изящной наездницей и окутывая сияющий ствол древа собой. Он вспыхивал и пел внутри неё, а мерцание распространялось даже по её откинутым назад распущенным волосам, и они превращались в звёздно-переливчатый плащ. Восхищённые и влюблённые руки Всеславы ласкали его, зарываясь в его текучие шёлковые струйки пальцами, и на лице кудесницы отражались сладкие вспышки от этих прикосновений.       Древо заполнило сиянием весь мир, и они растворились в нём, став двумя капельками в могучем потоке. Ласковыми волнами их тихонько смыло обратно на постель, прибив их к берегу, будто два упавших на воду лепестка. Все слова были лишними, и они молча любовались друг другом во взаимных объятиях. Сердца опять не желали расставаться, и Чернава с княгиней так и заснули соединёнными, а тихое мерцание узоров ещё долго озаряло опочивальню, постепенно становясь всё слабее. Когда оно совсем угасло, во мраке слышалось только тихое и медленное, сонное дыхание.