Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Солнце щекотными лучиками-иголочками пробивалось сквозь крону дуба на зелёном пригорке, ветер колыхал листву, но она шевелилась безмолвно, без шелеста. Шелковый ковёр травы ласкался к ногам Чернавы, а перед нею на ладони Радомила мерцало знакомое и родное кольцо с филигранным узором. Кудесница, охваченная горестным недоумением, не могла понять, почему он протягивал его ей. Где родная и любимая рука, на которой оно должно быть надето? Почему оно не надето, почему лежит на ладони Радомила? Она пыталась разжать губы, чтобы задать эти вопросы ему, но горло онемело от горя...       Она проснулась с криком и села в постели. Всеславы рядом не было, она поднялась раньше и уже покинула её опочивальню. Чернава долго сидела в страшном и горьком окаменении, а её рука с кольцом лежала на одеяле. Она впилась в него взглядом, а губы шевелились беззвучно: «Нет, нет...»       Сейчас никого не было рядом, чтобы сказать ей: «Сны — чепуха, не верь им». Радомил тогда сказал так, а потом Выйбор Карашаевич опустил на деревянный стол в шатре Любомира с торчащим в груди обломком древка стрелы. Той самой стрелы, которую Чернава видела во сне.       Душа помертвела посреди тёплого летнего утра, и не радовал птичий гомон в саду, не вызывала улыбку беготня Волюшки по садовым дорожкам. Юный княжич размахивал деревянным мечом и рубил воображаемых кангелов.       Прошло полтора года с того зимнего заката, в лучах которого Чернава встречала Всеславу из Гериславля; молодая княгиня правила в Черноозёрской земле волевой, даже порой жёсткой рукой и была очень требовательной к своим подданным, особенно доставалось от неё посадникам в городах, если Всеслава Владилична обнаруживала там какой-то непорядок. Гериславль стал лишь началом, государыня объехала все города своей земли и выявила немало творящихся там безобразий и неустроенности. Она не стеснялась бить морды провинившимся и проворовавшимся городским управителям, многие из них испытали на своей шкуре тяжесть княжеской руки. Однако, прежде чем принимать более суровые карательные меры, она всегда сперва давала им время и возможность исправиться. Если через некоторый оговорённый срок княжеские проверяющие не находили в городе изменений в лучшую сторону и работы по исправлению указанных княгиней недостатков, посадника подвергали позорному наказанию кнутами на городской площади, после чего изгоняли с должности. Нового главу города Всеслава назначала сама, обязательно сурово предупреждая: «Видел, братец, что с твоим предшественником стало? Если не хочешь того же и себе, трудись, сукин сын! Трудись усердно! И не воруй!» Обычно такого предупреждения хватало.       Казнила она всего одного городского управителя, который был уличён в растлении совсем юных девочек, не достигших тогдашнего законного возраста невесты — двенадцати лет. Водились за ним и прочие грехи: казнокрадство, взяточничество, пренебрежение своими служебными обязанностями. В его городе царил разгул воров и разбойников, которых если и ловили, то за взятку отпускали. Заставить такого прожжённого злодея встать на путь исправления было попросту невозможно, ему Всеслава даже шанса давать не стала.       Также вела она работу по усилению оборонных рубежей, приказав строить новые крепости и набирать туда воинов. Желая повысить грамотность людей, она велела открывать в городах школы, но не только для детей вельмож и дружинников — для простого народа тоже.       Сама Чернава продолжала заниматься врачеванием. В свою лечебницу вдобавок к уже трудившимся там семи помощникам она набрала ещё десять, которые ей очень пригодились для борьбы с новой вспышкой недуга в Черноозёрске, случившейся осенью. Также Всеслава выделила ей восемь десятков воинов, ставших для кудесницы дополнительными руками, и хворь была побеждена. Выезжала Чернава и в другие города, откуда приходили вести об опасных болезнях. У неё накопился богатый опыт по остановке моровых поветрий, и однажды её позвали в сам Зимград, где разгулялась чёрная зараза, завезённая, по-видимому, купцами. Для такого крупного города, как столица Воронецкой земли, ей потребовались две сотни дополнительных рук; половину она взяла с собой, вторую половину набрала прямо на месте из воинов князя Своймира. Её внутренний источник целительной силы выдержал даже такой серьёзный вызов — Чернава сильно уставала, но справилась.       Всякий раз, вступая в борьбу с опасными смертоносными хворями, кудесница понимала, в чью область вторгается, кого лишает пищи. Безымянный зверь, конечно, пытался её устранить, действуя через волхвов, но Чернава научилась отражать его нападки. Несколько служителей поплатились за это своими жизнями: им прилетала обратно отражённая Чернавой чародейская атака. Она обнаруживала, что способность к некоторым колдовским действиям стала к ней возвращаться: к примеру, она снова могла делать волшебную пряжу, двигать предметы, не касаясь их руками; изготавливать волшебные светильники, которым не требовалось топливо; создавать разнообразные снадобья на основе волшбы, как и раньше. «Второе сердце» в груди тепло ёкало и подсказывало: «Твоя сила созревает в тебе. Все те способности, что были тебе дарованы волшебным обручьем, подарком князя Ворона, на самом деле прятались в тебе самой, а оно их только усиливало, из крошечных делая большими. А теперь они и без обручья стали могучими».       Во время целительской работы в Зимграде опять произошло то, что так удручало кудесницу: жертвой чар «страшной женщины» Чернавы Евтихиевны пал сам великий князь Воронецкий. За полгода до этого он овдовел, но пока не был уверен, станет ли искать себе новую супругу. Чернаве приходилось согласовывать свои действия с ним и обращаться по различным вопросам; они довольно часто виделись, а к концу её пребывания в стольном городе Своймир объявил кудеснице о своих чувствах. По его словам, доселе он не встречал столь прекрасной женщины и удивительной врачевательницы, потрясён силой её целительного дара и самоотверженностью её служения на своей врачебной стезе. Хоть и не была Чернава княжеского рода, но владыка не считал это препятствием для их соединения узами брака.       Кудесница вынуждена была учтиво отказать ему и предупредить, что от нежеланных ухаживаний её предохраняет могучая колдовская сила, и всякий, кто попытается этим пренебречь, навлечёт на себя целую череду несчастий. Влюблённый князь, недооценив серьёзность её предупреждения, тут же сделал то, от чего она его и предостерегала — попытался её задержать в Зимграде, не позволяя ей выехать домой. И сразу же испытал на себе действие оберегающей Чернаву силы: с ним случился сердечный приступ, и целительницу немедленно к нему позвали. Кудесница его, конечно, спасла, но при этом сказала:       — Вот видишь, Своймир Велиславич! Я предупреждала — ты не внял. Лучше тебе выпустить меня подобру-поздорову и не испытывать свою судьбу. Если будешь чинить мне дальнейшие препятствия, может случиться беда похуже этой.       Призадумался великий князь и решил-таки не пытаться выяснять, какая беда может последовать за уже случившейся: не настолько он был любопытен. Жаль ему было, конечно, терять полюбившуюся женщину, но с кудесницами шутки плохи, он это уже понял.       А сейчас, выбравшись из своего горестного окаменения, Чернава поднялась с постели и смотрела, как Волюшка бегает в саду, а с ним носятся младшие дети знатных княжьих мужей. Пока мальчишки только играли в князя и его дружину, но кто знает — может быть, спустя много лет они действительно станут сражаться бок о бок, защищая родную землю от врага?       Долго заспалась она сегодня, поздно встала... В лечебнице, конечно, уже шла работа, помощники справлялись и без неё, и кудесница могла себе позволить прийти на служебное место несколько позднее своих сотрудников. Лечебница расширилась, и для неё возвели отдельную вместительную постройку неподалёку от княжеского дворца; Чернава сама начертила её, изобразив, где какие помещения должны быть. Состояла лечебница из трёх этажей, на первом принимались вызовы на дом, а люди ждали своей очереди на лечение, сидя на удобных лавках со спинками. Было также отделение, куда доставляли тяжёлых больных или людей, получивших опасное увечье. Также в лечебнице имелось отделение для беременных женщин и рожениц, а также детское отделение. В каждом из отделений трудились свои целители — помощники кудесницы. Травник Будиша не только по-прежнему принимал вызовы на дом, но теперь ещё и заведовал складом изготовленных Чернавой целебных снадобий на основе волшбы, отпуская людям лекарственные средства — мази, наружные и внутренние снадобья, капли и масла. Он подробно объяснял, как средствами пользоваться, чтобы никто ничего не перепутал: наружное не съел и не выпил, а внутреннее не намазал на себя.       Чернава теперь уже сама не ездила по вызовам, а хворых принимала только по утрам. Она руководила работой лечебницы — была главной целительницей. Немало времени у неё занимало изготовление снадобий и пополнение склада лекарств. Она создавала целительные зелья разного назначения: от грудных болезней, от хворей, гнездящихся в животе, от кожных и иных немощей. Помощников она себе подобрала толковых — не кого попало, а людей с особой склонностью и желанием оказывать помощь страждущим.       Кудесница оделась, перекусила чашкой простокваши с мёдом и холодной ватрушкой, после чего отправилась в лечебницу. Круговорот привычной работы завлёк её, холодящее ощущение беды отошло в тень и лишь время от времени всплывало, маячило тёмной грозовой тучей.       Вернувшись во дворец к обеду, она застала в трапезной палате большое собрание гостей: княгиня часто устраивала такие приёмы для своих приближённых, угощала щедро, но и требовала от них верной и усердной службы. За такими обедами вельможи докладывали о делах, о проделанной ими работе, а княгиня раздавала указания, если таковые требовались. Чернава зашла ненадолго, чтобы не отвлекать государыню от совмещённого с деловым совещанием обеда; они с Всеславой обменялись поцелуем в щёку, княгиня нежно сжала руку кудесницы, а та глянула на её кольцо... На месте, как всегда. Что за сон дурацкий!       Обедала Чернава вместе с матушкой Здерадой и супругами княжьих вельмож. Если в трапезной велись важные разговоры о государственных делах, то здесь — свои, женские беседы: о мужьях, о детях, об успехах отпрысков в учёбе, о том, как трудно удачно выдать замуж вошедшую в возраст дочку... Жёны знатных дружинников хвастались друг другу подарками мужей; любительницы рукоделия показывали, кто какой узор для вышивки придумал, а понимающие толк в изысканной стряпне делились тонкостями приготовления яств. Кудесница никогда не была любительницей болтовни, поэтому почти всё время только слушала, лишь изредка вставляя слово, когда к ней обращались.       — Любезная Чернава Евтихиевна! Скажи, а отчего ты всё ещё в девицах? — задали ей вопрос. — И собой ты чудо как хороша, и прославленная среди людей... Неужто до сих пор не нашлось человека, достойного тебя?       Вот за это Чернава и не любила «высшее общество»: обязательно кто-нибудь что-нибудь ляпнет... Уж лучше в своих покоях обедать, честное слово. В одиночестве.       — Много у меня трудов в лечебнице, — со сдержанной улыбкой ответила она. — Можно сказать, что я замужем за своим целительским призванием.       — Это, конечно, чудесно, Чернава Евтихиевна, — сказали ей. — Но ведь времечко-то бежит, истекает по капельке... Песчинки-то падают! Не успеешь оглянуться — за двадцать годочков перевалит, а там — какие уж женихи!       Двадцатилетний рубеж и впрямь уже близился, всего год оставался кудеснице до звания «старой девы». Чернава вскинула на говорившую чуть усталый взгляд, как бы желая сказать: «Я в свои девятнадцать — всеми уважаемая целительница и руководительница черноозёрской лечебницы, а ты к своим тридцати удачно вышла замуж и родила детей. Мы с тобой обе состоялись, каждая на своём поприще, но ведь я тебя не учу, как тебе следует жить. Помалкивай и ты». Но всё это осталось только в глубине её взгляда, а вслух она проговорила:       — Я, любезная Томила Будимировна, и в тридцать лет, коли захочу, замуж выйду. Но я пока не хочу.       Женщины отщипывали кусочки яств, жевали, некоторые занимались вязанием. Другая знатная гостья молвила:       — Говорят, любезная Чернава Евтихиевна, тебя сам вдовый владыка зимградский, Своймир Велиславич, замуж звал... Не понимаю, как ты могла ему отказать! Жениха завиднее, чем великий князь, не сыскать во всей нашей земле Воронецкой! Куда уж выше-то! И ты от такого счастья отказалась?! У меня в голове не укладывается!       — У меня были на то свои причины, уважаемая Иворья Изяславна, — сказала Чернава.       А ещё одна гостья спросила:       — Любезная Чернава Евтихиевна, вот ты всякие снадобья делаешь... А есть у тебя такие средства, которые бы красу нашу женскую увеличивали и сохраняли?       — Есть и такие, — улыбнулась кудесница. — Коли желаешь, могу тебе дать. Но это будет тебе недёшево стоить.       — Ох, Чернава Евтихиевна! Какие угодно деньги отдам — только дай средство чудодейственное!       Женщины оживились, заговорили наперебой, прося у Чернавы средств для красоты и суля ей богатую оплату. Чернава сидела с усмешкой, отщипывая кусочки калача и черпая ими икру из миски.       — На всех хватит средств чудесных, не беспокойтесь. Готовьте кошельки ваши, красавицы мои любезные, — посмеивалась она.       С этих досужих сплетниц, лезущих в душу с неуместными вопросами, не грех было содрать и втридорога, и десятикратную цену, а вырученные деньги нуждающимся вдовам и сиротам раздать... Княгиня Всеслава Владилична особенно заботилась о таких людях, в Черноозёрске по её приказу выдавались пособия для неимущих — и деньги, и съестное. Сирот она старалась пристроить в семьи, а в её дворце также воспитывались осиротевшие дети; они учились в действовавшей там школе наравне с детьми дружинников и знати, и всех их княгиня распорядилась устроить в жизни: кого ремеслу обучить, чтоб кормить себя смог, кого — ратному делу, чтоб в ряды дружины вступил в будущем. До всего было дело деятельной молодой государыне! Старалась она улучшить жизнь своих подданных и за пока ещё довольно краткое время своего правления успела заработать себе не только уважение княжьих мужей, но и любовь народную.       После обеда Чернава вернулась в лечебницу и продолжила свои труды. Освободилась она на закате и отправилась во дворец, а в лечебнице оставались ночные лекари, чтобы и ночью при надобности хворых принимать с неотложными случаями. В ночные смены они работали по очереди.       К её возвращению в её покоях девушками-прислужницами уже была приготовлена тёплая вода с отваром душистых трав для омовения: в бане кудесница парилась раз в седмицу, в свой выходной, а в будни предпочитала ополаскиваться у себя. Сбросив одежду, Чернава шагнула в большую деревянную купель продолговатой формы, изнутри застеленную льняным полотном и наполненную приятно тёплой водой с добавлением щёлока, отвара мыльнянки и прочих трав, целебных для тела и услаждающих обоняние. Волосы она не мочила, уложив косу в узел: такая грива до ночи высохнуть не успеет. Голову Чернава мыла раз в седмицу в бане.       Кудесница подняла руку, а служанка, орудуя колдовским лезвием, удаляла ей подмышечные волосы: Чернава предпочитала от них избавляться. Другая прислужница подстригала ей ногти на ногах и разминала усталые ступни пальцами, втирая собственноручно изготовленное кудесницей средство для мягкости пяток. Чернаве нравилось за собой ухаживать в свободное от трудов время: это её расслабляло и успокаивало. А учитывая, сколько она работала, расслабление ей было необходимо. Главная врачевательница лечебницы — должность серьёзная...       Кудесница уже завершала омовение, когда послышались шаги: это по полу покоев ступали ноги государыни, обутые в изящные красные сапоги с золотым шитьём и кисточками на голенищах. Полы княжеского корзна покачивались, их складки мерцали золотыми узорами, стоячий воротник кафтана сверкал каменьями и жемчугом, а золотисто-серебряная длинная косица свисала, спускаясь ниже плеча. Её ласковый, овладевающий взгляд скользил по обнажённым плечам Чернавы, по её хрупким ключицам и груди с нежно-розовыми сосками.       — Отдыхаешь, труженица моя, целительница неутомимая? — улыбнулась Всеслава. — И правильно. Трудов-то у тебя чуть ли не больше, чем моих. А ничто усталость лучше не смывает, чем водица...       С этими словами княгиня присела около купели на низенькую скамеечку, окунула пальцы в воду, описав несколько круговых движений. Зыбь пошла от её руки, ласково щекоча кожу Чернавы, а взгляд... От одного этого взгляда горячий комочек проснулся у кудесницы ниже пупка и призывно ёкнул.       — Ступайте, девушки, — сказала прислужницам княгиня. — И до утра не заходите, Чернава Евтихиевна будет отдыхать.       — Как прикажешь, государыня, — поклонились те и удалились, покачивая длинными косами вдоль спин.       Чернава осталась наедине с этим взглядом — и жарко ласкающим, и пронзительным, и пристально-жгучим. Пальцы княгини скользнули по её плечу, тронули ключицу, щекотно-нежно задели шею, подцепили подбородок... Всеслава склонилась, и закатные лучи, проникавшие в окна, заиграли бликами на её голове. Чернава потянулась к ней, и их губы чувственно, с медово-тягучим наслаждением соединились.       — Вишенка моя сладкая, — нежно шепнула княгиня.       Чернава шаловливо высунула ногу из воды, и Всеслава, поймав её, покрыла дорожкой поцелуев от кончиков пальцев до колена, потом пощекотала ступню, и кудесница захихикала.       — Русалочка ты моя колдовская, — мерцая нежностью во взгляде, проговорила княгиня. — Рыбка серебряная...       Цепко-ласковые руки-вьюнки оплелись вокруг её шеи, и Чернава поднялась из воды одновременно с ней, а Всеслава ласкала ладонями её блестящую от влаги кожу — скользила по спине, коснулась пальцами женственных ямочек на пояснице, накрыла ягодицы и чуть сжала. Тело кудесницы оставалось точёным, по-девичьи тонким, хотя в последнее время всё же несколько набрало округлость — к удовольствию Всеславы, как раз в самых нужных местах. Одно из этих соблазнительных местечек она сейчас властно и нежно, по-хозяйски сжимала, наслаждаясь его упругостью и гладкостью, женственной выпуклостью. Что до второй пары округлостей, то они игриво щекотали и дразнили Всеславу сосками, а княгиня пила поцелуем вишнёвую нежность губ своей любимой кудесницы.       Шаловливыми русалочьими пальчиками Чернава разомкнула застёжку корзна, и княжеский плащ упал к сапогам Всеславы. За ним последовал кушак, свернувшись красно-золотой змеёй, и Всеслава, глубоко и взволнованно дыша, стряхнула с плеч кафтан. Брызги полетели на пол: княгиня подхватила Чернаву на руки, вынула из купели и понесла на ложе, одеяло с которого было заботливо отвёрнуто за уголок прислужницами, а подушки взбиты. Сшито одеяло было из плотного иноземного шёлка, набито самым лучшим пухом и пером и простёгано прямоугольничками. Пододеяльник, простыня и наволочки были из привозного ситца.       Чернава изящно повернулась на живот, показывая изгиб своей шелковистой спины, соблазнительные ямочки и задние выпуклости, которые так манили княгиню. Игриво повернув голову к плечу, она стрельнула зовущим взглядом из-под ресниц, и Всеслава, сверкая страстными молниями в глазах, сорвала с себя рубашку, скинула сапоги и выскользнула из портков.       Она оседлала эти манящие мягкие выпуклости, упираясь коленями в постель и напрягая мышцы точёных, сильных бёдер. Её собственная небольшая грудь с мелкими горошинками сосков под одеждой была почти незаметна, поджарый живот без лишней капли жирка бугрился мышечными очертаниями под кожей. Склоняясь, она оставляла влажные следы горячих поцелуев на спине, лопатках и плечах Чернавы, а та улыбалась и трепетала ресницами.       Княгиня немного двинула бёдрами. Плотное соприкосновение с мягкими округлостями кудесницы пробуждало сладко-щемящие волны предвкушения, а внутри зарождался сгусток жаркого биения. Семечко сияющего ростка проснулось и начало тлеть угольком ещё при виде обнажённой груди Чернавы над поверхностью воды в купели, а от касаний, объятий и поцелуев только разгоралось и всё больше набухало. Его окружал очаг бьющегося жара, и этим очагом княгиня сейчас и сидела на очаровательных, мягоньких, кругленьких и родных половинках со сдобными ямочками. Так и тянуло их укусить... Ничего, всему своё время.       Готово ли то, что пряталось в ложбинке под этими половинками? Набухло ли горячей скользкой влагой, ждут ли мягкие тугие ножны твёрдый сияющий кинжал? Ждут и сладко ёкают, вне всяких сомнений: княгиня знала наизусть все оттенки дыхания возлюбленной, все степени и признаки её готовности к слиянию. Она по трепету её ресниц могла угадать, насколько сильно разгорелся её очаг желания и с какой силой он откликнется на ласку.       Закатные лучи озаряли запрокинутую голову княгини, горели на пряди её волос золотыми и серебряными нитями. Перед броском топора она проводила ладонью по черепу и пропускала между пальцев косицу: это приводило её в тугую, как тетива, готовность к удару. Сейчас это движение пронзило нутро, и семя сияющего ростка лопнуло, выпуская лучик света наружу.       Чернава призывно и шаловливо застонала: мол, чего ты там задумалась? Я тут, между прочим, изнываю... Княгиня блеснула зубами в улыбке и со смешком двинула бёдрами:       — Чувствуешь, как жарко, ягодка? Кое-кто уже очень хочет к тебе...       — А кое-кому уже не терпится с ним встретиться, — чувственно простонала кудесница.       Степень её готовности была наивысшей: пальцы Всеславы нырнули в горячее, истекающее соком нутро, и оно отвечало им, обнимало их туго и упруго, а кудесница дышала и постанывала. Это были самые сладкие звуки на свете, от которых росток рванулся наружу — очевидно, чтобы сделать их ещё громче, ещё нежнее и слаще.       Скользнув рукой любимой под животик, Всеслава подняла её на четвереньки, и сразу открылась ложбинка, во влажные недра которой так просился росток. Но ему ещё нужно было окрепнуть и стать кинжалом, а любимые ножны не помешало бы подразнить, распалить в них страсть до предела, чтобы они с клинком соединились на вершине дрожащего, изнывающего предвкушения, с криком безумного взаимного вожделения...       И княгиня готовила клинку дорогу щекочущей игрой поцелуя, ладонями лаская округлости с ямочками. А вот и подходящее мгновение, чтобы укусить их, родненьких! Всеслава с чувственным рыком прихватила зубами мягкое правое полушарие, и кудесница мило и смешливо пискнула — самый очаровательный на свете звук. Смешок — и Всеслава вернулась к поцелуйному озорству на входе в ножны, к дразнящей, разогревающей игре, доводившей возлюбленную до череды тоненьких стонов сквозь шум дыхания. Но это были ещё не те стоны, грудная женственная мягкость которых заставляла кинжал становиться стволом сияющего древа, это — лишь начало подъёма на вершину, к вспышке на всю Вселенную.       Каждый милый звук, каждый вздох, каждый стон Чернавы княгиня читала, как письмена, как руководство к действиям. Росток затвердел клинком, и Всеслава, страстно куснув второе полушарие любимой попки, с рыком наслаждения вонзилась. Вскрик кудесницы — и клинок пророс сияющим стволом, от которого вспыхнули завитки ветвей, одевая мерцающим узором кожу. Эти завитки тоже можно было ласкать, играть на них, как на струнках, и это добавляло к песне слияния звенящий трепет, окутывающий всё тело.       Завитки узора оплетали кудеснице живот и грудь, забрались и на лопатки, княгиню они тоже окутали, а вот сердечная перемычка в этом положении оказалась более длинной. Но она беспрепятственно проросла сквозь лопатки Чернавы, и у той вырвался нежный дрожащий выдох сквозь мерцание сладких слёз... Их сердца слились во взаимном объятии, взаимной ласке, обменивались любовным шёпотом и целовались. Как можно целоваться сердцами? А вот так — прорастая друг в друга сияющими нитями, завитками-кружевами, корешками-листочками... Родные сердца узнавали друг друга, как узнают любимые лица, любимые голоса, и их трепетное соединение добавляло к страстному слиянию ниже пояса пронзительную нежность, тонкую и светлую, воздушную, как танец пушинок, как трепет крыльев бабочки.       Сильными, но нежными толчками бёдра Всеславы гнали сияющий сок в ветвисто-узорчатое древо, а обнимающая его ствол упругость ножен отвечала встречным движением, стремясь сделать слияние плотнее, жарче, крепче. Пальцы княгини извлекали из мерцающих узоров на коже возлюбленной гроздья бубенцового звона, а та не оставалась в долгу. Она направляла рост этих узоров вдоль своей спины к Всеславе, а светом их наполняло её сердце. Шёпотом своего любящего сердца кудесница оплетала грудь и горло княгини, кончики завитков щекотали Всеславе губы, и она отправляла к любимому сердечку поцелуи. Не только своим сердцем она его целовала, но и шептала «люблю тебя», превращая слова во вспышку света. Вспышка пробегала по узорам и вливалась в сердце Чернавы, а та улыбалась и роняла счастливые слезинки.       Вспышка взорвалась летящим по всему миру узором, древо звенело цветами и роняло плоды, а когда его листва осыпалась золотым ковром, Чернава откинула голову, сидя в объятиях прильнувшей сзади княгини. Еще не погасли обе перемычки между ними — и нижняя, и верхняя, а лучи заката уже ушли из покоев. Летний вечер догорал, кроны яблонь чуть слышно шелестели, а ветви начинали гнуться под тяжестью наливающихся, но пока ещё зелёных плодов. Губы Всеславы щекотали шею и ухо кудесницы дыханием, а «люблю» она говорила по сердечной перемычке. Сердце Чернавы звенело ответным «люблю», а ресницы трепетали. Зачем слова, если сердца и так говорили друг с другом? И их разговор был пронзительнее и нежнее любых речей, точнее и искреннее, тоньше и светлее.       — Ты останешься сегодня? — прошептала она, когда все узоры угасли, а перемычки растаяли. — Не уйдёшь?       Княгиня, играя пальцем с прядкой волос кудесницы, вжалась губами в её бровь.       — Как можно покинуть тебя после такого, ягодка? Спи в моих объятиях, моя родная русалочка...       В сгущающихся сумерках они лежали, сплетённые друг с другом, и их руки с кольцами покоились рядом. Чернаве до боли не хотелось вспоминать тот сон, но беда ёкала холодным комочком — приглушённо, подспудно, неотступно. Её уста остались сомкнутыми, не пустив рассказ о видении в летний сумрак их с княгиней единения, преступно было его портить, хотя воспоминание разливалось по жилам тонким, холодным ядом. Чернава озябла и натянула на себя одеяло.       Всеслава ещё не спала и спросила шёпотом:       — Замерзла, что ли? Тепло же...       — Не знаю, зябко что-то.       — Иди поближе, я тебя согрею.       Нахохлившись в объятиях княгини воробушком, Чернава смежила веки. Прогнать бы этот тоскливый холод, накативший так некстати, так не вовремя! Но он не желал уходить, и кудеснице было зябко даже под укрытием одеяла, даже в родных объятиях.       На следующий день пришло известие: к ним ехал князь Своймир. Несколько месяцев назад Всеслава приглашала его в гости, и тот наконец изыскал время для посещения Черноозёрска. Она не опасалась его поползновений в сторону Чернавы: наученный приступом, великий князь урок усвоил. Упорствовать и продираться сквозь череду несчастий, как гости из Угрома, он не имел желания. Ехал он не один, а с двумя сыновьями и двумя дочками.       Но кое-какие брачные намерения у великого князя Воронецкого всё же были. В прошлое посещение Черноозёрска Своймиру Велиславичу пришёлся по душе видный собою добрый молодец и молодой княжеский вельможа Радомил Драгутич, и он надеялся заполучить его в мужья для одной из своих дочерей. Княжон Владушу и Драголюбу он взял с собой для предварительной встречи и знакомства: авось, какая-то из них названному брату княгини Всеславы и приглянется.       Сам добрый молодец не подозревал, что на него имеют виды; кроме того, сердце его было занято, и занято крепко. Встречая зимградского владыку в числе княжеской свиты, он скользнул равнодушным взглядом по двум выходившим из повозки девушкам — темноглазым и темноволосым, вполне миловидной, но не сказать чтобы ослепительной наружности. Одна княжна была маленького росточка и плотного телосложения, а вторая — довольно рослая и худощавая.       Встречать важных и дорогих гостей вышел весь княжеский двор: и сама княгиня Всеслава, и знатные витязи, и вельможи, а также их супруги. Княгиня-матушка Здерада, конечно, тоже здесь была, а Чернава скромненько притаилась за спинами старших княжьих дружинников. Не хотелось ей попадаться на глаза князю Своймиру: кто его знает, остыли ли его чувства к ней?       Как водится, гостям поднесли хлеб-соль, а те, как и полагалось, его отведали. Свита великого князя сопровождала немалая, а также отряд телохранителей, и весь просторный двор оказался забит людьми до отказа — и с встречающей стороны, и с приезжей. Всеслава стояла на крыльце в своём алом корзне, а на голове у неё по такому торжественному случаю сверкал драгоценный княжеский венец. По обе стороны на ступенях крыльца, образуя перед княгиней проход, выстроились её гриди в начищенных до зеркального блеска доспехах.       Сам зимградский владыка также приехал в повозке, но отдельно от семейства. Всеслава торжественным, величавым шагом спустилась с крыльца, а вместе с нею приблизились к князю-гостю самые старшие и уважаемые из её вельмож.       — Добро пожаловать, собрат мой венценосный, великий владыка Воронецкий и Зимградский, — с поклоном произнесла она.       — Приветствую тебя, Всеслава Владилична, властительница Черноозёрская, — поклонился в ответ высокородный и могущественный гость. — Рад снова оказаться в твоём славном граде — граде великой славы боевой!       — Благодарю за слова тёплые и почётные, владыка, — молвила Всеслава. — Слава эта просияла на доблестных клинках наших объединённых войск, а значит, и слава, и победа над врагом — наша общая!       — Сие верно, — отвечал Своймир. — И никогда не забыть нам той битвы и той победы, вечно в наших сердцах будет жить память о ней.       Пока княгиня-хозяйка и князь-гость обменивались приветственными словами, приезжие княжны с любопытством и некоторым недоумением разглядывали властительницу Черноозёрскую — ту самую, к которой когда-то безуспешно сватался их брат Боислав. Сперва Владуше с Драголюбой показалось, что приветствовать их батюшку подошёл молодой князь в сверкающем венце, под которым, на первый взгляд, даже намёка на волосы не проглядывало, но если присмотреться, можно было рассмотреть косичку, прижатую княжеским головным убором к его гладкому черепу. Она спускалась ему на плечо. Но когда прозвучало имя «Всеслава Владилична», девушки недоуменно переглянулись.       Князь Воронецкий представил Всеславе своё семейство, из которого только с Боиславом ей довелось быть знакомой. Несостоявшийся жених несколько смутился, а Всеслава глянула на него с насмешливыми искорками во взоре. Да уж, презанятная тогда вышла история со сватовством, памяти о которой, видимо, не суждено было изгладиться.       — Это дочки мои, прошу любить и жаловать! Владислава Своймировна! — Своймир показал рукой на невысокую и плотненькую княжну. — И Драголюба Своймировна! — И он движением величавой длани обозначил стройную и рослую.       Девушки, смущаясь под хрустально-голубым лучом взора княгини Черноозёрской, поклонились. Никогда им не доводилось видеть подобных княгинь, у которых из женского — только имя да пушистые ресницы. Лицо её, хоть и гладкое, с точёными чертами, было исполнено отнюдь не девичьей твёрдости: жёсткий и решительный рот, подбородок с ямочкой, тонкий красивый вырез ноздрей, а глаза — будто клинки стальные. Очень трудно было выдержать их взор — прохладный пронизывающий луч.       После знакомства княгиня Всеслава предложила гостям пройти во дворец. Чернава, прятавшаяся от Своймира за спинами знатных воинов, уже было выдохнула с облегчением: как будто не заметил... Но витязи расступились, и кудесница оказалась на полном обозрении. Увидев её, великий князь приостановился.       — Здравствуй, уважаемая Чернава Евтихиевна, — проговорил он. — Рад видеть знаменитую целительницу, спасшую Зимград во время бедствия. Никогда мы не забудем твоей чудотворной помощи и самоотверженной борьбы со страшным недугом.       Чернава, не решаясь поднять на него взгляд, поклонилась.       — Здравствуй, владыка, — проронила она. — Я лишь исполняла свой долг врачевательницы.       Князь, замерцав во взгляде затаённой печалью, несколько мгновений смотрел на неё, а затем проследовал за Всеславой во дворец.       Гостей проводили в Престольную палату, где вдоль стен были установлены лавки в три ряда. Для Своймира поставили особое кресло по правую руку от княжеского престола, на застланном иноземным бархатом деревянном возвышении, дабы подчеркнуть равенство двух венценосных особ: не мог великий князь Воронецкий сидеть ниже Черноозёрской княгини.       Когда все расселись, Всеслава расспросила зимградского повелителя о его путешествии сюда, о делах в стольном городе: здоров ли люд зимградский, не было ли новых хворей? Тот отвечал, что доехали они без приключений и затруднений, а в Зимграде всё благополучно. Потом поговорили о делах в Черноозёрской земле.       — Слыхал я, любезная Всеслава Владилична, что посадники в городах твоих стонут от тебя, — с улыбкой проговорил князь. — Хрустят их зубы и трещат их рёбра, а за нерадение к службе ты их кнутами сечёшь!       — Есть такое дело, владыка, — усмехнулась Всеслава. — А как ещё порядок навести? Коли управитель только сундуки свои златом набивает, а люду городскому живётся под его рукой плохо, что же — по головке его гладить?       — И то верно, — кивая, молвил князь Своймир. — Строго и сурово правишь ты, строже батюшки твоего, да зато толк есть и польза для народа.       Поговорили о делах оборонных. Всеслава рассказала, что строятся новые крепости для защиты от степняков, и великий князь одобрил это. Во время кангельского нашествия крепости доказали свою пользу и нужность, сильно затруднив и замедлив продвижение вражеского войска. Поскольку Черноозёрская земля находилась на рубеже со степью, она первая принимала на себя удар, поэтому так важно было укреплять оборону, усиливать войско, чем Всеслава и занималась с большим усердием. Кангелы потерпели под Черноозёрском сокрушительное поражение, но могли через некоторое время собраться с силами и совершить новое нападение, поэтому расслабляться не следовало.       После беседы в Престольной палате княгиня пригласила гостей за стол. Сперва выпили несколько кубков под торжественные речи и здравницы, затем пошло более расслабленное и весёлое застолье с песнями и плясками, скоморошьими представлениями и сказами-былинами под гусельный звон.       — Покажем, братец Радомил, зимградским гостям, как у нас в Черноозёрске пляшут? — подмигнула Всеслава названному брату.       Тот хоть и был изначально угромцем, но черноозёрские обычаи впитал быстро. Они с княгиней вышли на середину трапезной палаты и задали такого плясового жару, что гости устали в ладоши от восторга бить. Двигаясь одновременно и в лад, как один человек, Всеслава с Радомилом и вприсядку шли, и с подскоком, и с притопом, и можно было только удивляться слаженности их движений и неутомимости их сильных, резвых ног. Не знали удержу они в своей огненной, удалой пляске — как только подмётки их сапог выдержали, не отлетели, не задымились?       Сперва плясали они одинаково и согласованно, в точности повторяя движения друг друга, а затем у них пошло что-то вроде состязания: то Радомил вытанцовывал заковыристые коленца, то Всеслава отвечала ему вихрем плясового задора, и все взгляды были прикованы к ним.       А две зимградские княжны за столом зачарованно смотрели на это зрелище и переговаривались.       — Славно пляшут Всеслава Владилична с Радомилом Драгутичем! — сказала Драголюба.       — Да, сестрица, глаз не оторвать! — согласилась с ней Владуша.       Высокая и стройная княжна прищурилась:       — Как думаешь, сестрица, Радомил Драгутич кого-то из нас выберет?       Её коренастая сестра пожала плечами.       — Да откуда мне знать? Мне кажется, он на нас вовсе и не глядит даже.       — Ну, это пока, поначалу не глядит, — сказала Драголюба, любуясь лихой пляской Радомила. — Понемножку присмотрится — особенно, если на глаза ему попадаться, а не в уголке скромненько отсиживаться. В углу-то нас никто не увидит.       Владуша отщипывала кусочки сдобного калача, макала в икру и клала в рот. Ей до жара в груди неловко было признаться, что совсем не на Радомила она засматривалась, а на... Всеславу Владиличну. Та исполняла страстную и задорную мужскую пляску, женщины танцевали намного сдержаннее и скромнее: лебёдушками плавали, руками гибкими вокруг себя обводили, платочками взмахивали, головками кивали, а стан прямым держали. И уж ни в коем случае вприсядку не скакали, козочками не подпрыгивали и ногами не топали, об грудь свою да о колени ладонями не хлопали. Изящными уточками проплывали они по полу, точно по зеркальной глади озера, а ножки их переступали мелко и быстро. И уж разумеется, не приличествовало им кружиться озорным вихрем со звучными притопами под бряцанье струн, писк дудочек и трели свирелей, под стрекот трещоток, а также под шальной присвист разгулявшихся дружинников — а именно так и отплясывали Радомил с Всеславой. Всеслава, дурачась, нахлобучила Радомилу свой венец:       — А ну-ка, братец, подержи! А то как бы не свалился!       И как пошла, как помчалась по кругу колесом, переворачиваясь через голову! От такого венец и впрямь можно было потерять невзначай, а Радомил со всей серьёзностью отнёсся к временному хранению знака княжьего достоинства. Закончив свою озорную плясовую выходку, Всеслава приземлилась наконец на ноги и откинула рукой упавшую ей на лицо косицу, пригладила голову ладонью и водрузила венец на место.       — Удалая пляска! — похвалил князь Своймир. — Был бы я летами помоложе, сам не удержался бы!       А тем временем Драголюба отважилась на дерзость.       — Пошли, сестрица, — потащила она Владушу.       — Куда? — упёрлась та.       — К ним! Чтоб Радомил Драгутич нас наконец увидел!       Она вытащила Владушу из-за стола и за руку выволокла на плясовое пространство. Гости на них с любопытством уставились, и стройная княжна воскликнула с озорным вызовом:       — Покажем, сестрица Владуша, нашим черноозёрским хозяевам, как у нас девицы в Зимграде пляшут!       И поплыла лебёдушкой вокруг Радомила, платочком в его сторону призывно помахивая, головкой кивая и взмахами гибких рук его почти задевая. Владуше не оставалось ничего иного, как только пойти вокруг княгини, ловя на себе хрустальный луч её взгляда. Далее по пляске полагалось взяться за платочек с двух концов и закружиться, что две пары и сделали. Княгиня Владушу то притягивала к себе за платочек, то отпускала, а носок её сапога, делая шаг к княжне, то и дело касался её золотисто мерцающего парчового башмачка. Они составляли забавную по своему различию пару: Владуша была маленькая, с пухленькими ладошками и ножками детского размера, плотно сбитая и круглощёкая, а княгиня — рослая, стройная, подтянутая и сильная. Руками они не соприкасались, держась за платочек, но в пляске то сближались, то отдалялись друг от друга. А под конец две пары соединились между собой, сделав из платочков перекрестье и проплясав по кругу.       — Славно девицы в Зимграде пляшут, — с усмешкой сказала Всеслава. — Правда, братец Радомил?       — Пожалуй, государыня, — согласился тот.       — А, была не была! — воскликнул Своймир Велиславич. — Развеселился я, спляшу тоже, ноги разомну, а то в дороге всё тело затекло, в повозке сидя! — И, молодцевато подбоченившись и подкрутив тонкий ус, позвал: — Кто из девиц со мной пойдёт? Красавицы, ау, вы где?! Ежели что, я холостой!       Но дочурки княжьих мужей побаивались такого жениха, не решались с ним плясать. Чернава, посмеиваясь, подначивала матушку Здераду:       — Матушка, пройдись с гостем кружок-другой!       Та отмахивалась:       — Да ты что, дитятко, какая из меня плясунья...       Но князь сам пригласил её, и ей пришлось вынуть платочек. Покружились они совсем немного, Здерада запыхалась и попросила отвести её на место, что и было сделано. А князь Своймир, устремив пронизывающий, проникновенный взгляд на кудесницу, спросил вдруг:       — А как черноозёрские целительницы пляшут, нельзя ли поглядеть?       Чернава хотела отказаться, но гости захлопали: «Просим, просим!» Она поднялась из-за стола и проговорила:       — Прости, владыка, но не пляшу я ни с кем вдвоём. Одна спляшу.       Она сплела из ниточек волшбы что-то вроде коньков и прицепила к ногам, оттолкнулась и заскользила по кругу, да так быстро, что князь при всём желании не мог за ней угнаться и поймать её. Она выписывала в плясовом пространстве замысловатые узоры, и по полу за ней тянулись мерцающие нити. Все заворожённо следили за этим зрелищем.       Вдруг один волшебный конёк соскочил с её ноги во время быстрого кружения, и Чернава, вскрикнув, полетела... но не на пол, а прямо в подставленные объятия Всеславы. Узоры, мерцавшие на полу, вдруг потекли к ногам княгини, оплетая их, и она встала на вторую пару сияющих колдовских коньков. С Чернавой на руках покатилась она медленно и торжественно, не сводя с неё пристально-ласкового взгляда, а та обняла её за плечи и утопала в её глазах. Когда княгиня её поставила, кусочек узора на полу подкатился к ноге кудесницы, оставшейся без конька, и одел её собой. Сцепленные между собой руками и взглядами, поплыли они по мерцающему «катку», и световой след за ними оставался из четырёх нитей, которые замысловато переплетались и свивались в дорожку из завитков. Когда их танец-скольжение завершился, кудесница втянула волшбу в руку, и всё погасло, пол стал обычным.       — Ну вот, Чернава Евтихиевна, а говорила, что вдвоём не пляшешь. Оказывается — пляшешь ещё как! — приподнял уголок губ зимградский владыка. И вздохнул чуть слышно: — Жаль, не со мной...       Княгиня, ласково сжимая пальцы кудесницы, отвела её на место за столом.       — Благодарю, Чернавушка, — проговорила она без улыбки, но с глубокой нежностью в глазах. — Только ты могла придумать и создать такое чудо.       Пир завершился на закате. Две зимградские княжны вышли в сад подышать воздухом да птиц послушать. Драголюба сестрице все уши прожужжала: Радомил Драгутич то, Радомил Драгутич сё... А Владуша шагала задумчивая и молчаливая, трескотню сестрицы пропуская мимо ушей. Ей со странной, но сладкой дрожью вспоминалось прикосновение носка сапога княгини к её башмачку: очень стройные, точёные, но сильные ноги у Черноозёрской правительницы... Стан тоже статный и стройный, тонкий в поясе, а очи — удивительные, с невыносимым, вгоняющим в трепет орлиным взором. Смущала девушку только её голова с косицей, был в этом то ли вызов какой-то, то ли дерзкая насмешка над всем привычным, устоявшимся, заложенным в обычаях. Но запал княжне в душу образ Всеславы Владиличны, и летели её мысли к ней.       — Да ты меня не слушаешь, сестрица! — воскликнула Драголюба. — Ты в каких облаках витаешь?       — Ты всё про Радомила Драгутича? — вздохнула Владуша. — Да забирай его себе, коли он тебе так глянулся. А по мне так — ничего в нём особенного.