Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      После тризны нужно было выждать время, и свадьбу назначили на осень. После отъезда зимградских гостей князь сразу окунулся в дела, требовавшие его внимания, и его слова о том, что подданные не ощутят разницы между ним и почившей государыней Всеславой Владиличной, сбывались в точности. Словно и не уснула навеки деятельная и неугомонная княгиня в недрах кургана, словно и не покидала дворца — привычная жизнь возобновилась ровно с того места, на котором её приостановило горестное событие.       Князю не приходилось вникать в дела своей предшественницы: он их и так досконально знал и повёл так, как это делала бы сама покойная княгиня. Он до оторопи точно воспроизводил даже повадки государыни: говорил её словами и оборотами, улыбался и хмурился, как она, даже поступь у него была Всеславина. Он с неизменной щедростью угощал приближённых в трапезной палате своего дворца, совмещая обеды с деловыми совещаниями по государственным вопросам, в точности так же требовал от подданных усердной службы, а за нерадение наказывал.       Нерадивые и вороватые посадники в городах после вести о гибели суровой княгини выдохнули с облегчением, решив, что обычай мордобития наконец-то закончился... Да не тут-то было! В первую же летнюю поездку князя с проверкой по городам четверо градоначальников огребли от нового государя знатные зуботычины. С его приходом к власти ничегошеньки не изменилось; входя к градоначальнику в его служебные палаты, князь сразу изобличал основной грех провинившегося должностного лица. «Воруешь, собака?!» И по морде — хрясь! «Мзду берёшь, стервец?!» — и государев кулак обрушивался на челюсть уличённого в сём должностном преступлении управителя города. Причём кулак уже вполне себе мужской, и теперь у битых должностных морд не возникало с их глазами никаких разногласий в восприятии. Тяжела была рука покойной государыни, а у нового повелителя Черноозёрской земли — и того тяжелее.       По-прежнему заботился государь о сиротах, бедных и обездоленных людях, помогал им и у себя в Черноозёрске, и в иных городах своей земли требовал того же. Три девочки, спасённые с капища в Гериславле, воспитывались в доме у тамошнего посадника, а работа по поддержке бедного населения велась там весьма усердно. От нового князя градоправитель Буйвид Остеевич заслужил на сей раз похвалу.       Князь навестил спасённых сирот и привёз им подарки: прекрасные дорогие ткани на платья, драгоценные серёжки и ожерелья, а также мех на шубки. Девочки, узнав весть о гибели государыни-благодетельницы, которая спасла их с капища, горько плакали, но приехавший к ним в гости новый князь был на неё удивительно похож. И дело было даже не в его голове с косицей, а в глазах, в улыбке, а также в том, как он назвал их «рыбками-мальками» и сгрёб в объятия.       — Вы очень похожи на моих младших сестриц, — сказал он. — Оттого и забочусь о вас, мои хорошие.       Девочки учились грамоте и разным наукам, обучали их также рукоделию и ведению домашнего хозяйства, а Буйвида Остеевича они звали дедушкой.       В конце лета в княжеском дворце состоялось торжество — Волюшку посадили на коня. Для него приготовили новую комнату рядом с покоями самого князя, где ему предстояло жить со своими воспитателями — теперь уже отдельно от матушки и сестриц, и вечером накануне торжественного события юный княжич туда переселился. Матушка Здерада, вздыхая, расчесала гребешком золотистую шапочку его кудрей, с которыми завтра утром ему предстояло расстаться, и отпустила сына в новую жизнь.       Княжне Любуше очень хотелось поглядеть, как брату будут стричь волосы, и она, прокравшись к новой комнате Волюшки, приникла глазом к щёлочке приоткрытой двери. До сих пор матушка лишь чуть-чуть подрезала золотые завитки его кудрей, чтобы они оставались примерно одной длины, полностью прикрывая шею и уши, а также лоб до бровей. Это была прекрасная волнистая копна цвета спелой пшеницы, которой в день перехода брата на новую ступень жизни предстояло исчезнуть почти полностью, став коротеньким ёжиком.       В щёлочку Любуше было видно, как Волюшка сидел перед медным зеркалом, а на столе блестели разложенные на льняной ткани орудия для стрижки. Князь, склонившись над младшим братом сзади, опирался руками на край стола по обе стороны от него.       — Ну что, готов? — спросил он, чмокнув Волюшку в пшеничную макушку.       Вид у княжича был как никогда серьёзен. Глядя на своё отражение, он кивнул.       — Ну, тогда начинаем, — сказал князь. — Первые несколько прядок отрежешь сам, дальше я тебе помогу.       Волюшка взял ножницы и поднёс к своей пышной вьющейся чёлке, подцепил прядку. Клац! Полотна ножниц сомкнулись, и прядка упала.       — Молодец, режь ещё, — подбодрил князь.       Ножницы щёлкнули ещё два раза, оставив Волюшку только с половиной чёлки. Он посмотрел в зеркале на старшего брата вопросительно: ещё резать? Тот кивнул, и вторая половина чёлки упала, полностью открыв лоб княжича. Кладя ножницы назад на льняную ткань, он случайно задел ими лезвие бритвы, и та, замерцав разноцветными узорами, невысоко взлетела над столом.       — Ой! — вырвалось у Волюшки. — Что это?       — Эта бритва — колдовская, — сказал князь. — Её Чернава Евтихиевна сделала. Её даже в руки брать не надо, она сама своё дело делает. Смотри!       Он занёс над лезвием ладонь и слегка подвигал ею из стороны в сторону, а бритва в точности повторила эти движения.       — Ух ты! — Волюшка следил за чудом широко распахнутыми глазами. И неуверенно приподнял руку: — А меня она послушается?       — Попробуй, — с лучиками улыбки в глазах сказал князь.       Он убрал руку, а Волюшка занёс над бритвой свою маленькую ладошку. Подвигал туда-сюда — лезвие покорно плавало в воздухе следом за его рукой.       — Слушается! — воскликнул княжич с восторгом.       — Осторожно, малёк, она о-о-очень острая, — предупредил князь. — Одно неловкое движение — и... — Он склонился к зеркалу, провёл ладонью по черепу и подмигнул.       Волюшка был в восхищении от волшебной «игрушки». Он двигал рукой так и эдак, и бритва всякий раз следовала за ней, выписывая в воздухе затейливые фигуры.       — Осторожно, братишка, осторожно, — повторял князь.       Но его предупреждения пропали втуне: один из взмахов рукой разыгравшийся Волюшка сделал слишком близко к своей голове, и лезвие мгновенно и с беспощадной гладкостью слизнуло полоску волос от виска наискосок.       — Ах! — вскрикнул княжич.       Старший брат уткнулся лбом в его макушку и некоторое время стоял так, подрагивая от смеха. Погладив Волюшку по плечам, он чмокнул его в темя.       — Ну что, доигрался, малёк? Говорил же тебе — осторожно!       — И что теперь де-е-ела-а-ать?! — плаксиво завыл Волюшка, размазывая слёзы.       Князь наклонился к нему, и его отразившийся в зеркале взгляд, устремлённый на мальчика, был строгим и серьёзным, но с ласковой искоркой в глубине.       — Ну-ну... Сегодня же у нас кое-кто оставляет детство позади и становится мужчиной, разве нет? А раз так, надо учиться вести себя подобающим образом... Вот эти слёзы-сопли-вопли — это дитя малое. А мужчина — это вот.       Его пальцы скользнули под подбородок младшего братца и подняли его, вторая рука вытерла ему глаза и нос.       — Вот так... Голову выше. А это, — князь кивнул в сторону выбритой полоски, — разве ж горе, разве ж беда? Коли уж такое случилось, остаётся только одно...       Улыбаясь в зеркале ласково мерцающим взглядом, он медленно, с озорным намёком скользнул ладонью по своей голове и подмигнул Волюшке. У того скривились и задрожали губы, но неумолимая колдовская сталь, повинуясь руке князя, сняла вторую полоску волос рядом с первой. Княжич плаксиво запищал, но старший брат проговорил со смесью строгости и нежности:       — Ну-ну... Отставить деточкины сопельки.       Строгость в его глубоком, сильном голосе пробирала и завораживала до мурашек, но совсем испугаться и съёжиться не давало чуть уловимое тепло. Не грозной сталью пронизывал голос, а будто бы обнимал — надёжно и крепко, но при этом нежно.       Поддерживая подбородок мальчика одной рукой, второй Всеслав Владилич твёрдо и неумолимо снимал полоску за полоской. Колдовское лезвие, обладая огромной режущей силой, мгновенно слизывало волосы до гладкой блестящей кожи, долго и кропотливо скрести им не требовалось: ему было достаточно одного лёгкого взмаха, чтобы оставить за собой длинную чистую полосу. Пшеничные кудри сыпались, голова княжича быстро округлялась, но на макушке ещё оставалась последняя длинная прядь. Князь выбрил всё вокруг неё, а её расправил, причесал, заплёл в косичку и уложил Волюшке на ухо. Её кончик завивался колечком, как хвостик у поросёнка.       — Вот и всё, — сказал Всеслав Владилич, склоняясь к братцу в зеркале. И усмехнулся: — Ну, давай уж и меня заодно — для справедливости.       Одной рукой обнимая и поглаживая братишку, второй он заскользил лезвием по своей голове, хотя брить там было особо нечего — разве что крошечные, почти невидимые искорки-щетинки кое-где мерцали. Но для утешения Волюшки он смахнул всё то немногое, что проступало на его черепе, чтобы у него не оставалось ни на один волосок больше, чем у братца. Потом он подставил княжичу голову для проверки, тот пощупал и нашёл колючую шероховатость за ухом.       — Непорядок, — шутливо нахмурился князь. — Сейчас поправим.       Лезвие устранило недочёт и легло на своё место рядом с расчёской и ножницами. Сев на лавку, князь усадил Волюшку к себе на колени, и они вместе отразились в зеркале — с одинаковыми головами, но разными глазами. У младшего брата они были всё ещё взволнованными и влажными, у старшего — спокойными и ласковыми. Старший поцеловал младшего в щёку и проговорил:       — Послушай-ка одну быль, братишка... Когда-то нас было трое: сестрица Всеслава и два брата — Любомир и Радомил. И связывали нас нерушимые узы братской любви, каждый из нас поклялся отдать жизнь за другого. Брат Любомир пал от вражеской стрелы, сражаясь плечом к плечу с сестрицей Всеславой, затем и Всеславу сразила стрела коварного убийцы. И Радомил исполнил то, что должен был исполнить согласно нашей клятве: он отдал сестре свой телесный облик, сам оставшись внутри неё лишь в виде света любви. И вот князь Всеслав Владилич остался один из всего братства... И хотелось бы ему это братство возродить к жизни. Что брат Волислав Владилич скажет на это?       Его рука раскрылась, повёрнутая ладонью к Волюшке, и на ней проступал чуть заметный светлый шрам от разреза.       — Это след от нашего братания на крови, малёк. Кровью мы скрепили наши узы, и они стали нерушимыми. Хочешь к ним присоединиться в день своего возмужания?       Волюшка смотрел на шрам как заворожённый, потом провёл по нему пальцем, а затем и накрыл ладошкой. Князь блестел ему немигающим взором в зеркале — твёрдым и пронзительно-стальным, как бы говоря: это не игра, это очень, очень серьёзно. Это — навсегда, назад пути уже не будет.       — Ты готов, брат Волислав Владилич? — торжественно и почти грозно спросил он.       Волюшка сглотнул и кивнул. Князь вынул из ножен у себя на поясе кинжал, наложил лезвие на повёрнутую к Волюшке ладонь и надавил. Он даже глазом не моргнул, когда из-под клинка показалась кровь — его взгляд оставался твёрдым и немигающим, непреклонным. Юный княжич содрогнулся: настала его очередь. Старший брат вложил рукоять кинжала ему в руку, сомкнул ему пальцы.       — Держи крепко-крепко. И режь быстро, одним взмахом, а не пили туда-сюда. Кинжал — не пила, двигается только в одну сторону.       Придерживая его руку с клинком своею и лишь чуть-чуть щекоча лезвием ладошку мальчика, князь показал, как надо правильно резать. Волюшка стиснул рукоять до побеления костяшек пальцев, но надрезать свою ладонь не мог решиться, и тогда князь ему помог — сделал короткое, но твёрдое движение своей сильной и уверенной рукой. Волюшка вздрогнул и закусил губу, но не вскрикнул. Кровь их обоих капала на пол, кинжал обагрился ею с одной стороны.       — Клянёшься ли ты, Волислав Владилич, быть мне верным братом? — спросил князь с торжественным звоном клинка в голосе.       — Клянусь, — пролепетал Волюшка.       — И я клянусь.       Их порезы соединились, князь сжимал маленькую руку братца стальной хваткой, мальчик тоже жал изо всех сил. Твёрдые губы старшего брата крепко впились в тыльную сторону руки младшего, тот последовал его примеру и также поцеловал руку князя. Не размыкая рукопожатия и не ослабляя крепости хватки, князь склонился к губам Волюшки. Княжич хотел его легонько и быстро чмокнуть, но властная ладонь легла ему на затылок, и сразу отнять губы не вышло. Натиск поцелуя был таким крепким, что рот Волюшки приоткрылся, но князя это не смутило. Он поправил братца, надавив ему снизу на подбородок и сомкнув его челюсти. Руки и губы соединялись с одинаковой силой в течение нескольких мгновений, затем поцелуй звучно завершился, а ладони ещё некоторое время оставались соединёнными. Волюшка немного дрожал, и князь молча прижал его к себе. Юный княжич обнял его за шею и зажмурился.       — Ну, вот и всё, братец ты мой, теперь мы с тобой связаны нерушимыми узами, — проговорил Всеслав Владилич негромко и ласково, уже без суровой стали в голосе. — Скажи, любишь ты меня, брат Волислав?       — Очень-очень-очень люблю, — вжимаясь в него всем телом, проговорил мальчик.       — И я тебя, мой родной. — Князь вжался губами в его щёку, заглянул в глаза с тёплой, серьёзной нежностью. — Жаль только, что нас лишь двое в братстве. Кого-то не хватает...       — Сестрицы, — сказал Волюшка.       Тут за дверью послышалось тихое «пчхи», и Всеслав Владилич блеснул широкой улыбкой:       — А вот и она.       Любуша, приникнув к щели, слушала и смотрела как заворожённая, а от слов о двух братьях и сестре глаза заволокло солёной влагой. Сердце рвалось распахнуть дверь и броситься к ним третьей, но она не была уверена, что для неё найдётся там место... Сегодня был праздник — день возмужания Волюшки, а она к этому не была причастна: ведь она же сестра, девочка. Она так и не решилась бы войти, но её собственный нос выдал её внезапным чихом.       — Кто там? Заходи! — позвал князь.       Любуша нерешительно мялась за дверью, и он повторил приглашение ласковее:       — Заходи, рыбка, не бойся!       Любуша приоткрыла дверь пошире и просочилась внутрь, но приближаться не спешила, переминаясь с ноги на ногу и смущённо пряча взгляд. Князь, не выпуская Волюшку из объятий, протянул к ней окровавленную ладонь:       — Иди сюда.       Она боязливо отворачивалась, дрожа от вида крови, и тогда князь сам сгрёб её в объятия.       — Ну что, всё слышала, да? — Его губы не улыбались, но глаза сияли тёплыми лучиками. — Нам в братстве сестрицы не хватает. Хочешь к нам?       — А можно? — робко спросила Любуша.       Князь вместо ответа крепко поцеловал её в щёку, и девочка обняла его за шею.       — Я тебя очень-очень люблю, братец Всеслав... И тебя, Волюшка.       — Ну, раз так, то нет никаких препятствий для вступления в братство, — улыбнулся князь.       — Мне тоже руку резать? — прошептала Любуша.       — Если не боишься, режь. А не хочешь — уколи иголкой, чтобы только кровь выступила, этого будет довольно. — Князь ободряюще погладил сестрицу по спине.       Любуша сначала хотела с облегчением согласиться на иголку, но ей вдруг подумалось: а ведь это не совсем честно, так она вступит в братство не на равных, а с послаблением. Она что — хуже братьев, что ли? Сестрица Всеслава в свое время руку резала, как и остальные, а она иголочкой отделается? И Любуша сказала решительно:       — Нет, не хочу иголкой. Хочу кинжалом, как вы. — И спросила: — А можно меня тоже на коня посадить?       Князь с мягким смешком поймал её подбородок, заглянул в глаза:       — Если сядешь, слезть уже не выйдет, рыбка. — И добавил серьёзно: — Ты уверена, что хочешь сесть в седло и взять оружие? Это не игра, с этим не шутят. Нельзя понарошку посидеть на коне, а потом забыть об этом. Это путь, моя хорошая. Нельзя вступить на него одной ногой, только обеими. Судьба сестрицы Всеславы была нелёгкой. Ты хочешь себе похожую дорогу? Сто раз подумай, родная. Сто раз подумай.       Любуша молчала несколько мгновений с холодком в груди от пронзительно-серьёзного взгляда князя, потом чуть осипшим от волнения голосом сказала:       — Я не понарошку. Я — по-настоящему. Ведь вы же меня тоже не понарошку в братство позвали, да?       — Не понарошку, — кивнул князь. — Но становиться второй Всеславой не обязательно, милая.       Любуша, стиснув зубы и сверкая глазами, подошла к столу и взяла кинжал. Волюшка не смог сам сделать надрез, и князю пришлось ему помогать, а ей помощь была не нужна, и чтобы это доказать, княжна полоснула себе ладонь с отчаянной силой. От чрезмерной, распиравшей её изнутри решимости она переусердствовала, и безжалостная сталь глубоко рассекла руку — до алого мяса. Кровь хлынула ручьём, клинок со звоном упал на пол, а Любуша, вскрикнув, обморочно зашаталась.       — Любушенька! — Князь, бросившись к ней, схватил её на руки и прижал к себе. — Моя ж ты рыбка... Ну что ж ты так...       Кровь Любуши заливала его нарядный, расшитый золотом кафтан, а он целовал сестрицу и с нежным состраданием осыпал ласковыми словами. Сжав её руку своей надрезанной ладонью, он проговорил:       — Ты в братстве, сестрёнка. Скажи клятву, да надо поскорее тебе руку перевязать. Здорово ты её располосовала...       — Я клянусь быть вам верной сестрой, братья мои Всеслав и Волислав, — простонала Любуша.       Волюшка тоже взялся за её руку, и князь туго обвязал её платком.       — Солнышко моё, не стоило резаться так сильно, — проговорил он, огорчённо хмурясь. — Достаточно было только кожу слегка надрезать, а ты себе чуть пол-руки не оттяпала. Ох, рыбка ты моя, горе ты луковое... — Он сгрёб её и прижал к себе, прильнул губами к щеке.       Сотрясаясь от дрожи, Любуша обняла его за шею и впилась таким же крепким поцелуем, каким он сам недавно завершил принесение клятвы с Волюшкой. Она обхватила ртом его сомкнутые жёсткие губы и так замерла, а он прошёлся по комнате с нею на руках.       — Ну-ну, моя родная... — Князь очень осторожно и нежно освободился от её судорожно прильнувших губ, поцеловал в глаза.       Любуша ослабела и сникла, и он, шепча сестрице на ушко ласковые слова, носил её по комнате.       — Солнышко... Золотце... Зайчик мой... Любушенька моя... Перестаралась, милая... Ну ничего, ничего. Всё пройдёт, всё заживёт.       Любуша, зеленовато-бледная и обмякшая от слабости, лежала на его плече, ощущая его объятия — самые крепкие, заботливые и надёжные на свете. Они были по-мужски сильными, но при этом даже нежнее матушкиных. В таких объятиях можно было и совсем раскиснуть, и даже сознание потерять с полным доверием и без зазрения совести, но она старалась не провалиться в звенящую дурноту полностью, цепляясь за его голос. Понемногу ей легчало, а окончательно она пришла в себя на лавке — на коленях у князя.       — Так посадишь меня на коня? — спросила его Любуша тихо, всё ещё немного бледная.       — После такого — придётся, — проговорил тот серьёзно.       Любуша стащила накосник, расплела волосы.       — Тогда и меня стригите!       — Пострижём обязательно, — приласкав её щёку, улыбнулся князь. — Но только так, чтобы матушку до сердечного приступа не довести.       Усадив сестрицу на лавку, он отрезал ножницами несколько тонких прядок из разных мест на её голове.       — Всё, рыбка. Этого хватит, чтобы в ларец положить, — сказал он. — А остальное убери в узел, чтобы под шапкой спрятать.       Из упрямого духа равенства Любуша стала настаивать, чтобы ей не делали послаблений и постригли как положено — коротеньким ёжиком под расчёску. В запале она была даже согласна обрить голову: чем она хуже братьев? Да и сестрица Всеслава когда-то носила такую же причёску, почему она не может? Но князь с мягкой непреклонностью отказал ей в этом:       — Не будем расстраивать матушку, родная.       Прядки были нужны для обряда, чтобы положить их в ларец в руках у одного из княжеских вельмож; Волюшке князь велел тоже взять с собой небольшой пучок своих волос. Чтобы сесть в седло, Любуше требовалась соответствующая одежда, но портков её размера не нашлось. Штаны младшего братца были ей маловаты, и пришлось для этой цели укоротить взрослые. Конечно, они были ей очень широки и сидели мешковато, но если подтянуть повыше, обвязать верёвочкой и заправить в сапоги — то ничего, вполне сносно. Для своей цели — годилось. Она осталась в своей рубашке, только её тоже обрезали, чтобы подол нелепо не задирался от посадки верхом.       Праздничный кафтан князя был весь в крови Любуши: она заляпала его, когда обнимала за плечи; пришлось государю надеть другой, а сверху набросить алое, расшитое богатыми мерцающими узорами корзно, и на этом их приготовления к торжеству завершились. Брат и сестрица покрыли головы шапками и зашагали следом за князем во двор, где уже ждал осёдланный конь и целая толпа торжественно и нарядно одетых княжеских приближённых. Их праздничные облачения мерцали золотыми и серебряными узорами, жемчугом, бисером, драгоценными пряжками; дорогие ткани переливались тяжёлыми складками, меховые околыши высоких шапок шелковисто блестели на солнце. Конь по случаю торжества тоже был «принаряжен» в роскошную сбрую с ало-золотыми кистями, сверкающими позолотой узорчатыми бляхами, подвесками и бахромой, а на голове у него красовался султан из чёрно-красных перьев.       — У нас что, двое княжичей вместо одного? — удивились княжьи мужи.       — На коня сажаем сегодня Волислава Владилича и Любославу Владиличну, — объявил князь.       Присутствующие переглянулись с некоторым недоумением, но ничего государю сказать не посмели. Княгиня Здерада тоже была здесь, сидя в вынесенном во двор креслице из её покоев.       — Подойдите-ка ко мне, дети мои! — позвала она.       — Да, матушка? — Князь с сестрицей и братцем подошли и поклонились.       — Это ещё что за новости? — спросила родительница, глядя с недоумением и тревогой. — Любушу-то зачем на коня сажать? И что на ней надето? Что это за выдумки?!       — Матушка, ежели Любослава Владилична изъявила желание сесть на коня, что же в этом плохого? — мягко ответил князь.       — Но это же... Это же Волюшкин день возмужания, ей-то это зачем? — продолжала недоумевать Здерада.       — Захотелось ей, вот и всё, матушка, — ответил князь. — И я не видел причин ей в этом отказать.       Они вернулись к великолепному караковому коню, которого держал под уздцы стремянный. Князь приласкал красивое животное, похлопал по атласной шее, улыбнулся братцу и сестре.       — На одного коня сядете, или каждому своего надо?       — Каждому своего, — высказал пожелание Волюшка, а Любуша его поддержала.       — Второго коня! — кивнув, приказал князь.       Его распоряжение бросились исполнять. А пока ещё одного коня спешно седлали, к ним приблизился пышно разодетый княжий муж с открытым ларцом в руках. Ларец сверкал отделкой из драгоценных каменьев, а внутри алела бархатная подкладка.       — Пострижен ли ты, Волислав Владилич? — осведомился вельможа.       — Да, — ответил княжич и положил в поднесённый к нему ларец пучок своих волос.       Озадаченно двинув бровью (происходящее шло вразрез с обычаями, и не совсем понятно было, как действовать и что говорить), вельможа поклонился и обратился к Любуше:       — А ты, Любослава Владилична?       — И я, — весело ответила девочка, кладя в ларец свои отрезанные пряди.       — Вы что, её остригли?! — в ужасе вскричала со своего места Здерада.       — Всё хорошо, матушка, не волнуйся, — с улыбкой ответил князь, снимая с сестрицы шапку и удостоверяя родительницу в сохранности волос дочери. — Отрезали всего несколько прядок для обряда — совсем незаметно. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы!       Волюшка, улыбаясь матушке, тоже снял шапку, и на солнышке заблестел его красивый и ровненький свежевыбритый череп с единственной прядкой-косичкой, вьющейся на конце поросячьим хвостиком. Родительница, прижав руку к груди и качая головой, только охнула.       Подвели второго коня — белого, с длинным хвостом и длинной волнистой гривой. Этого неотразимого красавчика с султаном из белых перьев цапли на голове вёл под уздцы румяный улыбчивый отрок с ямочками на сытых щеках. Любуша восхищённо и умилённо воскликнула:       — Ой, а можно мне беленького? Он такой хоро-о-оший!       — Тебе всё можно, солнышко, — улыбнулся князь. — Если он тебе нравится — он твой. Забирай насовсем.       Любуша запрыгала от радости, восторженно пища и хлопая в ладоши. Князь, доверив посадить Волюшку на каракового коня одному из вельмож, сестрёнку усадил в седло собственноручно — нежно, с рыцарской бережностью и заботой. Ничьим чужим рукам он не позволил бы к ней прикасаться. Любуша была рослой девочкой для своих лет, но до стремян её ноги пока не доставали, и князь укоротил стремена с помощью пряжек так, что они стали ей впору. Вручив ей поводья, он показал ей основные приказы коню: как трогать его с места, как останавливать, как заставлять поворачивать. Волюшке то же самое показывал старший дружинник, заботам которого государь поручил своего младшего брата.       Торжественное шествие тронулось в путь по улицам города, и вооружённые гриди в начищенных до зеркального блеска доспехах охраняли княжеских особ спереди, по бокам и позади, а свита шагала следом. Конечно, дети пока не управляли конями полностью самостоятельно: белого вёл под уздцы сам князь, каракового — дружинник. Отъезжая от крыльца, Любуша весело помахала рукой сестрице Годунке, которая следила за нею с разинутым ртом. Годунка была поражена смелой и отвязной выходкой сестры: та не только позволила провести над собой обряд пострижения (пусть и чуть-чуть, символически), оделась в широченные, явно чужие штаны, заправленные в высокие сапожки, но ещё и гордо взирала на всех с высоты седла, довольная и улыбающаяся от уха до уха. Её взгляд, устремлённый свысока на Годунку, насмешливо искрился — дескать, гляди, сестрица, как я смогла! А тебе такое не по плечу, кишка тонка!       Волюшка тоже выглядел счастливым и довольным: наконец-то он ехал в седле по-настоящему! Новая причёска его уже не смущала, и он ею даже щеголял, нарочно не надевая шапку. Да, он самую чуточку попищал и поплакал под колдовской бритвой, но теперь совершенно успокоился и уже не сожалел об упавших с его головы золотых кудрях. Он даже гордился новым обликом, делавшим его похожим на самого государя.       Князь улыбался, глядя на сияющую сестрицу: её счастье согревало и его сердце.       — Ну что, Любушенька, нравится тебе? — спросил он.       — О, да! — воскликнула та восторженно. — Это мой самый счастливый день!       Глядя на неё с нежностью, он поцеловал её пальчики — совсем маленькие, тоненькие, девчоночьи. Ещё сегодня утром они орудовали вышивальной иглой, а теперь — подумать только! — держали поводья коня. Неужели эта нежная ручка сожмёт и рукоять оружия? Поначалу, конечно, небольшого, учебного, а потом — вполне взрослого и настоящего. Конечно, полного повторения собственной судьбы он девочке не желал, напротив — собирался сделать всё, чтобы на её долю не выпала ни одна из тех горьких невзгод и смертельных опасностей, которых ему довелось хлебнуть самому. И уж точно он не намеревался выпихивать её замуж против воли — этого он не сделал бы с любимой сестрёнкой ни за что и никогда, потому что и это испытал на своей шкуре в прошлой жизни. Любуша находилась под его опекой, и он поклялся себе сделать всё, чтобы эта опека не превратилась для неё в тяжёлый гнёт и горькую неволю.       Она смотрела на него с седла сияющими, доверчивыми и полными обожания глазами, а князь улыбался с задумчивой и немного грустной лаской, время от времени целуя её ручку. Он не мог обмануть это юное и чистое доверие, не мог превратиться для сестрёнки в деспота «из лучших побуждений», ломающего её через колено. Она не должна испытать на себе то яростное противостояние и горькое отчуждение, которое пережил он с собственным отцом, не будет такой боли на её жизненной тропинке! Никогда эти любящие счастливые глазёнки не будут плакать по его вине — он скорее отдаст за неё жизнь, чем позволит упасть хоть одной слезинке.       Жители города высыпали на улицы посмотреть на торжественное шествие, снимая шапки и кланяясь княжеским особам. Некоторые недоумевали: младший княжич-то должен быть вроде один, а тут — двое! Причём второй — явно постарше. Но у Владилы Немировича со Здерадой Мирославовной среднего сына точно не было... или был? Любуша читала это недоумение на лицах горожан и звонко смеялась. Когда она бросила искрящийся весельем взгляд на князя, тот с нежностью и задумчивой улыбкой проговорил:       — Кого-то ты мне напоминаешь, зайчишка мой солнечный... Озорница моя маленькая.       — Вся в тебя, братец Всеслав, вся в тебя, — засмеялась сестрёнка в ответ.       — Как ручка? Не болит? — спросил князь с заботой.       Любуша беспечно помотала головой. Она была так счастлива, что совсем забыла о порезе под повязкой.       — Вернёмся — надо будет лекаря позвать, — решил старший брат. — Пусть залечит тебе надрез, а то сам он будет очень долго заживать. Слишком уж он глубокий.       Когда шествие вернулось на княжеский двор, рядом со Здерадой стояла Чернава: княгиня-мать разволновалась из-за дочкиной выходки, и целительницу позвали к ней — подлечить светом ладоней сердце. У кудесницы утром было очень много работы в лечебнице, поэтому она пропустила первую часть семейного торжества.       — Чернавушка! Милая! — позвал её князь.       Та тут же заспешила к нему.       — Слушаю, мой государь, — подойдя, с улыбкой поклонилась она.       Князь поцеловал её и попросил:       — Радость моя, глянь ручку у Любуши. Надо бы порез залечить.       Та, кивая на его руку, с пониманием спросила:       — И тебе, как я погляжу, тоже?       — Да у меня-то — пустяки, заживёт, как на собаке, — сказал князь. — А вот сестрёнка сильно поранилась. Кровищи было — жуть...       Кудесница заметила повязку и на руке Волюшки, в её глазах замерцала догадка:       — Неужто снова братство?       — Оно самое, ягодка, — кивнул князь, глядя на неё серьёзно и нежно. — Оно самое.       Он снял Любушу с седла и поднёс к Чернаве. Та тонкими ловкими пальчиками развязала повязку, коснулась глубоко рассечённой ладошки девочки — и порез начал на глазах затягиваться.       — Ну, вот и всё, — ласково сказала Чернава, погладив девочку по щеке. И промолвила, удивлённо вскинув брови: — Оказывается, тебя тоже на коня посадили? Только Волюшку ведь собирались...       — Это было внезапное решение, но мы ни о чём не жалеем, — со смешком ответил князь.       В честь Волюшкиного дня возмужания был устроен пир. До конца дня Любуше было разрешено оставаться в образе «княжича», созданном наспех из того, что было под рукой; князь отдал распоряжение сшить ей набор нарядов для верховой езды и ратных упражнений — портки, укороченные рубашки, кафтанчики, сапожки.       — Ну, вот зачем ей это всё? — с укором качала головой Здерада. — Она же девочка! Она не такая... как ты.       — Матушка, не волнуйся, — успокоил её князь. — Разумеется, никто не отправит её на поле боя, об этом и речи нет. Всё это — лишь для того, чтобы она могла при необходимости за себя постоять. И только. Воевать её никто не отпустит.       — Кое у кого тоже всё начиналось именно с этого, — с горечью проговорила княгиня-мать. — Тоже «чтоб за себя постоять». Мы все знаем, чем это кончилось. И поле боя, и... всё остальное. — Здерада махнула рукой и досадливо отвернулась.       — Да, кое у кого — не будем показывать пальцем — всё и впрямь зашло далековато, — усмехнулся князь. — Но Любушеньку я от этого сберегу. Обещаю тебе, матушка. Всё будет хорошо. А кое-кому... — Он обвёл взглядом вокруг себя, проверяя, нет ли поблизости лишних ушей. — Кое-кому просто пришлось пойти служить, выхода другого не осталось. Ну а потом... Коль уж взялся за гуж — не говори, что не дюж. В службу ввязался по-взрослому — значит, иди и воюй. А Любушеньку никто и никогда не поставит в такие условия. Никто не выгонит её из дома, никто не швырнёт её в водоворот жизни, жестоко наблюдая — выгребет, не выгребет? Никогда, матушка! Волосок с её милой головки не упадёт, клянусь тебе. В моих силах её защитить и оградить, но при этом не навязывая ей своё видение «блага» для неё. Она будет жить так, как сама захочет. Сама! Захочет замуж — выйдет, не захочет — не надо. Парня полюбит — прекрасно. Девушку — да пожалуйста! Лишь бы она была счастлива! И независимо от того, какой путь она для себя выберет, она никогда не будет отвергнутой и брошенной на произвол судьбы, она всегда сможет опереться на моё плечо — в любом случае. Я всегда буду с ней! И на её стороне.       Произнося эту речь, он не удержался от жёсткости, хотя и видел, что для матушки многое из сказанного было болезненным — особенно то, что касалось изгнания «кое-кого» из дома и последствий этого в виде службы и участия в страшной битве. Возможно, стоило и помягче высказаться... Он обнял матушку и прижал к груди.       — Ничего, ничего... Не тревожься и не бойся. Всё будет хорошо. Я поклялся беречь сестрёнку, и я её сберегу. Мне пришлось стать главой нашей семьи в тяжёлых и страшных обстоятельствах... Война забрала у мальков отца, и мне не остаётся ничего иного, как только заменить его для них. Я постараюсь вырастить их достойно. Ты уж не серчай, если я сделаю это по-своему — так, как считаю правильным. И о тебе всегда буду заботиться, моя родная. Вы для меня — всё, мои любимые.       Детям было скучно в трапезной палате со взрослыми, которые только ели, пили и разговаривали о непонятном, поэтому они побежали в сад, благо день был погожий и солнечный — в самый раз для игр на свежем воздухе. Сыновья княжьих мужей принялись дразнить Любушу, считая, что на празднике в честь дня возмужания брата ей делать было нечего, а уж на коня садиться — тем более, потому что она — девчонка. Любуша стояла, стискивая кулаки и сжимая зубы, чтобы не расплакаться, а Волюшка, верный узам братства, за неё вступился. Схватив деревянный меч, он бросился на обидчиков:       — А ну, рты захлопнули! Не сметь обижать мою сестру!       Те тоже похватали из бочки выструганные из дерева мечи, которые хранились в саду для их игр, и несдобровать бы Волюшке, но Любуша ринулась ему на помощь. Ей меча уже не досталось, и она подняла с земли толстую увесистую палку. Размахивая ею, как дубиной, она рычала:       — А ну, не трогайте моего брата!       Началась жестокая схватка, в которой численный перевес был на стороне детей вельмож, но брат с сестрой знали, что сражаются за правое дело, и это придавало им сил. Вдвоём они бились так яростно, что многим из противников досталось весьма крепко. Любуша с диким воплем махала своей дубиной так, что к ней и подойти-то было опасно — можно зубов не досчитаться или даже глаза лишиться. Они с Волюшкой прикрывали тылы друг другу, сражаясь спиной к спине, и неизвестно, кто бы вышел победителем из этой битвы, потому что матушка Здерада, услышав шум, с негодованием закричала в распахнутое окно:       — Это что такое?!! А ну, прекратите, безобразники!!! Ах вы, паршивцы!!!       Она позвала охрану, и те растащили ребят. Взволнованно дыша и держась за сердце, матушка Здерада вскричала:       — Любуша! Волюшка! Сейчас же домой!       Брат с сестрой повиновались. С одной стороны, вмешательство взрослых не позволило им достойно завершить бой и доказать противникам свою правоту, а с другой — у Волюшки текла кровь из носа, а у Любуши был оторван рукав рубашки, оцарапана щека, а в ладони воткнулось несколько заноз от палки. В этом лихом виде отважные вояки и предстали перед возмущённо сверкающими очами матушки.       — Вы что устроили? — обрушилась она на них с упрёками. — Сегодня праздник, а вы!.. — Родительница немного перевела дух и обратилась к дочери: — Любуша! Ну ладно — мальчишки, но ты-то, ты!.. Ты-то зачем в драку полезла?!       — Матушка, они обижали сестрицу, — сказал Волюшка, размазывая кровавые потёки из носа рукавом рубашки. — Они говорили, что она не должна была садиться на коня... Они все — дурачьё! И просто завидовали, что она ехала на красивом белом коне, а они — нет!       Матушка Здерада испустила тяжёлый вздох.       — Ну, ежели по правде сказать, то я тоже считаю, что вся эта затея с конём была неуместна, это вовсе не для девочки.       — Но братец Всеслав сам мне разрешил! — воскликнула Любуша.       — Дети... Мы с вами знаем, кем был Всеслав Владилич не так давно, — проговорила матушка Здерада. — У него это связано с его собственной... скажем так, борьбой против косных обычаев и старых устоев. Ему был не по душе женский облик, он всегда восставал против женского образа жизни, который, как он считал, ему навязывали. Из-за этого он вступил в противостояние с покойным батюшкой Владилой Немировичем... Они оба весьма упёртые... Я бы даже сказала — как бараны. Вот и бодались они, каждый гнул своё и не желал уступать. Батюшка давил на Всеслава Владилича, а Всеслав Владилич покоряться не хотел. Батюшка выгнал его из дома, а тот стал доказывать, что он, отказавшись от женской жизненной стези, способен выживать в этом мире как мужчина. Что я могу сказать?.. У него это получилось. Но... Но в очень горькую и высокую цену нам всем это обошлось. Батюшка Владила Немирович погиб, и они так и не успели помириться... А потом... — У матушки Здерады подрагивали губы, и она всё чаще замолкала между словами, стараясь справиться с чувствами. — А потом — эта стрела на охоте... И Всеслав Владилич стал тем, кто он есть сейчас. Если учитывать всё, что он пережил, эта затея с конём — для него очень важный вопрос. С одной стороны, я могу понять, почему для него было так важно разрешить тебе, Любуша, сесть в седло наравне с твоим братом, а с другой — невозможно не понимать, что плыть против течения крайне тяжело и даже опасно. Течение может снести, сломать и увлечь ко дну. И нужно быть поистине непотопляемым, чтобы выстоять и выгрести.       Матушка Здерада смолкла на несколько мгновений, смахивая что-то платочком с ресниц, а потом договорила очень тихим, горьким, дрожащим голосом:       — Я очень люблю Всеслава Владилича... Кем бы он себя ни считал. И очень за него беспокоюсь... и боюсь. Он — моё дитя, как и вы. И мне бы не хотелось, Любушенька, чтобы тебе довелось хлебнуть тех же бед и отведать той борьбы, которые выпали ему. Для него было жизненно важно остаться не сломленным, настоять на своём, доказать, что он имеет право быть тем, кем он себя чувствует... Просто иначе он жить не мог, не мог без этого обойтись. Так ли это жизненно важно для тебя, Любуша? Является ли это необходимостью — тем, без чего ты не можешь существовать? Подумай, стоит ли в это ввязываться, если ты без этого обойтись всё-таки можешь? С этим нельзя шутить, в это не стоит играть забавы ради. Это совсем не забавно, а очень горько и тяжело. Прошу, не следуй по стезе Всеслава Владилича без крайней необходимости, не примеряй её на себя даже понарошку, потому что она — очень непростая. И я, сказать по правде, не хочу для тебя такой судьбы, дитятко моё.       Любуша, выслушав матушкину речь, тихо ответила:       — Братец Всеслав мне тоже говорил сто раз подумать, прежде чем садиться на коня. Он тоже говорил про свою непростую дорогу. И тоже не хотел, чтобы я по ней шла. Но пойми и ты, матушка... Когда братец Всеслав боролся за себя, он был сначала один, потом их с Любомиром и Радомилом стало трое — они объединились в братство с нерушимыми узами. Потом он опять остался один... А сейчас нас опять трое! Братец Всеслав, Волюшка и я! И мы поклялись никогда друг друга не предавать и стоять друг за друга горой. Да, нас мало. Но втроём мы можем в три раза больше, чем один!       — Есть ещё один важный человек, без которого Всеслав Владилич не стал бы тем, кем он сейчас является, — раздался голос князя.       Он стоял в дверях покоев, мерцая своими твёрдыми орлиными глазами. Войдя, он неторопливо приблизился к матушке и склонился в поцелуе над её рукой.       — Этот человек — мой соратник и друг, Выйбор Карашаевич. Сначала он принял Всеславу Владиличну на службу, оценивая её не по естеству, а по способностям и умениям, а потом его веское слово сделало её княгиней. Остался он мне верен и в новом облике, без его решающего слова и первой присяги я мог и не стать князем. Именно поэтому он тоже знает правду. Я — не один, мои родные. Со мной — все вы и моя драгоценная Чернавушка.       Любуша с Волюшкой подбежали и влетели в его раскрытые объятия. Расцеловав их, он сказал с усмешкой:       — Ну что, братство моё верное и нерушимое, получили первый боевой опыт? Поздравляю с первой схваткой и первыми ранами! — И, оглядевшись, молвил ласково: — Вот только я отчего-то не вижу ещё одной своей рыбки! Где она, почему не вышла ко мне?       Годунка, притаившаяся за деревянной перегородкой, отделявшей эту комнату от соседней, выбежала и прижалась к князю вместе с братом и сестрицей.       — Ну вот, теперь мы в сборе, — улыбнулся он.       — Никого не забыл, мой государь? — серебристо прозвенел голос Чернавы.       Она с улыбкой вышла из-за занавески, за которой пряталась постель матушки Здерады. Взгляд князя замерцал искорками нежности:       — Как тебя можно забыть, милая?       Кудесница присоединилась к объятиям, окутав всех своими руками сверху, точно крыльями, и князь проговорил ласково:       — Вот теперь точно все на месте: три рыбки-малька и одна ясноокая пташка-горлинка.       А Чернава добавила, нежно шепнув ему:       — В животике у которой — двое маленьких птенчиков.       Брови князя взлетели вверх.       — Двое?! Откуда ты знаешь, ягодка?       — Опять сон приснился. — Кудесница ткнулась носом ему в висок, потёрлась кончиком, мерцая звёздной нежностью взгляда в улыбчивом прищуре ресниц. — У нас будут вишенки-близнецы.       — Погодите-ка, дети, я должен кое-что сделать с этой сновидицей. — Князь, выпустив сестриц и брата из объятий, подхватил Чернаву на руки и закружил. — Ягодка ты моя, ягодка-вишенка!       Чернава сыпала блёстками серебряного смеха, обнимая его за плечи, а матушка Здерада улыбалась, вытирая глаза платочком.       — Слышала, бабушка? — засмеялся князь, обращаясь к родительнице. — У тебя будут сразу двое внуков, а не один! Ну, вот видишь, родная? Нас всё больше и больше!