Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Под свадебным нарядом Чернавы не было толком видно животика, в котором подрастали малыши-близнецы. Кудесница знала, что это будут брат и сестричка: просто увидела во сне, как по саду бегали девочка и мальчик с тёмно-русыми головками и блестящими хрустально-голубыми глазами. Эти глаза она никогда ни с чьими не перепутала бы! Это были Всеславины ясные очи, самые родные и любимые на свете.       Но как такое могло быть? Ведь телесно их отцом был Радомил, уступивший сестрице Всеславе свою плотную оболочку, а это значило, что и оплодотворяющее семя должно было принадлежать ему. Да, глаза у Радомила с Всеславой были схожи, но не настолько, чтобы Чернава не смогла бы безошибочно опознать в этих детях Всеславушкино родное потомство.       Ответ дала сама белая волчица: это чудо стало возможным благодаря семени сияющего ростка, посеянного Чернавой в своей возлюбленной. Это удивительное семечко колдовским образом вобрало в себя Всеславину природу, всё её естество и наследие, после чего вместе с её душой вошло в Радомила и наделило его способностью передавать своим детям Всеславины наследственные свойства. Иными словами, его собственное семя ему уже не принадлежало, крошечные живые частички несли в себе не его природу, а природу его названной сестры. И настоящим, родным отцом «вишенок-близняшек» был действительно Всеслав Владилич, а не Радомил Драгутич.       От светлой силы этого чуда у Чернавы слёзы проступали на глазах, когда она думала о том, что не только родная и любимая душа осталась с ней, но и живое Всеславино продолжение у них могло рождаться. Прах лёг в холодную утробу кургана, но самое главное и самое прекрасное сохранилось, а именно — чудо продолжения рода.       Никогда, никогда не забывала кудесница жертвенный подвиг Радомила, благодаря которому всё это стало возможным! Хотя ничто в князе-соколе не примешивалось от него к драгоценной для сердца Чернавы Всеславиной личности, и ни одна его чёрточка не добавилась к совокупности черт, делавших Всеславу Всеславой, кудесница всё же чувствовала, что молчаливый свет его любви сиял внутри её любимого князя. Она купалась в его удвоенной любви, которая окутывала её сердце золотым сиянием, горячим и ласковым, проникновенно-нежным.       Свадебное торжество совпало с роскошной осенней порой, полной грустноватого, прощального золотого тепла. Оно струилось с чистого неба, окутывая плечи и грудь Чернавы, сидевшей в богато украшенной открытой повозке рядом со своим супругом, и четвёрка коней везла их по улицам Черноозёрска, наводнённым жителями. Её маленькая рука покоилась в его сильных тёплых ладонях, а он не сводил с неё сверкающих глаз, овладевавших ею с солнечным жаром, с бесконечной светлой нежностью. Пусть он и говорил, что ласковое прозвище «солнышко» ему не подходит, но именно с живительным теплом дневного светила Чернава могла сравнить его значимость для неё. Без него не было жизни, не было весны, не было цветов и всходов, а душа погрузилась бы в морозный мрак.       Три дня продолжались свадебные гулянья. Широко праздновал весь Черноозёрск: люди веселились и плясали прямо на улицах рядом с накрытыми столами, и каждый житель города был гостем на этой свадьбе. Не обошлось и без волшебного представления: Чернава превзошла саму себя, устроив полное колдовских фокусов зрелище сначала для гостей во дворце, а потом и для жителей города. Она «тряхнула стариной», как во времена своей службы у Владилы Немировича, когда она порой развлекала гостей на его пирах. Потом, став всеми уважаемой и очень занятой целительницей, кудесница от развлекательного применения своей волшбы отошла: у неё и так был забот полон рот с исцелением хворых, да и после утраты своего волшебного обручья у неё на продолжительное время из всех способностей остался только дар врачевательницы. Потом, когда возможность творить волшбу вернулась, Чернаве было уже не до развлекательных представлений: целительское дело занимало всё её время.       Впрочем, по случаю собственной свадьбы Чернава постаралась порадовать людей завораживающей красотой колдовского зрелища. По мановению её руки сотканные из мерцающего света диковинные звери бегали и прыгали, гонялись друг за другом и за ошалевшими гостями; волшебные лебеди плавали по воде там, где только что была суша; также Чернава на время меняла гостям лица между собой, и те, показывая друг на друга пальцами, покатывались от хохота. Гусли звенели без гусляров, дудки пели без дудочников, кубки сами наполнялись, а кушанья сами себя раздавали участникам застолья.       А вечером, когда стемнело, жители города смогли увидеть в небе завораживающую пляску разноцветных сияющих узоров. Все деревья в Черноозёрске мерцали огоньками из волшбы, а небо полыхало перетекающими друг в друга образами: то огромные цветы распускались, то причудливые завитки диковинно переплетались, то в тёмный небосвод взлетали сияющие, как солнца, сгустки света и разрывались мерцающим звездопадом из тысяч медленно опускающихся на землю искорок. Весь народ Черноозёрска высыпал на улицы и смотрел на эту красоту, заворожённо разинув рты. Колдовское зрелище удалось на славу, и оставалось только сожалеть, что кудесница ввиду своей загруженности целительской работой уже совсем не баловала людей подобными чудесами.       Праздник подходил к концу в осенних сумерках. Ещё мерцал одетый переливами волшебных огоньков-светлячков сад при княжеском дворце, и дети с восторгом бегали и играли там, а новобрачные стояли на высоком крытом гульбище, которое тянулось вокруг третьего этажа княжеского терема.       — Я, конечно, видел кое-что из твоих чудес, но нынешнее зрелище — это что-то невообразимое, — проговорил князь, задумчиво-влюблённо любуясь кудесницей. — Ты — удивительная чародейка, ягодка моя.       Та в последний, третий вечер свадебных празднеств была уже в наряде княгини: драгоценном венце с покрывалом, летнике из золотистого шёлка и голубом опашне с золотым узором и соболиным мехом. Её волосы, по-замужнему заплетённые в две косы, прятались в жемчужной сеточке-волоснике под покрывалом, а длинные серьги с медовыми топазами почти касались плеч. В ответ на похвалу князя она смущённо потупилась и пожала плечами.       — Скромница ты моя, — засмеялся он, нежно подцепив пальцами её подбородок.       Ресницы Чернавы затрепетали, а её губы среди прохлады осеннего вечера оделись влажным теплом поцелуя. Руки поднялись и поползли по плечам князя вьюнками, оплели его доверчиво, нежно и цепко.       — Ладушка моя удивительная, — шепнул он. — Горлинка нежная...       Она льнула щекой к его ладони, а вторую его руку приложила к своему ещё незаметному под нарядом животу.       — Это чудо, — проговорил он с восхищённой нежностью. — Самое прекрасное из твоих чудес, кудесница моя любимая.       Её губы сложились в мягкую чарующую улыбку, и князь снова прильнул к ним своими. Они раскрылись, впуская его ласку, а он с наслаждением пил вишнёвое колдовство поцелуя. Потом кудесница устроила увенчанную княжеским убором голову у него на плече и устало смежила веки.       — Что-то вымотал меня весь этот праздник, — прошептала она. — Ноги уже подгибаются...       Стоило ей пожаловаться на усталость — и она очутилась в объятиях князя. Её красные, расшитые золотом сапожки плыли над полом, а руки обнимали его плечи, пока они не очутились в покоях государя.       — Сегодня ты ночуешь у меня, — сказал князь, усадив жену на своё ложе под бархатным балдахином на столбах. — А то всё у тебя да у тебя... А моя постель так и стоит холодная, холостяцкая, и любимая ягодка не ложится на её перину, не греет её своим теплом.       Сняв с себя венец, он начал медленно, заботливо и ласково разоблачать Чернаву от её наряда. А та, покрываясь от его прикосновений сладостными мурашками, думала: не снился ли ей этот осенний вечер, полный мерцания волшебных огоньков в саду? Смели ли они с Всеславой, тогда ещё княжной, кормя друг друга вишней в беседке, мечтать о том, что когда-нибудь они станут княжеской четой? Наверно, такой картинки не могло вспыхнуть даже в самых безумных и смелых мечтах. Большой и трудный путь прошли они к сегодняшнему дню, многое пережили, чтобы стать теми, кем они были сейчас.       И вот она, награда за этот путь: два драгоценных венца лежали рядом на столике, маленькие сапожки княгини уютно устроились, доверчиво прильнув к сапогам князя, а на ласкающей грудь кудесницы руке её супруга мерцало кольцо без камня, но с филигранным узором. Её рука с таким же кольцом легла на его затылок, поиграла косицей, а его губы одевали её шею поцелуями — с щекоткой усов, от которой она поёживалась и хихикала. Эта щекотка крылышками мотылька плясала по всему её телу, а когда подобралась вплотную к горячему комочку, все ниточки-нервы в ней вспыхнули сладостным сиянием.       Это был только предвестник сияющего древа, которое вскоре вспыхнуло, окутав объятиями своих звенящих ветвей кожу. Сердца снова сплелись во взаимном шёпоте и поцелуях, но теперь к ним добавилось единение с двумя маленькими сгустками света во чреве Чернавы. Они оба ласкали и обнимали их своими сердцами, а те отвечали доверчивой нежностью.       — Ты чувствуешь детей? — прошептала Чернава.       — Это светлые комочки внутри тебя, — ответил князь, когда они отдыхали в переплетении медленно гаснущих узоров. — Они такие маленькие, хрупкие и нежные, что страшно им навредить...       — Ты не навредишь, — улыбнулась Чернава с немного усталым прищуром ресниц. — Они глубже, чем ты можешь проникнуть, а сияющее древо их только ласкает своим светом, но никак не вредит им.       — Они — часть вот этого твоего чуда. — Князь касался пальцами мерцающего узора на животе Чернавы, ласково задевая завитки и восхищённо любуясь их цветовыми переливами. — Самая удивительная и прекрасная его часть.       Седмицы и месяцы шли, и эти светлые комочки росли, а когда забились их маленькие сердечки, Чернава с князем могли соединяться с ними световыми перемычками. Раньше только пара их собственных сердец переплеталась сияющими корешками во время слияния, а теперь перекидывались мостики любви к сердечкам малышей. А когда они отдыхали в угасании узоров после вспышки, кудесница направляла к детям из своего сердца больше света, и тогда становились видимыми внутри очертания их малюсеньких тел — ручек, ножек, головок. Виднелись и тяжи пуповин, наполненных светом, и князь любовался малышами заворожённо, ласкал ладонью живот Чернавы. Он называл кудесницу пташкой-горлинкой, а их — птенчиками.       «Вылупились» птенчики во втором весеннем месяце снегогоне. Начало схваток застало кудесницу на её рабочем месте в лечебнице, когда она занималась составлением лекарственных снадобий, и её помощники-лекари сразу устроили главную врачевательницу в родильном отделении лечебницы на деревянном родовом ложе, застеленном сухой соломой и чистой простынёй. Чернава к этому времени уже знала, что её собственное целебное воздействие ей самой не помогало, в случае сильного недуга ей потребовался бы другой целитель; к счастью, кроме случая с тем смертельным кровотечением, никакими хворями ей страдать не доводилось. Руки помощников были её собственными дополнительными руками, а потому в случае неблагополучных родов ничего сделать бы не смогли. Рассчитывать Чернава могла только на себя — а точнее, на то, что всё пройдёт хорошо само по себе.       Чего она опасалась, то и случилось. Роды пошли не так, как нужно: схватки начали постепенно слабеть, а потом и вовсе прекратились. Когда такая слабость родовых сил случалась у другой женщины, Чернава просто возлагала на её живот ладони и вливала целительный свет, что сразу приводило к усилению схваток, и дальше всё шло наилучшим образом, без загвоздок и помех. Но как она могла помочь самой себе? Уже подошло обычное время её возвращения из лечебницы домой, а она всё мучилась на родовом ложе, и столпившиеся вокруг неё повитухи ничего поделать не могли. Особенность целительской силы была такова, что своих помощников в случае недуга Чернава могла лечить, а они её — нет.       Её напоили отваром лекарственных трав, подстёгивающих течение родов, но он почти ничего не дал: пара схваток — и опять тишина.       — Что же делать, Чернава Евтихиевна? — недоумевали помощницы. — Как же тебе помочь? И ты сама мучаешься, и детки внутри задыхаются!       Кудесница была близка к отчаянию, хотя старалась не подавать виду. Она обладала огромным внутренним источником целительной силы, но увы! Сила эта помогала только другим людям, а на саму целительницу не действовала. Все её помощники через незримые ниточки черпали силу из неё и просто возвращали бы её назад — вот и всё.       — Позовите государя, — простонала она, обессилевшая и отчаявшаяся. — Пусть мой супруг придёт...       Сейчас ей больше всего на свете хотелось увидеть любимые глаза и услышать родной голос: в этом холодном, затягивающем болоте отчаяния они казались ей спасительным светом, согревающим и окрыляющим. Вскоре она услышала знакомую стремительную поступь на лестнице и сделала знак помощнице прикрыть её простынёй. Та набросила ей льняную ткань на колени, а в следующий миг князь ворвался в родильное отделение. К счастью, Чернава в это время была в нём единственной роженицей, и никого его появление не смутило и не испугало.       — Что?! Что такое, ягодка? — воскликнул он, бросаясь к кудеснице и склоняясь над ней. — Время позднее, а тебя всё нет и нет, я уж тревожиться начал... А тут из лечебницы прибегают, зовут к тебе... Что случилось, горлинка?       Чернава сморщилась и простонала:       — У меня ничего не получается... Я не могу родить...       Слёзы высохли где-то на полпути к глазам, она просто плаксиво кривилась и устало, измученно хныкала. Взяв лицо кудесницы в свои ладони, князь крепко поцеловал её.       — Ну-ну, ягодка... Я с тобой, моя родная. — И вскинул суровый взор на помощниц: — А вы чего столбами встали, почему ей не помогаете?       — Они не смогут мне помочь, — с трудом шевеля пересохшими губами, проговорила Чернава. — Сила, которой они лечат — моя собственная. Она на меня саму не действует, мне нужен... другой целитель с другой силой...       — Хм, вот как! — нахмурился князь. — А где ж его взять, другого-то, коли ты у нас одна такая?       — Не знаю... — Чернава обессиленно закрыла глаза и откинула голову на подушечку.       Всеслав Владилич, подумав несколько мгновений, вдруг начал раздеваться: сбросил плащ, развязал кушак, скинул кафтан, а потом и рубашку — ту самую, защитную, с колдовской вышивкой.       — Ну-ка, голубушки, — обратился он к повитухам. — Помогите-ка моей жене эту рубашку надеть. Когда у неё кровь не останавливалась, это вроде немного помогло — может, и сейчас сработает?       Те, видя князя голым по пояс, смущённо отводили взгляды, и ему пришлось на них прикрикнуть:       — Шевелитесь! Что вы как сонные мухи? Живее!       Повитухи, поддерживая Чернаву с двух сторон, помогли ей приподняться и сесть, и на неё поверх её собственной рубашки скользнула рубашка мужа, тёплая от его тела и мерцающая колдовскими узорами.       — Вот так, моя родная, — сказал он, склонившись над нею и вжавшись губами в её покрытый испариной бледный лоб. — Не всё ж твоей любви меня беречь! Надо, чтоб и наоборот тоже было.       Он накинул кафтан на голое тело, запахнулся и затянул кушак, сжал руку кудесницы и прильнул к её пальцам губами. Потом его ладонь легла ей на живот.       — Ну, ну, птенчики мои, — проговорил он ласково. — Что ж вы там застряли? Появляйтесь поскорее на свет!       Несколько мгновений Чернава ёжилась от уютных мурашек, окутавших её от тёплых объятий мужниной рубашки, а потом... А потом пошла такая схватка, что у кудесницы глаза на лоб полезли. Каменное напряжение охватило её живот, и ему просто не было конца.       — Что, Чернава Евтихиевна? Что, матушка? — оживились повитухи. — Рожаешь?       — Началось, — проскрежетала зубами Чернава. — Вернее, пошло опять!       — Ну, хвала богам! — обрадовались повитухи.       Князь убрал было руку, но кудесница схватила её и вернула себе на живот.       — Держи так!       — Как прикажешь, горлинка. — Склонившись над изголовьем жены и щекоча её лоб губами, князь прошептал: — Помогла рубашка-то... Значит, она и в обратную сторону работает!       Он не отходил от её изголовья и держал ладонь на её животе, время от времени поглаживая, а Чернава пыхтела и отдувалась: роды пошли снова, ещё как пошли! Даже, пожалуй, быстрее, чем нужно, но застрявшим в утробе детям следовало поскорее оттуда освободиться. Сейчас — пусть уж лучше быстрее, чем медленнее. Ощущая губы князя на своём лбу, кудесница закрывала глаза и стискивала его вторую руку, а первая так и лежала на животе.       Ей, опытной целительнице, повидавшей и принявшей немало родов, всё было знакомо, только теперь она очутилась по другую сторону — изнутри. Раньше она склонялась над родовым ложем, а теперь сама лежала на нём, и не очень-то уютно это было. Но тёплые объятия рубашки и облачко родного запаха от неё, внутри которого она находилась, делали всё переносимым, спасали и вливали в неё силы. Даже боль как будто меньше становилась, а любимый голос рокотал и обнимал сердце своей бархатной силой:       — Ягодка моя... Родная моя.       Ласковые слова так нужны были ей сейчас! Она просто дышала ими, пила их, цеплялась за их окрыляющую тёплую силу, просила ещё и ещё, и князь не скупился на них, щекоча дыханием её лоб и время от времени целуя в губы.       Ночью раздался крик младенца: первой появилась девочка. Князь сам отрезал ей пуповину, малютку завернули в пелёнку и дали ему. Одной рукой прижимая к груди пищащий свёрток, вторую он всё так же держал на животе кудесницы.       — Моя ж ты рыбка маленькая, — приговаривал он, целуя крошечное личико. — Шустрее братца оказалась, первая из матушкиной утробы вылезла! Мне матушка Здерада рассказывала, что Любомир тоже вторым родился.       А кудеснице вдруг подумалось, что в его устах это было одно из крайне редких после переселения в мужское тело намёков-воспоминаний о том, что когда-то он был сестрой, а не братом. Имя со звуком «а» на конце навсегда ушло в прошлое, женские окончания в его речи не проскальзывали, и ничто в его повадках даже не намекало на былую принадлежность к женскому полу... Да и принадлежал ли он к нему изначально? Телом — да, причём очень красивым телом, надо сказать. Но внутренне... При их первой встрече в садовой беседке Чернава не могла отделаться от упорного чувства, будто из хрустально-голубых и чистых, пронзительно-орлиных очей прекрасной княжны на неё смотрел мужчина, от чьей спокойно-уверенной силы она заворожённо замирала и покрывалась мурашками. Эти глаза пронзили её судьбоносным, овладевающим лучом, сказав: «Ты моя», — и она не смогла воспротивиться.       Но и она могла с полным правом сказать ему: «Ты — мой». Кто, как не он был сейчас рядом, чью руку она сжимала при усилении боли, чьи губы согревали поцелуем её лоб, чей голос шептал ей ласковые слова? Его. Чья любовь окутывала её посредством объятий чудесной рубашки? Его, самого родного, самого нужного на свете.       Сына положили Чернаве на живот, и она гладила ладонями его влажное тельце, покрытое первородной смазкой.       — Любомир Всеславич, — устало улыбаясь, проговорила она. — А сестрицу будут звать Всеславой Всеславовной.       Она давно про себя решила, что даст детям такие имена, и сияющие комочки на них ещё в утробе откликались, когда она разговаривала с их сердечками. А князь сказал, прижав обоих малышей к своей груди:       — Ну здравствуйте, вишенки-близняшки! На одной веточке висели, от одной матушки силой жизненной питались... Вот вы и на свет белый глазками своими глядите.       Утром к крыльцу лечебницы подали повозку. Хотя она располагалась недалеко от дворца, и обычно Чернава ходила туда пешком, сейчас её бережно усадили на сиденье руки князя. Завёрнутых в одеяльца детей держали няньки, а голова кудесницы покоилась на плече супруга. Это была мучительная бессонная ночь, и глаза слипались, поэтому она совсем не возражала, когда князь от повозки до постели донёс её на руках. Рядом с постелью уже была подвешена двойная колыбелька, покрытая вышитым пологом, в которую новорождённых и положили. Полог этот Чернава вышивала сама, вкладывая в узор защитную и успокаивающую волшбу.       Склонившись над малышами и покачивая колыбельку, князь улыбался задумчиво-нежно. У него тоже выдалась бессонная ночь, но отдохнуть не было возможности: ждали дела.       — Благодарю тебя за это чудо, ягодка моя, — проговорил он, глядя на кудесницу с чуть усталой лаской и вороша прядку волос, выбившуюся из-под её расшитого серебром и украшенного жемчугом повойника. — Намучилась, моя родная... Отдохни, поспи.       Чернава протянула к нему руки, и он сгрёб её в объятия, прижал к себе. Она устроила голову у него на плече и закрыла глаза.       — Мой целитель — это ты, — прошептала она.