Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      В первый год жизни близнецов Чернава в своей лечебнице почти не появлялась, хотя с детьми ей помогали несколько нянек. Целебные снадобья она делала дома, а слуга-травник Будиша их забирал; его она сделала своим заместителем, доверив руководство лечебницей, а на приём вызовов он взял себе помощника. Сперва Чернава не была уверена, что у него получится полностью заменить её; этот тихий мужичок был просто золото в своей области, на своём месте, а именно — в общении с хворыми людьми. Внимательно и сочувственно выслушать человека, всё толково записать с его сбивчивых объяснений, найти ласковые и утешительные слова для страждущего — во всём этом Будише не было равных, и больные его любили, шли к нему не только как к целителю, но и как к доброму утешителю, который врачевал не только целебным светом, но и словом. Но вот мог ли он справиться с руководящей работой? Ведь для того, чтобы управлять людьми, требовалась известная твёрдость, а порой и строгость, а Будиша был очень мягок. Прочие сотрудники лечебницы его любили, со всеми у него были прекрасные дружеские отношения, но если поставить его над ними, воспримут ли его как руководителя, станут ли подчиняться, как подчинялись самой кудеснице? Вот что волновало Чернаву, когда она оставляла его в качестве своего заместителя. Она была готова к тому, что придётся ему помогать и разрешать какие-то недоразумения, но всё пошло довольно гладко, больших трудностей не возникло. Видя его успехи, кудесница наградила его увеличением оплаты его труда, а также поселила в отдельном маленьком домике рядом с лечебницей. Вскоре Будиша попросил дозволения жениться на главной повитухе Малуше, и Чернава такое разрешение дала. Жили супруги бездетно, потому что оба были уже в зрелых годах: Будише перевалило за пятьдесят, а Малуша перешагнула за половину своего пятого десятка.       Грудью Чернава кормила сама, кормилиц не брала, хотя это помогло бы ей сразу вернуться к врачеванию. В семьях некоторых княжьих вельмож такое бытовало, но ей было даже представить дико, что её детей стала бы кормить чужая женщина. Если жёны княжьих приближённых настолько обленились, что позволяли слугам исполнять даже их материнские обязанности — что ж, это их дело, сама же Чернава в такую изнеженную и ленивую барыню превращаться не хотела, хотя и была теперь княгиней. Единственное послабление, которое она себе дала в этом отношении — это достаточный сон, который безоговорочно требовался ей для восстановления сил, необходимых при создании волшбы. Не выспавшись, днём она была «никакая», и волшба получалась плохо, поэтому помощь нянь стала для неё бесспорной необходимостью. Ночные хлопоты с детьми кудесница полностью поручила нянькам, а молоко вечером сцеживала, чтобы те могли их покормить. Ну, и пелёнки она не стирала, конечно: этим тоже занимались помощницы.       Когда детям исполнился год, кудесница начала выходить на работу в лечебницу на неполный день — до обеда. А ещё спустя полгода снова понесла под сердцем дитя.       За десять лет Чернава родила шестерых: после Любомира и Всеславы появился Радомил, названный в честь Радомила Драгутича, затем — дочка Здерада, получившая бабушкино имя, следом — сын Владила, которому дали имя деда, а напоследок — ещё одна дочка, Людмила. Двойня получилась только в первый раз, дальше дети рождались по одному. Последняя, шестая беременность закончилась выкидышем, и больше детей у них с князем не было.       Но не только свои дети были у Всеслава Владилича: он, как и обещал, растил и воспитывал осиротевших младших сестриц и брата. Он заменил им покойного батюшку, и отношения между ними отличались необычайно тёплой взаимной привязанностью и близостью. Всех троих «мальков» любил Всеслав Владилич крепко, но самым драгоценным сокровищем его сердца всё-таки была Любуша — его гордость и отрада, его лучшая воспитанница. Узы, которые их связывали, были по своему духу скорее отцовско-дочерними, чем братско-сестринскими; хоть Здерада Мирославовна и старалась сохранять своё материнское влияние на княжну, но приходилось признать, что Любуша — его, Всеслава Владилича, любимый выкормыш, его «батюшкина девочка», и ничего с этим поделать было нельзя. Связь между ними была столь особенной, что могло закрасться подозрение: а не любил ли он свою сестрицу-воспитанницу даже больше собственных детей?       Безусловно, ко всем сыновьям и дочерям, которых родила ему драгоценная супруга, его ненаглядная Чернавушка, он также питал самую нежную любовь; все они были желанными, для каждого из них в его сердце было припасено достаточно тепла, и всё же Любуша была особенной девочкой. И значила для Всеслава Владилича невероятно много, ибо и вложил он в неё столько, что никем, кроме дочери (не по рождению, но по духу) считать её не мог.       Княжна Любуша, начав своё обучение воинскому искусству с девяти с половиной лет, проявляла к этому занятию большое усердие и была им чрезвычайно увлечена. Способности к этому делу у неё оказались весьма незаурядные: уже в двенадцать лет она легко побеждала в поединках шестнадцатилетних сыновей княжеских вельмож, а когда ей исполнилось четырнадцать, князь попросил стать её наставником Выйбора Карашаевича. Ну а что? Незаурядной ученице — столь же выдающийся учитель. В это же время Чернава вышила для неё чудесную рубашку, и это подняло воинские качества княжны до невероятных высот. Одинаково блестяще владела она и мечом, и луком, и копьём, и боевым топором — секирой, могла сражаться обеими руками, а уж какой наездницей была! На полном скаку в седле проделывала она головокружительные трюки — и с пустыми руками, и с оружием, да ещё и метко била из лука, разогнавшись во весь опор. (Изощрённое мастерство верховой езды со стрельбой с седла черноозёрские воины перенимали у своих давних противников — кочевников-кангелов: если враг в чём-либо силён и искусен, почему бы у него не поучиться?) Нагрузки, какие княжна выдерживала, были не всякому мужчине по плечу; рубашка ей очень помогала, но и самой трудиться приходилось ещё как. Суровая правда была такова: коли сам ничего не умеешь, никакая волшба не сделает из тебя воина с чистого листа, на листе этом кое-какие письмена уже должны содержаться, и весьма немалые. После двух лет напряжённого, очень насыщенного и тяжёлого обучения у начальника городской рати князь Всеслав Владилич самолично испытал сестру в поединке, и они оказались равными по силе и мастерству противниками. Князь проверил все её воинские умения до единого, и Любуша с блеском выдержала испытание. Это обучение, точно молот кузнеца-оружейника, выковало её и закалило.       И великий учитель, и его даровитая ученица вложились в это воинское воспитание самым основательным образом. Но возникал вопрос: если княжну обучали, «только чтоб за себя постоять могла» (успокоительные слова князя для матушки Здерады), то зачем понадобился столь обстоятельный подход? Если уж на то пошло, самообороне княжну могли бы и дома худо-бедно обучить, но за дело взялся сам Выйбор Карашаевич — воинский наставник, равных которому и не сыскать. Ежу понятно — такие серьёзные навыки нет смысла получать «просто так, чтоб было», они должны быть приложены к делу, а это наводило на мысль, от которой матушка Здерада холодела, думая о будущем дочери.       Не был начальник городской крепости ни кудесником, ни прорицателем, но, быть может, как и сам князь, он всё-таки что-то улавливал в загадочной дымке грядущего? Не видел бы смысла в серьёзном обучении — не вложил бы в ученицу столько своего времени, сил и наставнического дарования. После итогового испытания проронил Выйбор Карашаевич как бы в шутку:       — Приходи служить в городскую рать, Любослава Владилична. Нам нужны такие воины!       Но шутка ли то была? Судя по усмешке, чуть приметно тронувшей его суровые губы, — вроде бы да, но от многозначительного взгляда, которым он обменялся с князем, сердце Любуши ёкнуло, а по коже пробежал бодрящий морозец. Что же проступало, что вырисовывалось в туманной дали? Какой путь лежал перед ней?       Два года она провела в крепости, с головой погружённая в воинский распорядок, отлучённая и от матушки, и от их с сестрицей Годункой девичьей светёлки, а когда вернулась домой, родные ахнули. Провожали они на учёбу девчонку, а вернулся молодой воин — рослый, сильный и подтянутый, с твёрдой стремительной поступью и смелым взглядом.       — Ой, Любушенька, ты ли это? Какая ты стала! Не узнать тебя! — вскричала Годунка, радостно кидаясь обниматься.       Любуша со смешком сгребла сестрёнку в объятия и покружила. Её облепили маленькие племянники, и она их всех подняла на себе разом. Мальчишки кричали от восторга, когда она кружила и качала их, посадив по племяннику на каждую руку.       — Возвращаю дочку под твоё уютное крылышко, матушка Здерада, — с улыбкой сказал Всеслав Владилич.       А та потрясённо прошептала, глядя на забавы княжны с младшими детишками:       — Всеславушка, ты кого мне вернул? В кого ты мою Любушу превратил?! Это же не княжна, это дружинник какой-то!       — Ну, так делай из неё снова княжну, матушка, разве ж я тебе запрещаю? — засмеялся князь. И добавил серьёзнее, понизив голос: — Только не жди от неё восковой податливости, она уж не воск, а сталь. Это из воска лепить можно, а сталь куют и закаляют. Гнуться она тоже может, но тут главное — не перегнуть.       Как ляжет на сестру, прошедшую суровую ковку, закалку и воинскую выучку, матушкино домашнее пестование? Честно признаться, князь сомневался в успешности этой затеи: теперь Любушу обратно в девочку перевоспитывать — всё равно что клинок стальной цветными ленточками обматывать. Впрочем, справедливости ради стоило позволить матушке хотя бы попытаться, чтобы не жаловалась потом, что Любушу из-под её крылышка забрали под мужскую опеку и сделали из неё витязя, а родительницу отстранили и не дали возможности дочерью заниматься. Нет, всё должно быть по-честному. Всё равно Любуша сама выберет тот путь, который ей ближе. А если совсем уж по-справедливости, то у Здерады Мирославовны возможностей воспитывать Любушу было и так более чем достаточно: та до девяти с половиной лет находилась только с матушкой, затем до четырнадцати старший брат-князь и родительница оказывали на неё совместное влияние, и только в последние два года княжна была полностью отдана Выйбору Карашаевичу. Тут уж грех жаловаться.       Другое дело — какими были эти два года? Что и сколько дали они Любуше? Что-то подсказывало князю, что чаша весов склонялась не в пользу матушки... Воспитывать Выйбор Карашаевич тоже умел: что он — в хорошем смысле! — вбил, то назад уж не выбьешь.       Первым делом родительница сняла с дочки воинское облачение, в котором та вошла в свои домашние покои, но тут обнаружилось, что все наряды ей стали малы — трещали по швам. Не годились даже те, которые Здерада Мирославовна велела шить на вырост, чтобы после возвращения домой Любуше было во что переодеться. Промахнулась она с размером, выросла и возмужала дочка так, что княгиня-мать охала и хваталась за голову. Любуша только посмеивалась, утешая родительницу:       — Не беда, матушка, другие наряды сошьём.       Конечно, все два года воинского обучения ей было не до рукоделия, но ещё прежде привитые матушкой навыки она не растеряла — сама засела за шитьё. А родительница опять хваталась за голову и за сердце: половина из сшитой Любушей новой одёжи была мужской.       — Матушка, не буду же я в женском платье в седле ездить и упражняться, — объясняла княжна.       Ратные упражнения Любуша и дома бросать не собиралась: приобретённые воинские умения требовалось поддерживать. Она чувствовала к воинской стезе истинное призвание, хотя к женским занятиям тоже не проявляла нерадивости: умела и шить, и вышивать, и прясть, и готовить. Матушка Здерада изо всех сил старалась склонить её на «правильную» для девушки жизненную тропинку, и Любуша не противилась, от уроков рукоделия и домоводства не отлынивала, занималась прилежно, что вселяло в княгиню-мать надежду, что её воспитание одержит-таки победу. Увлечение Любуши ратным делом тревожило её и внушало опасения за её судьбу. Она не желала ей повторения жизненного пути Всеславы и не раз пыталась убедить князя прекратить воинские занятия Любуши, так как считала, что ничем хорошим это не может кончиться. Князь на уговоры не поддавался и лишь мягко успокаивал родительницу; не мог он не видеть, что младшая сестрица горит ратным делом, и насильственно прекращать всё это просто рука не поднималась. Любуша добилась выдающихся успехов, а главное — у неё лежала к этому душа. Одно лишь советовал князь:       — Ты, рыбка моя, матушку не обижай, старайся и её радовать, как ты порадовала меня. Хочется ей дать тебе женское воспитание — ну, уступи ей немножко, не надо её огорчать. Ты же у меня умница — и меч держать умеешь, и иголку вышивальную! Вот и занимайся тем и другим.       Честно старалась Любуша родительнице угодить, ранние утренние часы посвящая рукоделию. Она научилась сложному и кропотливому золотому и серебряному шитью, могла изысканно украсить изделие жемчугом и бисером, а пряжа из её пальцев выходила тончайшая, хотя её руки уже стали руками воина — широкими и крепкими, шершавыми, с мозолями от усердных упражнений с оружием. Роста в ней было сорок вершков — всего на полтора вершка поменьше, чем у самого князя (177,8 и 184,5 см соответственно — прим. авт.), а от ратных занятий её тело развилось и налилось стальной силой. Не до мужеподобности, конечно: княжна оставалась стройной и гибкой, девичье изящество не пропало, хотя родительница была недовольна её плечами — по её мнению, великоватыми для девушки. По словам матушки Здерады, какой жених посмотрит на невесту, у которой плечи такие, что хоть в княжьи гриди иди служить? (Гриди были личной гвардией князя, туда набирали воинов выдающегося роста и могучей телесной стати). Но с этим Любуша уже ничего поделать не могла, усердные упражнения с детских лет поневоле отражались на внешнем облике. Она даже в женском наряде отличалась от прочих девушек ратной выправкой и прекрасной осанкой, а также стремительной поступью и не по-девичьи размашистым шагом: сказывалась основательная воинская выучка, где, как известно, свои требования к пешему передвижению. А матушка требовала от неё прямо противоположного, и княжна то и дело получала замечания:       — Любушенька, ну, как ты ходишь? Девица должна лебёдушкой плавать! Маленький шажок должен быть, маленький! Такой маленький, чтобы даже подол не колыхался!       Что поделать? Будучи одетой в женский наряд, Любуша старалась ходить «как положено», а то с такой походкой, по словам матушки, её можно было принять за переодетого в платье дружинника. Но, закончив уроки и встав из-за рукодельного столика, княжна переодевалась в более подходящее для ратных упражнений одеяние: мужской кафтан, широкие конные штаны с кожаными вставками на внутренней стороне бёдер и высокие сапоги с ремешками под коленями. В этом облачении она себя уже не ограничивала в движениях, шагая так широко, как ей хотелось. Семенить, как учила матушка, ей не просто не нравилось — её это бесило. Размер её ноги тоже, увы, не отличался изяществом, и родительница сетовала, что башмачки дочурки впору носить мужчинам.       Любуша только пожимала своими широкими плечами: а чего матушка, собственно, хочет? При сорока вершках роста и нога будет соответствующая, тут уж сама природа постаралась. У сестрицы Годунки ножка маленькая? Так она и сама мелкая, потому что не кушает толком ничего — с самого рождения клюёт, как пташка, вот и не выросла. А Любуша покушать по-богатырски всегда любила, а потом силушку, из пищи полученную, старалась к делу приложить. К какому делу? А к тому, в котором и руки с ногами, и туловище задействованы, а не пальчики только одни. Годунка пальчиками своими ничего тяжелее иголки швейной сроду и не поднимала, а Любуша и на коне скакать была горазда, и в реке плавать, и с оружием управляться. И упасть-отжаться разочков пятьсот. Если бы матушка Здерада хоть разок попробовала секиру в руки взять, то знала бы она, сколько эта боевая железяка весит. Поупражняйся с такой каждый день — не только плечи вырастут, но и всё остальное силушкой нальётся.       Конечно, при известном старании княжна могла выдать плывущую поступь, от которой не колыхался подол, но гораздо больше ей нравилось, когда её ноги в высоких сапогах, прочно вдетые в стремена, обнимали бока лошади. Её пальцы умели ловко орудовать иглой, вышивая изысканные сложнейшие узоры, но когда она на всём скаку натягивала лук, стрела била точнёхонько в женское кольцо самого маленького размера. Самой Любуше это колечко было впору разве что на мизинец.       Сестрица Годунка, которая была на год младше, увлечений Любуши не разделяла, к лошадям даже близко не подходила, а оружия до смерти боялась. Она находила конные портки Любуши ужасно некрасивыми: во-первых, ткань плотная и грубая, во-вторых, в каждую из необъятных штанин она могла бы поместиться целиком, а эти кожаные вставки тёрлись друг о друга и шаркали при ходьбе. В общем, ужас! Любуша усмехалась:       — А я в них на княжьем пиру плясать не собираюсь. Они — чтобы в седле ездить. Для них главное не красота, а удобство. Ткань, говоришь, грубая? Зато прочная. А благодаря коже они не стираются о седло. Широкие? Зато движений не стесняют.       Она сшила их себе сама, покрой тоже сама придумала. Внутри объёмных штанин она устроила просторные и глубокие карманы, в которые могло поместиться много нужных вещей. Годунка носила эти вещи в сумочке на поясе, а Любуша — в карманах. На воинские упражнения затрачивалось много сил, и княжна постоянно держала при себе снедь для перекусов: мешочки с чищенными орехами, сухариками с солью и маслом, сушёными ягодами, яблоками. Сумочка не всегда удобна, её нужно пристёгивать-отстёгивать, она может потеряться, а карман — милое дело! Карман всегда при тебе и никуда не денется.       Впрочем, сила Любуши младшую сестрицу порой завораживала. Иногда она просила дать ей пощупать руку и забавно таращила глаза, обхватывая пальцами тугую напряжённую мышцу. А порой спрашивала:       — А ты смогла бы меня поднять, сестрица?       — Да тебя любой слабак подымет, — усмехалась Любуша. — В тебе и тяжести-то нет, ты как птаха весишь...       — Ну, подыми, пожалуйста! — упрашивала Годунка.       Любуша снисходительно соглашалась позабавить сестрёнку и подхватывала её на руки. Держа её в объятиях, она спускалась в сад, гуляла там по дорожкам, а потом поднималась назад в светёлку.       — Ну и силища у тебя! — с восторгом смеялась Годунка.       Однажды младшая княжна собирала и ела в саду малину, а старшая сестра потехи ради похитила её — разогнавшись, на всём скаку дёрнула к себе в седло и увезла за город. Сколько от Годунки было писка и визга!.. Катание ей совсем не понравилось, она всю дорогу хныкала, что боится, и умоляла вернуть её домой. Передняя лука седла была невысокая, но всё равно ей было очень неудобно впереди, и Любуша, будучи опытной наездницей, уступила ей место в самом седле, а сама пересела назад.       — Чего бояться-то, дурочка? — смеялась она.       — Высоко, голова кружится! — жмурясь, пищала Годунка.       — Ты не упадёшь, я тебя держу крепко, — уверяла старшая сестра.       А младшая заплакала:       — Любушенька, не надо, пожалуйста! Я хочу домой!       — Ну чего ты, чего ты? Не бойся! — Любуша прижала Годунку к себе покрепче, успокоительно чмокнула в щёку. — Ладно, раз ты такая трусиха, поехали домой.       Сестру она вернула на место, где взяла, но сама забава запала ей в душу, хотелось это повторить с какой-нибудь другой девушкой. И такой случай вскоре представился.       Любуша каталась близ озера, а там как раз в это время купались десятка два девиц и женщин постарше. Княжна, подхлёстываемая озорством, пронзительно свистнула и направила коня по мелководью; поднялся визг, купальщицы в ужасе разбегались, принимая Любушу за мужчину. Одни бросались на берег, хватали одежду и удирали, другие пытались заплыть подальше в озеро, а одна девушка в венке с вплетёнными кувшинками притаилась в камышах. Любуше показалось, что как-то уж очень ненадёжно она спряталась, крупные бело-розовые цветы кувшинок в венке виднелись за версту, а когда княжна направила коня к ней, та застыла и даже не думала спасаться бегством. Золотисто-русые волосы окутывали её фигуру роскошным волнистым плащом, прикрывая передними прядями грудь, а задними — спину и ягодицы; на Любушу смотрели широко распахнутые прозрачно-серые глаза с пушистыми ресницами, а свой пальчик девушка очаровательным полудетским жестом слегка прихватила пухлыми розовыми губками. Она была стройной и тонкой в поясе, но с довольно большой грудью и женственными округлыми бёдрами, а пушистый треугольник волос на лобке чуть касался воды. У Любуши отчего-то вид этого треугольника вызвал жар по телу, а в паху вдруг горячо и сладко ёкнуло.       — Красавица, хочешь покататься? — глядя на девушку с седла, предложила княжна.       Голос у неё был мальчишеский, чуть хрипловатый. Девушка дрогнула ресницами.       — А что мне за это будет?       Спросила — и смотрела пристальным, жгучим взглядом без капли стыда, а сама по-детски посасывала пальчик, как бы раздумывая. Нутро у Любуши полыхало огнём, а самое жаркое пламя разгорелось пониже пупка; разум заволокло странным хмельным туманом, и она сипловато проговорила:       — Всё, что захочешь, милая.       — А ты меня голенькую хочешь покатать или позволишь одеться? — был следующий вопрос.       От мысли о голой девушке у себя в седле у Любуши пересохло во рту, а сердце заколотилось.       — Ещё чего! Никакой одежды, — хрипловато прорычала княжна.       Вскоре они медленным прогулочным шагом ехали по лесной тропинке: девушка — в седле, Любуша — сзади, тесно прильнув и обняв её мягкое и округлое, наливное тело. Подвижные солнечные зайчики плясали и золотили волосы красавицы, когда она оборачивалась через плечо. Вблизи её очаровательное личико оказалось чуть-чуть веснушчатым, больше всего милых золотистых конопушек было сосредоточено на её тонком носике с точёным вырезом ноздрей. Тёплое дыхание коснулось рта Любуши, и она поняла, что её колотящееся сердце держат в своём колдовском русалочьем плену эти приоткрытые розовые губки.       — Русалочка моя, — прошептала княжна, касаясь пальцами щеки красавицы.       Когда они спешились на залитой солнцем полянке, девушка прильнула к Любуше. Большим пальцем княжна тронула мягкую нижнюю губку, а девушка не сводила с неё своих чарующих бесстыдных глаз. Одной рукой она обнимала Любушу за плечи, а пальцем второй обводила её щёки и подбородок.       — Ты молоденький совсем, борода ещё не растёт, — сказала она, чуть улыбаясь. — Но пригожий такой! Глазки у тебя — чудо. Как тебя зовут?       — Любослав, — ответила княжна, проглотив конечное «а» в своём имени. — А тебя?       — Милорада, — назвалась девушка. И, погладив Любушу по плечам, проговорила: — А ты крепкий! Вон, плечи какие сильные...       Матушка была недовольна этой частью фигуры княжны, но вот — нашлась и ценительница, и приятный огонёк пробежал по нутру Любуши.       — А ты... Ты очень красивая, — сказала она, сжимая объятия крепче и хмелея от податливой мягкости тела девушки. — Можно тебя... поцеловать?       Милорада серебристо засмеялась.       — Какой ты! На коня сгрёб решительно, а на поцелуй разрешение спрашиваешь... Оробел, что ль?       Расценив этот ответ как положительный, Любуша коснулась её губ своими. Её голова плыла в хмельном кружении, сердце выпрыгивало из груди, и удивлённая мысль пробежала лапками мурашек по спине: «Что это? Что со мной? Хочу поцеловать девушку, но ведь сама я тоже девушка...» Рот был неловким и не знал, как приложиться, и Любуша неуклюже вытянула губы дудочкой.       — Да ты у нас нецелованный, что ли? — с умилённой догадкой проговорила Милорада. — Ах ты, мой хороший! Так, как ты целуешься, только дети целуют. Давай, я тебя по-взрослому научу... — Она шаловливо нажала Любуше на кончик носа, провела пальцем по губам. — Ротик разевай так, будто хочешь скушать что-то вкусное и тебе прямо не терпится кусочек побольше откусить... И язычком внутрь ныряй смелее.       Её губы сами прильнули, и Любуша, с дрожью сердца и ёканьем в паху следуя указаниям, раскрыла им навстречу свои. Горячий вёрткий язычок защекотал её, и она сперва оробела от его смелого и озорного натиска, но собралась с духом и окутала его ответной лаской. «Кусочек чего-то вкусного» она пыталась охватить губами как можно шире и плотнее, утопала во влажном шелковистом ротике девушки и трепетала ресницами. Милорада уверенно и напористо ласкала в ответ, тоже жадно смакуя лакомый кусочек и порой причмокивая от удовольствия. Любуша уже не видела ничего вокруг себя, только ёкающий чувственный жар бился мощно, властно. И властность эта передавалась её губам, она ныряла в поцелуй глубоко и жадно, порой у неё тоже вырывался сладкий чмок, а дыханию не хватало места в груди. Под рёбрами трепетала упоительная дрожь, словно пушистые ресницы Милорады щекотали ей сердце.       Дыхание совсем растаяло в слиянии губ, и только необходимость глотнуть воздуха заставила Любушу оторваться. Милорада не хотела её отпускать, ловила её губы и овладевала ими снова.       — Погоди, я задыхаюсь, — прохрипела Любуша.       Девушка тихонько засмеялась.       — Понравилось? Сладко?       — Слаще мёда, — выдохнула княжна. И призналась: — Сердцу... щекотно. И в груди всё так... нежно замирает и дрожит.       — И мне твои губки сладкие понравились, — проговорила Милорада, снова окутывая её русалочьим колдовством своих глаз. И попросила с игривым выстрелом взгляда из-под ресниц: — Понеси меня... У меня ножки устали.       Привязав коня к дереву, Любуша подхватила её и зашагала с нею на руках по тропинке. Да, весила «русалочка» больше Годунки, но при этом окутывала собой так мягко, так восхитительно, что это даже тяжестью не казалось — это был драгоценный груз, который Любуша обязана была нести бережно и нежно, потому что руки девушки обнимали её так доверчиво, так цепко...       — Не боишься со мной в лесу гулять? — спросила она. — А вдруг обижу тебя?       — Ты не обидишь, — засмеялась Милорада. — Такие чистые глазки, как у тебя, неспособны на это.       И она нежно коснулась губами ресниц княжны, вызвав у той трепет в груди.       — А если бы тебе попался нехороший человек? — Любуша поставила девушку на ноги, обвила её стан объятиями.       — Поверь, я в людях разбираюсь... С нехорошим человеком я бы и не пошла, — ответила девушка и потянулась губами.       От прикосновения её мягкой груди у Любуши чуть рык не вырвался, а в паху так горячо полыхнуло, что она застонала и опять жадно нырнула в щекочущую глубину поцелуя. «Вкусный кусочек» сам просился к ней в рот, и она наслаждалась им, окутывала обхватом губ и играла с ним влажной, глубокой лаской языка, а тот не оставался в долгу — дразнил и щекотал, временами убегал, и Любуша преследовала его, ловила и овладевала.       — Откуда ты знаешь, милая, что я за человек? — спросила она, когда они ненадолго оторвались друг от друга, чтобы перевести дух.       Милорада, одной рукой обнимая её шею, пальцем второй опять нажала ей на нос.       — Потому что у злодеев не бывает таких очей — красивых и ясных, — сказала она.       Княжна пьянела, прижимая Милораду к себе и проваливаясь в глубину кувшинковых, русалочьих чар. Тёплой бронзой горели солнечные зайчики на волосах девушки, увенчанных крупными бело-розовыми цветами, а озорная россыпь веснушек ласкалась к сердцу шелестом летнего дня. «Что со мною? — в который раз спрашивала княжна себя. — Почему я от неё пьяная, хотя ни капли хмельного в рот не брала?» Одно она знала точно: эти поцелуи — сладкое колдовство, которое хотелось пить и пить, погружаясь в них и губами, и сердцем. Очаровательная девушка в её объятиях была самым восхитительным, светлым, головокружительным и трепетным чудом, какое только могло существовать на свете.       Когда проворные пальцы Милорады принялись развязывать ей штаны, Любуша хотела остановить её, но не успела. Девушка просунула руку внутрь и изменилась в лице.       — Ты что, женщина?! — воскликнула она, отпрянув от княжны.       Бросаясь в этот омут, Любуша не думала о неизбежном. Она просто хмелела от поцелуев, а что может произойти, если обман вскроется — от этого она просто отмахнулась. Красавица свела её с ума, и княжна просто дышала этим безумством, не задумываясь ни о чём. Стащив с себя шапку и открыв убранную в узел косу, она покаянно опустила голову.       — Прости, — пробормотала она. — Я... Я сама не понимаю, что со мной творится.       — Если ты и девица, то какая-то чудная, — проговорила Милорада, окидывая княжну взглядом с головы до ног. — Зачем тебе понадобилось одеваться мужчиной и пугать нас, когда мы купались? Что за забавы у тебя такие?       — Я занимаюсь воинским искусством и езжу верхом в этом наряде, — призналась Любуша. — А за то, что напугала вас, прости... Сама не знаю, отчего мне захотелось это сделать. Просто захотелось, и всё. А когда я увидела тебя... я будто с ума сошла.       — Зачем девице воинское искусство? — всё ещё глядя недоверчиво, спросила Милорада.       — Я с девяти лет им занимаюсь, у меня к нему лежит душа, — ответила княжна. — Но матушка меня и женским занятиям учит — шить, вышивать, стряпать и так далее. Я стараюсь проявлять прилежание, чтобы её не огорчать, но ратное дело мне нравится больше.       — Чуднáя ты, — хмыкнула Милорада. — Значит, говоришь, с ума я тебя свела? И давно ты... девицами увлекаешься?       Княжна вспыхнула мучительным румянцем. «И продолжаешь сводить, стоя передо мной голышом и дразня меня своей прекрасной грудью», — хотелось ей сказать, но вслух она пробормотала:       — Я... Я не увлекаюсь... Не увлекалась... до тебя. Тебя увидела там, в камышах — и всё... Как будто какое-то наваждение меня охватило.       Любуша сама не знала, что заставило её слукавить и не признаться в том, что девичья краса чаровала её на самом деле уже давно. Взять хотя бы девушек-служанок в женских покоях дворца... Настоящих красавиц среди них была лишь пара-тройка, но приятных, миловидных и хорошеньких — предостаточно, вот на них-то восхищённый взгляд княжны частенько и задерживался, любуясь прелестными изгибами девичьих фигур. И глазки, и губки, и реснички тоже весьма увлекали её, но она сама толком не понимала, что именно её так пленяет во всём этом. Просто необъяснимо нравилось — и всё. Была там одна горничная по имени Иволга, которая постель княжны убирала; с лица — не сказать чтоб красавица писаная, но в целом — недурна весьма. Впрочем, вовсе не личико в ней было самым приятным, а её упитанный зад и пухленькие ляжки, и сии сдобные округлости пробуждали в Любуше зачарованно-исследовательский пыл. Уж так хотелось протянуть руку и пощупать эту мягонькую прелесть, что княжна иногда и впрямь это проделывала... И не только с Иволгой. Но с её стороны всё это было настолько неуклюже, неумело и неосознанно, что казалось невинной игрой — странноватой, с намёком на чувственность, но дальше взглядов и щупанья не заходящей. Девушки взвизгивали и смеялись, в том числе и над молодой госпожой: уж очень у неё при этом вид был потешный и ошалелый. Случалось Любуше облапать и сестрицу Годунку — тоже вполне невинно и безнаказанно, а самое главное — бессознательно, в духе полудетской игры, без далеко идущих помыслов.       Но одно дело — служанок в шутку тискать и сестрёнку из малинника похищать, и совсем другое — до самозабвенной дрожи сердца утонуть в хмельной нежности девичьих губ, заблудиться на извилистых тропинках кувшинковых чар и по-настоящему, по-взрослому держать в объятиях трепетное, как серебристая маленькая рыбка, ласковое чудо. Это уже не ребячьи игры, перед княжной открывался новый, удивительный мир — манящий и непонятный, пугающий и вместе с тем влекущий чувственной, сладкой тайной. Настоящий и взрослый... И восхитительный, и грозный одновременно. То ли беду, то ли счастье сулящий...       Милорада между тем хмыкнула, оценивающе обошла Любушу кругом.       — Знаешь, есть в тебе что-то... эдакое. — Она скользнула ладонью по спине княжны, погладила плечо, задела пальцами ухо. — Если хочешь, чтобы я тебя ещё немножко... посводила с ума, что ж — можно попробовать... Но это тебе не даром обойдётся. Придётся кое-что сделать для меня.       — То есть, тебя не смущает, что я девушка? — Любуша дрожала от её прикосновений, но не решалась сгрести в объятия и прижать к себе, хотя и безумно хотелось приникнуть к этим дразнящим соскам ртом — до горячего биения в паху, до рыка сквозь зубы.       — Немножко смущает, пожалуй, — проговорила Милорада, обворожительно стрельнув ресницами. — Но я могу попробовать побороть это... Если ты только пойдёшь мне навстречу и согласишься на мои условия.       Любуша сглотнула.       — Какие условия? — глухо, хрипловато спросила она.       — Мне нужна пара яхонтовых серёжек и... И... — Милорада зашла княжне за спину, сняла сеточку-волосник, расправила косу и перекинула Любуше на грудь. — В наказание за обман ты отдашь мне свою косу. Отрежешь и принесёшь мне вместе с серёжками. Тогда я соглашусь тебя простить...       Любуша нахмурилась.       — А если не отрежу?       Милорада пожала плечами.       — Значит, не так уж я тебя и свожу с ума. Если бы ты была и впрямь без ума от меня, ты и не такое сделала бы.       — Но почему именно коса? Может... Может, согласишься взять серёжки и вдобавок ожерелье? — попыталась поторговаться княжна.       Милорада рассмеялась безжалостно, звонко.       — Хорошее предложение, и от ожерелья тоже не откажусь! Но... — Её пальчик ткнулся Любуше в плечо, к нему добавился второй, и они озорными шажками добрались до косы. — Но косу ты тоже принесёшь. Ну, смущает она меня, смущает! Кроме того, ты обманула меня, не забывай! А значит, должна быть наказана. А ещё ты, помнится мне, говорила: «Всё, что захочешь». Никто тебя за язык не тянул, сама сказала. Ну вот, я хочу именно это. Ну, так что же?       — Я... Мне надо подумать, — пробормотала Любуша.       — Хорошо, подумай до завтра, — кивнула Милорада. — Завтра на закате встретимся у тех камышей на озере. Если принесёшь всё, что я прошу, я... — Девушка приблизила губы к уху Любуши и чувственно прошептала: — Я раздвину свои ножки, и ты меня туда поцелуешь... язычком...       Внутри у Любуши всё горячо ахнуло, мурашки конями промчались по спине и нырнули всем своим табуном в пах, дразня и разжигая неукротимый пожар.       — Ну а если не дашь, что я попросила, то и я тебе... не дам! — И Милорада опять засмеялась, жестокая, безжалостная и прекрасная.       Они вернулись к тому месту, где остался привязанный конь — благо ушли недалеко. Целовать девушка себя больше не позволяла и потребовала, чтобы Любуша отвезла её назад к озеру, где осталась её одёжа.       — Я озябла, дай свой кафтан, — сказала она повелительно.       Княжна стряхнула с плеч кафтан и закутала девушку, а та заявила, что хочет ехать в седле одна.       — А то поневоле придётся опять обниматься с тобой, — пояснила она. — А я тебя ещё не простила. Поживём — увидим, прощу или нет.       Любуша, приунывшая, но покорная её повелениям, помогла ей усесться в седло, а сама повела коня под уздцы.       — Что у тебя в портках напрятано? — спросила девушка.       Любуша достала свои мешочки с перекусами и предложила ей на выбор орехи и сушёную землянику. Милорада мешочек с орехами — цап! И захрустела, покачиваясь в седле. Так всё до последнего орешка и схрумкала, пока они ехали к озеру, а когда нашла на берегу в кустах свою рубашку и оделась, потребовала:       — Землянику тоже давай.       Любуша отдала ей ягоды, надела кафтан и попросила робко:       — Милорада... Милая! Ну, может совсем чуть-чуть поцелуешь?       — Ещё чего! — хмыкнула та. — Ты что, не слышала? Я тебя ещё не простила. А прощу или нет, завтрашний день покажет.       Она была очень раздосадована тем, что не нашла свою обувь, и не разрешила княжне даже за руку её подержать на прощание, не говоря уж о том, чтобы пальчики поцеловать. Провожать до дома тоже не позволила. Огорчённая её суровостью, Любуша вскочила в седло, хлестнула коня плетью и помчалась домой.       Полночи она не сомкнула глаз, думая о прекрасной Милораде — о её русалочьих чарах, о сказочных волосах, о милых веснушках и сладких губках. Перед её мысленным взором стояла дивная картинка: прикрытая прядями волос грудь и пушистый треугольник, чуть касающийся поверхности воды... От воспоминания о шёпоте на ухо нутро ёкало и пламенело: нырнуть языком между её ножек... Скользить ладонями по мягким и округлым, женственным бёдрам, сжимать ягодицы... Ласкать ртом соски. Желание билось и горело, и Любуша, ощутив прилив влаги, запустила пальцы в себя.       Это помогло немного сбросить напряжение и заснуть, но утром всё началось сызнова. Княжна была сама не своя и не могла думать ни о чём и ни о ком, кроме русалочки-колдуньи в венке с кувшинками. Её какая-то бесстыдная, чуть насмешливая и завораживающая краса княжну просто поработила, она была готова на коленях умолять красавицу о поцелуе, о прикосновении руки... Да хотя бы просто об улыбке! После сладкого и сумасбродного колдовства «вкусных кусочков» её суровость и неприступность ушатом ледяной воды обдавали, и всё нутро Любуши горестно сжималось от тоски по ней. Когда Милорада смотрела ласково и улыбалась, обдавая жаром пристальных зрачков, в груди распускались волшебные цветы, а когда стала вот такой безжалостной, Любушу точно ледяным клинком пронзило. Как вернуть её ласку, как снова ощутить губами трепет поцелуев?..       Очевидно, нужно исполнить то, что она попросила. Языком между ножек... Любуша охнула, затрепетала ресницами и шумно выдохнула:       — С ума сойти можно...       Она открыла ларчик с украшениями, принялась их перебирать. Яхонты, яхонты... Синие ей подарить или красные? Красные назывались лалами и сияли ярко, как капли крови, страстные и влекущие, как сама Милорада. Да, они больше подходили ей, чем синие камни. Отложив в сторону серёжки, она стала рыться в поисках такого же ожерелья, и оно нашлось. Эти два украшения составляли пару друг другу.       — Ой, какие красивые! — восхитилась Годунка. — Дашь поносить?       — Нет, сестрица, — покачала головой Любуша.       — Ну дай, — заныла та.       — Нет, я сказала, — повторила Любуша жёстче.       Младшая сестра надулась, села за рукодельный столик и стала делать вид, что вышивает, но Любуше было сейчас не до её обид. Она сидела перед зеркалом и в суровом раздумье теребила свою тяжёлую золотистую косу. Обман вышел и впрямь жестокий и некрасивый: Милорада целовала её, думая, что она — парень, тогда как на самом деле... Ох. Брови княжны сдвинулись, глаза горько замерцали. Пожалуй, и впрямь она заслужила наказание.       Рука Любуши потянулась к большим и крепким ножницам для раскроя ткани: маленькие такую косу не возьмут. Пальцы просунулись в кольца рукоятки, щёлкнули, и Годунка вскинула взгляд от вышивки.       — Ох, Любуша! Что это ты собралась...       А Любуша, стиснув челюсти и сверля своё отражение в зеркале свирепым взглядом, резала косу. Она плохо поддавалась, так как была толстой, и Любуша с большим усилием прорезалась сквозь этот тугой сплетённый, плотный жгут из волос.       — Ах! — вскрикнула Годунка, уронив вышивку и закрыв рот пальцами.       «Хрум... хрум... хрум», — вгрызались ножницы, перекусывая прядь за прядью. «Щёлк!» — уже легко и звонко отсекли они самую последнюю прядку, и коса повисла, зажатая в руке Любуши. Странное ощущение: ещё несколько мгновений назад это росло у неё на голове, а теперь висело в кулаке, уже отрезанное и как будто больше ей не принадлежащее, чужое.       Любуша положила косу на столик рядом с зеркалом, встряхнула оставшимися волосами, пробежала по ним пальцами и засмеялась. Чем смущали Милораду эти волосы? Тем, что их было слишком много, и они были женскими. А плечи, наоборот, нравились, потому что сильные. Женские волосы и сильные плечи несуразно смотрелись вместе, и чтобы Милораде всё нравилось и ничего не смущало, должно быть соответствие между головой и плечами. Пальцы, пробегая по прядкам и зарываясь в них, решили: «Ещё короче». Челюсти сурово и жёстко стиснулись.       — Любуша, что ты натворила?! — воскликнула Годунка.       Старшая сестра, не обращая на младшую никакого внимания, встала и отправилась в княжеские покои, чтобы кое-что найти. О ширине своего шага она не задумывалась, плевать ей сейчас было и на то, колыхался ли при ходьбе подол; ей нужен был свёрток с колдовскими инструментами, чтобы сделать соответствие окончательным.       Любуша открыла ларец на столике с зеркалом и достала свёрток из льняной ткани. Возвращалась в светёлку она определённо очень широким шагом, потому что хотела поскорее сделать это: близился закат. Годунка по-прежнему смотрела то на неё, то на отрезанную косу с ужасом.       — Сестрица, зачем это?!       Любуша села перед зеркалом, разложила свёрток перед собой. Рука зависла над ножницами и расчёской, потом качнулась в сторону бритвы, но передумала и всё же взялась за ножницы. Лёгкий удар орудия об орудие, и покрывающая их волшба замерцала разноцветными переливами.       — Что ты хочешь сделать?! — всё продолжала Годунка задавать ненужные вопросы.       Видимо, сестрица была настолько потрясена, что даже забыла назначение орудий для стрижки волос, и её ум отказывался сделать простейшие выводы. Ответ был настолько очевиден, что Любуша не утруждала себя произнесением слов — напротив, решительно сжала челюсти. Холодок пробежал по её спине, но она преодолела его. Расчёска, повинуясь мановению руки, взлетела и подцепила прядь волос над лбом, а остро заточенные колдовские ножницы принялись сами быстро-быстро щёлкать... Всё, пути назад уже не было, и на смену холодящему волнению приходило спокойствие. Пряди сыпались на плечи и на пол, а Годунка всё пищала: «Что ты делаешь, что ты делаешь?» Зубцы плотно прилегали к голове, а полотна ножниц смыкались и выкашивали волосы, как траву на лужайке. Любуша улыбалась себе в зеркале: из-под колдовского орудия выходил короткий золотистый ёжик. Вот так должны были её постричь тогда, в день возмужания Волюшки, но не постригли, только несколько прядок отрезали, и сейчас она собственной рукой уверенно и без трепета делала это. Пропитанные волшбой ножницы с расчёской работали безотказно, быстро и безукоризненно ровно. Затылок пришлось стричь на ощупь, проверяя пальцами, не осталось ли уцелевших прядок, и проводя колдовским приспособлением снова и снова.       Медленно, вдумчиво скользнув ладонью по голове, Любуша усмехнулась своему отражению: это был даже не короткий ёжик, а, скорее, длинная щетина, мягкая и бархатистая на ощупь. Ладонь беспрепятственно ощущала все закругления довольно ровного и красивого черепа, а бархат коротеньких волосков щекотал её, и это было неожиданно приятное ощущение.       Княжна встала и стряхнула с плеч остриженные пряди, под подолом женского наряда всунула ноги в конные штаны, подтянула высоко, крепко завязала. Под весом содержимого карманов они порой сползали, вот и тянула как можно выше вверх. Сейчас карманы были почти пусты, только мелочи какие-то лежали, и Любуша сунула туда ещё один мешочек орехов и мешочек сушёных ягод — для неё, для русалочки, раз уж той так понравилось угощение.       — Любуш... Ты куда? — глядя на неё широко распахнутыми, потрясёнными глазами, пробормотала Годунка.       — Дело есть, вернусь поздно, — кратко ответила старшая сестра.       Сброшенный женский наряд небрежно лёг на лавку. Чудесная рубашка была на ней, как всегда; всунув ноги в сапоги, она затянула ремешки под коленями. Спереди сапоги чуть прикрывали колени, подошва была толстая, носки — твёрдые, усиленные дополнительными слоями кожи и стальными пластинками вдоль передней части подмётки, а каблуки со стальными набойками-подковками громко стучали при ходьбе. Проверила, хорошо ли вычищены, и не нашла ни пылинки: слуги постарались, натёрли дёгтем до блеска. Завёрнутые в платок серёжки и ожерелье утонули в недрах кармана, кафтан скользнул на плечи, кушак затянулся на тонкой талии, шапка покрыла голову. Ах, да... Чуть самое главное не забыла! Княжна взяла со столика свою косу и сунула в другой карман. Не оборачиваясь на стоявшую с вытаращенными глазами сестру и гулко стуча подкованными каблуками, она стремительной поступью помчалась вниз по лестнице.       Закатное солнце заливало поверхность озера ослепительным блеском, и Любуша щурилась в ожидании. Конь пасся неподалёку, распевали птицы, летали стрекозы, треща прозрачными крыльями, шумел под ветром камыш... Княжна, поблёскивая голенищами начищенных сапог, нетерпеливо расхаживала из стороны в сторону. И где же она? «Ещё возьмёт и не придёт», — мелькнула ужасная мысль. Да нет, придёт за своими подарками, куда ж она денется...       И Милорада пришла, хотя и заставила княжну долго ждать и изнывать от нетерпения, волнения и беспокойства. Она шагала неторопливо, чуть качая бёдрами, одетая в длинную вышитую рубашку с красным пояском, а её волосы были заплетены в косу и схвачены через лоб очельем-тесёмкой с подвесками из деревянных бусин. Шла она босиком, и княжна нахмурилась: неужели у неё была всего одна пара обуви, которую она вчера и потеряла? Даже неловко стало стоять перед ней в великолепных сверкающих сапогах с подковками.       — Здравствуй, русалочка моя, — проговорила Любуша.       Вот она, пристальная, немигающая, околдовывающая русалочья волшба её прозрачных очей, трепещущая щекотка ресниц по сердцу, щемяще-летняя нежность веснушек... Как можно жить без всего этого? Как можно спать ночью и не ласкать, не держать в объятиях эти мягкие изгибы бёдер, не слышать тихое дыхание, не вдыхать запах волос, промытых травяным отваром? Как можно не утопать сердцем в мягкости этих уст, одна улыбка которых способна вознести на небеса от счастья? Да, поработила княжну эта бесстыдная и чуть ведьминская краса, но сладким было это рабство, и она, поверженная им на колени, вытащила отрезанную косу из кармана. Протягивая её Милораде и глядя снизу вверх, она сказала:       — Прости меня за обман, милая горлинка. Обманом я выманила у тебя твои сладкие поцелуи, притворством украла у тебя твои нежные объятия, не мне предназначенные. И хоть не от злого умысла я это сделала, а от помешательства ума, который затмился от твоей дивной красы, всё же несу суровое, но справедливо тобою наложенное на меня наказание. Исполнила всё, что ты повелела, принесла всё, что ты просила. Молю только об одном — не лишай меня света очей своих, солнышко моё ясное! Не смотри на меня с суровым укором, подари мне ласку твоего взора!       Милорада взяла косу и разглядывала её с довольной улыбкой. Княжна достала из другого кармана платок с украшениями, развернула и протянула на ладони.       — Эти лалы — алые, как кровь в моих жилах. Она вся до капли принадлежит тебе.       Глаза девушки заблестели при виде драгоценностей. Она приняла подношение, полюбовалась им, потом вдела серёжки в уши, а ожерелье застегнула на шее.       — Довольна ли ты, голубка моя прекрасная? Прощаешь ли меня? — дрогнувшим голосом спросила по-прежнему коленопреклонённая княжна.       — А что у тебя под шапкой? — двинула бровью Милорада.       — Уже ничего, милая, — сказала Любуша, стаскивая головной убор. — Понесла я наложенное тобой наказание, поэтому — ничего.       Милорада снова полюбовалась косой у себя в руках, потом перевела улыбчиво искрящийся взгляд на княжну и положила ладошку ей на голову, чуть погладила.       — Так лучше? — дрогнула ресницами Любуша. — Больше тебя ничего не смущает?       — Ещё кое-что чуть-чуть смущает, — сказала девушка, подходя вплотную и скользя ладошкой то по её плечу, то снова по голове. — Я буду звать тебя Любославом. А ты уж, пожалуйста, отзывайся на это имя... И говори о себе, как об отроке, а не как о девице. Когда ты говоришь «я понесла наказание», «я выманила», «я сделала», это мне... прости, как серпом по одному месту!       — Это же лишь слова, от них я отроком на самом деле не стану, — осмелилась заметить Любуша, а сама заскользила ладонями по её бёдрам.       Милорада нахмурилась, грозная и прекрасная, легонько шлёпнула княжну по руке: мол, куда лезешь, рано!       — Ты хочешь, чтобы я тебя простила?       — Хочу, моя горлинка! — воскликнула Любуша. — Больше всего на свете хочу!       — Тогда исполняй всё, о чём я прошу, — строго молвила девушка.       — Как прикажешь, радость моя. — Любуша наклонила стриженую голову в знак покорности, потом подняла, устремив на красавицу сверкающий, жадный взгляд. — Я готов исполнять любые твои повеления, лишь бы ты даровала мне прощение... И свою ласку, по которой я уже изголодался!       — Так-то лучше, — с улыбкой проговорила Милорада. — Ну, вставай уже давай...       — Так ты простила? — Любуша вскочила, мигом заключив стан красавицы в кольцо нежных, но настойчивых объятий.       На сей раз девушка не отпрянула, не вырвалась, по рукам не дала — осталась в объятиях, прижимаясь к Любуше своей мягкой грудью. Её недавнюю неприступность и суровость как рукой сняло, и Любуша поняла: преград между ними больше нет, и всё, что было мучительно недоступным, снова в её распоряжении!.. От этой мысли дрожь восторга охватывала и тело, и сердце. Манящие розовые губки приоткрылись, и от их пьянящей близости княжну качнуло — пришлось расставить ноги для устойчивости. Глубоко и взволнованно дыша, она впилась в них своими, с ненасытной жадностью обхватила сладкое лакомство, нырнула внутрь, трепеща от щекотки ресниц по сердцу. Горячее биение желания наполняло её и отягощало — донести бы, не расплескать! Ладони скользили по мягким изгибам тела Милорады, и Любуше с упоением думалось, что нет на свете существа прекраснее, чем женщина. Не только хорошенькие служанки чаровали её, сияла в её сердце ещё одна прекрасная звезда, далёкая и недосягаемая... О том, чтобы пощупать её, княжна и мечтать не смела, нет! О такой дерзости она и подумать не могла — любовалась издали, молчаливо затаив в душе странную, горьковато-сладкую нежность. Зародилось это чувство давно, Любуше лет десять тогда было, но увы — предмет её поклонения принадлежал её старшему брату-князю, а звалась эта прекрасная особа Чернавой Евтихиевной. Прежде княжна не вполне осознавала природы и глубинной сути своего восхищения ею, а сейчас вся эта трепещущая суть раскрылась цветком кувшинки, серединку которого щекотал озорной язычок Милорады. Любуша осознала: именно женщина желанна ей, в неё она хотела бы погружаться в любовном слиянии, от её нежности сходить с ума, становясь коленопреклонённой рабой её мягкой сияющей красы.       — М-м, — глухо простонала княжна, не отнимая жадных губ от лакомства и утопая в глубине поцелуя.       Милорада тоже издала нежный, тоненький и томный стон, самозабвенно увлечённая слиянием их уст. Лишь на миг оторвавшись и обжигая княжну волшбой русалочьих глаз, она прошептала:       — Твои губки такие чистые, такие невинные... Так сладко в них утопать!       И с наслаждением возобновила взаимно проникающую ласку, оплетая шею Любуши чарами цепких рук. Она пила поцелуй с ненасытностью, взахлёб, и её жадно прильнувшие уста опять упоённо причмокивали, а княжна от неё не отставала — трепеща ресницами, устремлялась навстречу жаркой пляске её язычка страстной лаской собственного. Милорада гладила её плечи, слегка впиваясь в мышцы пальцами — да, ей нравилась их сила, и ширина была для неё в самый раз. Не огромная, как у мужчин-богатырей, но достаточная, чтобы её шаловливым ладошкам разгуляться. Забралась ладошка и на золотисто-бархатный затылок княжны, покрытый чем-то средним между ёжиком и щетиной.       — Тебе идёт, — прошептала она, поглаживая. — Так гораздо лучше.       А руки Любуши уже озорничали под подолом её рубашки, под которым на девушке ничего не было. Обеими ладонями с раскрытыми пальцами княжна обхватила и сжала сдобные, мягонькие полушария, такие восхитительно женственные, влекущие, а потом её пальцы тронули пушистый треугольник и мягкие складочки под ним.       — Не здесь, — остановила её Милорада. — Не будем же мы на земле любиться, будто звери лесные! Поехали ко мне, там у меня уже и ложе готово, бельё чистенькое для тебя постелено...       Любуша мысленно умилилась слову, которым девушка называла это действо. Снова усевшись позади седла, она пустила коня шагом; одной рукой она уже беспрепятственно-крепко сгребла Милораду и прижала к себе, раскрытой пятернёй мяла и ласкала её грудь, а другой правила поводьями.       — Ложе, говоришь, приготовлено? — мурлыкнула она девушке на ушко, ткнувшись в него носом и улыбаясь от щекотки её душистых волос. Чабрецом они, что ли, пахли? Или душицей... А может, и мятой. — Значит, ты не сомневалась, что я исполню твоё повеление?       Милорада с мягким грудным смешком обернулась, стащила с неё шапку и погладила по голове — торжествующая победительница.       — У тебя в глазах всё было написано, милый. Ты — мой... Мой, голубчик!       — Твой, — дохнула Любуша, щекоча губами маленькое розовое ушко с рубиновой серёжкой, роскошной и длинной, с тремя подвесками. — Жестокая ты, красавица! Остригла меня — и довольная...       — А ты сам не жесток ли, сокол мой ясноокий? — двинула Милорада бровью, а сама прижалась к ней спиной поуютнее, без тени сомнения в своих чарах, будто она была безраздельной хозяйкой объятий княжны. — Прикинулся добрым молодцем, статным да красивым, всадником удалым... Пальчиком поманил, наобещал с три короба — «всего, чего захочешь»! А я, бедная доверчивая девица, и попалась в руки твои сильные, как пташка в силки! Как думаешь, каково мне было узнать тайну твою, которая в портках у тебя кроется?       — Виноват, милая, — вздохнула Любуша. — Вину свою не отрицаю... Помутился мой разум, опьянённый тобою... Сам не ведал, что вытворял.       — Вот и расплата! — опять обернувшись, назидательно нажала ей пальчиком на нос Милорада. — Раз не головой думал, а иным местом, то и поплатился за это!       — Суровая кара меня постигла, но не жалею ни о чём, — сквозь сведённые от желания челюсти процедила Любуша. — За ласку твою всё готов отдать...       Летний ветерок мягко обдувал голову, освобождённую от многолетнего бремени тяжёлой косы, и княжне внезапным и странным образом нравилась эта лёгкость и свобода. Матушка будет, конечно, в ужасе от этой выходки, но теперь, когда к Любуше сладостно и восхитительно прижималась прекрасная колдунья-русалочка, последние тени сожалений разлетелись, как остатки сумрака под лучами восходящего солнца. Самым трудным было сделать первое режущее движение огромными портновскими ножницами, отсекая то, что с младых ногтей росло на голове, с самого рождения ни разу не стриженное... Что скрывать? Тяжёлой и обременительной была эта грива, порой даже кожа головы болела от неё, но матушка холила и лелеяла красу девичью, гребешком частым чесала, отварами трав целебных полоскала... Бедная матушка Здерада! Годами дочкину красу берегла, взращивала, а та здоровенные ножницы взяла и в один прекрасный миг отчекрыжила золотое сокровище девичье. Только матушку княжне было жаль, а о волосах она уже не печалилась. Голове стало свежо, легко и хорошо, а ласка гладящей ладошки Милорады осыпала плечи и лопатки табунами коней-мурашек.       Жила Милорада в небольшом двухэтажном доме, стоявшем в небогатой части города. Садик, окружавший его, был совсем маленький, но уютный и ухоженный — с одной яблоней, парой ягодных кустов, небольшим малинником и овощными грядками, очень опрятными и тщательно прополотыми от сорняков. Пятеро пёстрых кур и один чёрно-рыжий петух гуляли по дорожкам, ловили гусениц и поедали жуков и червяков.       Внутри дома была безукоризненная чистота и порядок, на стенах висели вышитые рушники, занавесочки на окнах тоже украшала изысканная вышивка, а самой красивой была скатерть на столе. Такие пышные, роскошные цветы гроздьями распускались по её краю и углам, что просто загляденье! Княжна уважительным взором оценила мастерство вышивальщицы, выполнившей всю эту искусную и кропотливую работу.       В углу комнаты стояла белёная печь с лежанкой, отгороженной вышитой занавеской, а под потолком располагались просторные полати. С них свешивались две светловолосые головки девочек.       — Это сестрицы мои, — сказала Милорада. И обратилась к девочкам: — Матушка ещё не пришла?       — Нету её ещё, — отозвались те.       — Матушка ходит на заработки нянькой, — объяснила Милорада. — С чужими детишками нянчится. Платят мало, конечно... Сестрёнки тоже без дела не сидят, летом в лесу ягоды-грибы собирают и на торге продают, нанимаются к людям в садах работать, сорняки полоть да прочие дела делать... Иногда им денежку дают, а иногда просто калач или кусок пирога — тем и сыты бывают. А зимой туески и красивые вещицы из берёсты делают. Птичек разных, зверушек... Тоже продают. А я — швея и рукодельница. Золотом и серебром тоже шить могу, любой сложности вещи делаю. Батюшка наш из битвы с кангелами раненый вернулся... Хворал, чах потихоньку да и угас. А брат старший пал в той битве, лежат его косточки где-то в общей могиле вместе с прочими воинами.       Сделав княжне знак подниматься по скрипучей деревянной лестнице, Милорада привела её в светёлку с четырьмя окнами и довольно высоким потолком. Пол был застелен домоткаными дорожками, у одного из окон стоял стол с принадлежностями для вышивки, у другой стены — прялка и домашний ткацкий станок. Словом, это была мастерская рукодельницы. Вдоль третьей стены пространство комнаты делили пополам ещё одни просторные полати с ограждением-перилами, на которые вела деревянная лесенка. Места там было достаточно, чтобы выпрямиться в полный рост, а под вышитым пологом-балдахином на четырёх столбах стояло широкое деревянное ложе с соломенным тюфяком, застеленным льняной простынёй, с двумя подушками и шерстяным одеялом в пододеяльнике. Всё безупречно чистое постельное бельё также украшала вышивка. Рядом на столике стоял кувшин с хмельным мёдом и глиняный кубок. Милорада наполнила его и протянула княжне:       — Испей, добрый молодец...       Любуша, обычно почти не притрагивавшаяся к хмельному, хотела отказаться, но девушка нахмурилась:       — Коли ты Любослав — значит, пей!       Приходилось принимать правила игры. Впрочем, приободриться и расслабиться княжне сейчас не помешало бы: она смутилась от присутствия девочек в доме. Ей стало не по себе: а если они что-то услышат? А потом ещё матушка придёт с работы... Она приникла к кубку и глотала, не отрываясь, пока не осушила его до дна, потом утёрла рот. Мёд был отличный — с вишней, терпковатый, крепкий и забористый, княжна сразу ощутила внутри себя его мягко пьянящую тёплую силу. За обедом она сегодня почти ничего не съела, одолеваемая думами о своей милой русалочке, и пролившееся на пустой желудок хмельное сразу пошло огоньком по жилам.       Милорада взяла у неё пустой кубок и поставила на столик. Сама к мёду не притронулась: видимо, напиток был для гостьи. Она развязала ворот рубашки и стянула её через голову, и у княжны при виде её манящей наготы что-то горячо набухло и сладостно ёкнуло в паху. Будь она мужчиной — могла бы сказать, что у неё «встало».       — Ну что же ты, добрый молодец, не раздеваешься? Не стесняйся, — проворковала девушка, потянув за кушак княжны.       Княжна назвала бы себя добрым молодцем с ну о-о-очень большой натяжкой, но коли прекрасной русалочке того хотелось — что ж, она была готова исполнить любую её прихоть. Сбросив одежду, она позволила ладоням Милорады заскользить по её коже.       — М-м, какое тело у тебя, — проговорила девушка, гладя её развитые плечи и небольшую грудь, касаясь плоского подтянутого живота с проступающими кубиками. — Сильное...       Она сидела на краю постели, а Любуша стояла перед нею. Шаловливые руки изучали и ощупывали каждый живой бугорок под кожей туловища княжны, прошлись и по точёным, мускулисто-сухим ногам.       — И жирка-то нету на тебе, — проговорила Милорада. — Одна сплошная сила!       Сама девушка была прямой противоположностью княжны — мягонькая, округлая, хотя полной её нельзя было назвать. Но изгибы её тела так и дышали, так и источали женскую прелесть, ласковое и влекущее женское начало. И именно в этой чарующей мягкости княжна и утопала безо всякой надежды выплыть... Да и зачем выплывать? Она хотела тонуть в этой красе, хотела окунуться в неё и пропасть безоглядно.       — Ну, иди ко мне, ясноглазенький мой... — Милорада улеглась, призывно сияя русалочьими колдовскими очами и чувственно скользя ладонями по изгибам своего тела. — Настал мой черёд исполнять всё, что ты хочешь...       Коленом ощутив похрустывание соломы в тюфяке, Любуша забралась на постель и на несколько мгновений нависла над девушкой, а та соблазнительно изогнулась, в манящей улыбке приоткрыв губки. От мысли, что всё её мягкое, умопомрачительно прекрасное тело — в её полном распоряжении, княжну даже в дрожь бросило. Лёгкий хмель придавал смелости, и она прильнула к девушке всей своей нагой кожей. От соприкосновения с грудью Милорады её обожгло изнутри восхитительным светлым огнём, и она горячим, вожделеющим дыханием заскользила по шее, раскрывая губы для встречи со своей мечтой — сосками красавицы-русалочки. Тёплая шелковистая кожа девушки пахла душистыми травами и тонким, медово-липовым духом, и хотелось пить её тепло, вкушать его и смаковать, что Любуша и сделала, окутав один из больших розовых сосков влажной лаской своего рта. Милорада казалась податливой, как пуховая перина, но вместе с тем живой и текучей, как вода. Княжна и впрямь тонула в ней, хмельная уже не от кубка мёда, а от летних, цветочно-ласковых чар её глаз, губ и кожи.       Частично утолив голод своего жадного рта одним соском, Любуша перешла ко второму, и, пока досыта не наигралась с ним, не оторвалась. Она одевала поцелуями всю грудь Милорады, не оставляя нетронутым ни одного участочка кожи. Эта грудь, текучая и податливая, как тесто для хлеба, казалась бесконечной, и княжна могла бы наслаждаться ею целую вечность, но впереди её ожидало ещё много восхитительного, и всё это тоже хотелось попробовать. Ненасытная жажда поцелуев овладела ею, и она приникла к улыбчиво и призывно открытым губкам красавицы.       Озорной и вёрткий язычок прыгнул прыткой ящеркой и приласкался к ней, и Любуша с внутренним ласковым смешком окутала его ответной нежностью. Несколько мгновений щекочущей весёлой игры — и она уже целовала в полную силу и на полную глубину, самозабвенно и неистово, а Милорада оплетала руками её шею и гладила затылок. Она приоткрыла колени, и бедро княжны угодило в сладкую ловушку, ощутив кожей прикосновение горячих влажных складочек. Нутро полыхнуло, вспыхнул и очаг в паху, а девушка, сделав несколько игривых движений бёдрами, издала негромкий нежный стон. Она только дразнила княжну, щекоча её местечком, которое обещала предоставить для услады её языку. Любуша, чувствуя цепкий обхват её ног, вдруг испугалась: а если не пустит туда? Если откажет, не сдержит слово? Милорада была изрядной шалуньей — кто знает, что могло взбрести ей в голову?       — Попался, ясноглазенький, — проворковала девушка. — Не отпущу...       Нет, она шутила и дразнила, конечно, но какое стадо мурашек она пробудила в княжне! Прокладывая себе путь к вожделенной цели, она затискала и зацеловала Милораду до полного изнеможения и нежного писка, а когда хватка ног ослабла, Любуша выскользнула из коварного капкана, и её рот устремился по животу вниз. Но колени озорницы сомкнулись:       — Ишь, куда захотел!       И перевернулась на живот, хихикая и стреляя ресницами через плечо. Это, конечно, было очень вероломно с её стороны, и у княжны вырвался досадливый рык, но её взгляду и рукам открылись мягкие полушария с ямочками на пояснице, и настроившийся на ласку язык Любуши защекотал эти милые углубления над попкой. Она задалась целью пересчитать им все чудесные ямочки на теле русалочки-колдуньи, а в пылу достижения этой цели даже страстно прикусывала кожу, чем вызывала у девушки смешливый писк.       — Ах ты, кусачий какой! — хихикала она. — Съесть меня хочешь?       — Съел бы всю целиком, — прорычала княжна. — Сладкая моя...       Ей пришлось изрядно погоняться за своей главной целью: Милорада всё время уворачивалась, подставляя другие местечки для ласки, а в самое сладкое не пускала. Этой озорнице, видимо, доставляла удовольствие игра в прятки-догонялки, она хихикала и попискивала, а сама так и жгла, так и стреляла зовущими очами. Раззадоренная этой охотой, Любуша сама не заметила, как испробовала на вкус всё изумительное тело Милорады, и ей открылась умелая хитрость русалочки-колдуньи, которая знала толк в удовольствиях. Самую главную награду нужно было завоевать, и чем сложнее и извилистее путь к ней, тем слаще долгожданная радость.       Когда её колени наконец призывно раскрылись, княжна даже тихо застонала, сперва не поверив: неужели, наконец-то?! Но глаза Милорады сияли пьянящим «да, иди ко мне», и Любуша нырнула лицом в ложбинку между её полностью распахнутых бёдер. Сперва она зарылась носом в пушистый треугольник, а потом накрыла поцелуем розовый влажный бутон. Как у неё при этом пылало и билось нутро — невозможно и представить, там всё чуть ли не судорогой сводило, острые и сладкие молнии оттуда летели огнём по всему телу. Милорада начала постанывать:       — Да, мой родной... Ещё... Чуть повыше возьми...       Княжна следовала её указаниям, чтобы ублажить её наилучшим образом. Когда у девушки вырвался продолжительный и сладостный стон, она решила, что уже всё — цель достигнута, но нет... Милорада потребовала:       — Войди в меня пальцами!       Княжна нырнула во влажную горячую глубину. Она и себе так делала порой в постели перед сном, нащупывая внутри самую сладкую точку и лаская её, но самой чувствительной у неё была складочка снаружи — та самая, что горячо набухала и ёкала, ныла и призывно горела. А Милорада тем временем изогнулась с широко распахнутыми глазами и раскрытым ртом, но весь её крик ушёл в подушку, которой она закрыла себе лицо. Внизу были девочки — вот почему.       Переведя дух, девушка притянула княжну к себе и впилась поцелуем. Огонь Любуши, который уже начал было угасать от долгого ожидания, вмиг вспыхнул костром до небес. Как вспыхивает сухой хворост, брошенный на тлеющие угли, так и он взревел пламенем, и она пристроилась к одному из мягких бёдер Милорады. Ёкающая наружная складочка ныла и пела всё слаще и слаще от движений, а Милорада, уже получившая свою долю наслаждения, мерцала взглядом, затуманенным отголосками страсти, и поглаживала голову княжны. Взлетев на вершину, Любуша не закричала — только дышала отрывисто и сипло, а сердце бешено колотилось, отдаваясь звоном в ушах.       Опустошённая и разомлевшая в упоительной усталости, она навалилась всем телом на мягонькую Милораду, вдыхая травяной запах её волос и зарываясь в них носом.       — Русалочка моя, — прошептала она. — Что ты сделала со мной? Я твой раб...       — Ясноглазенький мой, — ласково проворковала девушка. — Хочешь ещё мёда?       — Я уже пьян беспробудно, — выдохнула Любуша. — Тобой, моя горлинка.       Милорада с мягким серебристым смешком выскользнула из её объятий, снова наполнила кубок и поднесла ей.       — На, горлышко промочи, мой хороший.       У Любуши и впрямь несколько пересохло в горле, и она с жадностью приникла к краю глиняного сосуда. Осушив его единым духом, утёрла губы.       — Благодарю, милая. Ты сама — как этот мёд... Нет, ты гораздо крепче.       Тем временем внизу слышались голоса: судя по всему, вернулась матушка Милорады. С тоской чувствуя, что дольше оставаться нельзя, княжна села на измятой постели.       — Видимо, мне пора, — тихо проронила она. И простонала: — Как не хочется расставаться с тобой, голубка! Будто какая-то часть от меня отрывается... Когда мы снова увидимся?       — У меня всю седмицу будет много работы, — сказала девушка. — Сегодня понедельник... Ну, вот в следующий понедельник и увидимся. Только, мой милый, — её пальчик опять ласково прижал кончик носа Любуши, — приходи не с пустыми руками!       — Что тебе подарить, горлинка? — ловя её в объятия и прижимая к себе, спросила Любуша. — Может, сапожки? Я вижу, ты босиком ходишь...       — Можно, — кивнула девушка. — Сапожки и колечко с камушком.       — Красавица моя, — дохнула ей в губы княжна.       Они слились в не слишком продолжительном, но нежном поцелуе, и Любуша встала. С одеванием провозилась долго: старательно подтягивала отягощённые содержимым карманов штаны, надела рубашку задом наперёд и потом переворачивала правильной стороной, не могла попасть ногой в сапог...       — Ты и впрямь как пьяный, — с тихим смешком заметила Милорада.       Она и сама оделась — для этого ей достаточно было скользнуть в рубашку и подпоясаться. Коса растрепалась, и она переплела её заново, а украшения положила в ларчик на столике с зеркалом. Босиком по ступенькам она спускалась бесшумно, а сапоги княжны грохотали подкованными каблуками, и ей почему-то было от этого неловко перед матушкой и сестрицами Милорады.       Семейство девушки сидело за столом и вкушало свой нехитрый и скудный ужин — грубый ржаной хлеб, накрошенный в миску с квасом, а также сдобренный мелко нарезанным зелёным луком из своего огородика и капелькой масла. Кажется, это кушанье называлось тюрей. Ели все из одной большой посудины, черпая ложками по очереди. Родительница Милорады, щупленькая светлоглазая женщина, сутуловатая и рано состарившаяся от горя и работы, была одета в длинную рубашку с юбкой-понёвой и передником, а её голову покрывал повойник с повязанным поверх него тёмным платком. На ногах она носила лапти с онучами, а ножки девочек, немытые и запылённые, были босыми. Впрочем, одежда на всех троих была чистая и опрятная, хотя и далеко не новая, а сам дом не выглядел нищенским жилищем, обстановка была даже уютной — благодаря вышитым предметам обихода. Складывалось впечатление, что раньше семья обладала неплохим достатком, но после смерти отца-кормильца и старшего сына дела пошли плохо, и они еле сводили концы с концами.       При появлении Любуши они торопливо и, как княжне показалось, испуганно встали. Быстро прожевав и проглотив, женщина и девочки почтительно и низко поклонились гостье, а к сердцу княжны подступила солоноватая печаль. Хотелось им как-то помочь, что-нибудь сделать для них, но сейчас у неё с собой были только орехи и сушёная земляника в карманах. Выложив оба мешочка на стол перед девочками, Любуша сказала:       — Это вам, мальки... Угощайтесь.       Это ласковое словечко сорвалось с её уст само собой, а точнее — из сердца.       Накинув на плечи узорчатый платок, Милорада вышла проводить княжну. Солнце уже зашло, и садик окутали сумерки.       — О, у нас малина поспела! — воскликнула девушка, ныряя в высокие кусты. — Иди сюда, попробуй!       Отодвигая ветки от лица руками, Любуша пробралась следом за ней. Милорада в изобильном окружении крупных душистых ягод лакомилась, отправляя их себе в рот обеими руками.       — М-м, какая хорошая, сладкая! Кушай тоже! Угощайся, не стесняйся!       Но для княжны слаще любых ягод были губки русалочки, и она, поймав девушку в объятия, нырнула в малиновый поцелуй. Та тихонько хихикала, в перерывах пыталась есть малину, всё-таки сунула пару ягодок в рот и Любуше. Потом она стала кормить её малиной из своих губ, и это было головокружительно-сладко, ничего восхитительнее этого княжна не испытывала в своей жизни. Беря душистую ягодку губами, Любуша съедала её, а потом с наслаждением погружалась в малиновую нежность ротика Милорады. Там, в глубине, её поджидал озорной и вёрткий, как хвостик неуловимой ящерки, язычок, который она настигала и ласкала своим до самозабвения.       — Послушай, я вот о чём подумала... то есть, подумал, — сказала княжна, на миг забыв об их игре, но потом поправив себя. — Почему вы не обратитесь за помощью? Князь Всеслав Владилич щедро помогает обездоленным и сиротам. А в вашей семье двое мужчин погибли на войне, вам помощь уж точно полагается!       — Не верю я в эту помощь, — глухо проговорила девушка, поджав губы и нахмурившись. — Власть — она ведь такая... Она так поможет, что ещё и должен ей останешься. Нет, сами обойдёмся, перебьёмся как-нибудь.       — Зря ты так, — серьёзно проговорила Любуша, поймав её за подбородок и заглядывая в глаза. — Всеслав Владилич помогает по-настоящему, никто ему должен не остаётся. Ещё никто не жаловался, что он кому-то помог плохо или с каким-нибудь подвохом. Я понимаю твоё недоверие, но... просто преодолейте свою гордость и попробуйте обратиться к нему. Не бойтесь. Бояться его надо только нерадивым градоначальникам, которые службу свою плохо исполняют, а вдовам и сиротам государь никогда зла не причинит.       Милорада вдруг отвернулась, и её плечи начали вздрагивать. Любуше послышались тихие всхлипы. Она попыталась обнять девушку, но та вырвалась и убежала в дом, потеряв с плеч платок: тот, зацепившись за ветку, соскользнул и упал на садовую дорожку. Княжна постояла немного, глядя на окна светёлки, потом задумчиво сорвала ягодку малины и бросила в рот.       Её каблуки гулко простучали по мощёной кругляшами древесных спилов дорожке — широким, стремительным шагом. Вскочив в седло, княжна пустила коня вскачь: время было уже позднее, матушка наверняка волновалась. Любуша поморщилась от мысли, что придётся как-то выстоять под градом упрёков за остриженные волосы... Ох и влетит ей, конечно, от родительницы!       Если бы она обернулась, то увидела бы в приоткрытом окне светёлки девичью фигуру, смотревшую ей вслед, но Любуша, как и Всеслава, не привыкла смотреть назад. Если она уходила, то никогда не оборачивалась.       Соскочив с седла и бросив поводья коня слуге, Любуша застучала каблуками по ступенькам дворца. Стремительно шагая в свою с сестрой комнату, она мысленно готовилась к тому, что её ожидало, но спину держала прямой, а голову — поднятой. Это в ней тоже было от Всеславы.       Перед дверью она немного замедлила шаг и отворила её тихонько, осторожно: внутри слышались голоса, и один из них принадлежал князю. Матушка сидела около рукодельного столика и выглядела очень расстроенной, Годунка устроилась на низенькой скамеечке у её ног, а Всеслав Владилич прохаживался по комнате. При появлении Любуши они все посмотрели на неё: матушка — с болью и укором, сестра — с недоумением, а вот старший брат-князь как будто не выглядел ни рассерженным, ни даже удивлённым. Он и сам был спокоен, и матушке, судя по всему, говорил какие-то ободряющие слова.       — Вот она... Явилась наконец-то, — проговорила матушка Здерада, и в её тоне Любуша не слышала ничего хорошего для себя.       Ей не оставалось ничего иного, как только выслушать всё, стиснув зубы. Матушка с горечью воскликнула, обращаясь к князю:       — Всеславушка, ну, идёт она по твоим стопам, идёт, разве ты не видишь?! Как я ни стараюсь её удержать, она всё равно на эту дорогу рвётся...       И, закрыв лицо платком, она заплакала. Князь, погладив её по плечу и тихонько поцеловав в висок, выпрямился и проговорил:       — Матушка, свой путь человек всегда выбирает сам. И пойдёт по нему, как бы его ни пытались с него свернуть. — Переведя взгляд на Любушу, кивнул: — Выйдем-ка на два слова, Любослава Владилична.       По этому обращению княжна поняла, что разговор будет серьёзный: обычно старший брат называл её ласковыми прозвищами — солнышком, рыбкой, мальком и прочими нежными словечками. Они вышли на крытое гульбище, с которого был виден передний двор и главное крыльцо; уже почти совсем стемнело, последний отсвет вечерней зари догорал на краю неба и мерцал в глазах князя, серьёзно и вопросительно устремлённых на Любушу.       — Ну, коли тебе есть что сказать, говори, — молвил он.       Любуша набрала воздуха, выдохнула.       — Матушка сильно расстроена, конечно... Мне очень жаль её огорчать... Но... так было нужно, — проговорила она с некоторыми запинками.       — Ты не хмельная часом? — нахмурился князь.       — Я всего пару кубков мёда выпила, — призналась Любуша.       — И с кем же? — Князь двинул бровью.       Он поймёт, должен понять... Кто ещё поймёт, как не он? Потому что это и его путь.       — С одной... прекрасной девушкой, — собравшись с духом, созналась княжна. — Самой... Самой прекрасной на свете.       Язык у неё спотыкался, хотя пьяной она себя не чувствовала. Видимо, волнение делало своё дело.       — Так... — Старший брат кивнул, глядя выжидательно.       — Волосы я для неё остригла, — добавила Любуша. — Потому что она меня попросила. Я ей так... больше нравлюсь.       — Видно, сильные у тебя к ней чувства, коли на такое решилась, — проговорил князь.       Любуша смогла только кивнуть, чувствуя, что дальше будет спотыкаться ещё больше, и речь её будет похожа на невнятное бормотание вдрызг пьяного человека.       — И давно это у вас с нею? — спросил князь.       — Недавно, — отрывисто проронила Любуша, благодарная ему за вопросы, на которые можно отвечать кратко.       Старший брат, помолчав, проговорил:       — Я не буду тебя ни упрекать, ни ругать, потому что сам через всё это проходил. Скажу только, что это непростой путь. Боюсь только, матушке это не понравится... Понимаешь, рыбка, когда-то я ей сгоряча поклялся, что сберегу тебя от всего, что выпало на мою долю, но сейчас вижу, что не очень-то хорошо у меня получается выполнять обещание. Если бы я делал это в соответствии с пожеланиями матушки, твои занятия ратным делом уже давно прекратились бы, и ты, одетая в женский наряд, безвылазно сидела бы в светёлке и занималась рукоделием. И больше никогда не села бы верхом на коня, не натянула бы лук, не подняла бы меч. Этого страстно хочет матушка, она просто мечтает об этом, но если я сделаю так, как она хочет, ты мне этого не простишь. Я тоже хотел бы уберечь тебя от всех тягот этого пути, но взять и насильно столкнуть тебя с него означало бы наступить тебе на горло и переломить тебя об колено. Когда-то со мной пытались это сделать... И я знаю, каково это — когда самые родные люди хотят тебя сломать и заставить делать то, чего ты не хочешь делать ни при каких обстоятельствах. Поэтому я никогда не поступлю так с тобой, радость моя. Если бы я так поступил, возможно, внешне ты была бы целее, но внутри — с переломанным хребтом... Со сломленной душой. Да, матушке будет тяжело... Она и из-за меня горя натерпелась, а теперь ещё и о тебе её сердце будет болеть... Увы. Поэтому, сестрёнка, никогда не снимай чудесную рубашку: возможно, это единственное, что спасёт тебя. На неё вся надежда.       Любуша стиснула его в объятиях — молча, крепко и неистово. Его ответные объятия тоже были стальными. В летних сумерках прошелестели слова:       — Братец Всеслав... Ты самый-самый лучший на свете. Я очень-очень-очень тебя люблю.       Тихий шёпот ответил:       — И я тебя, рыбка. И я тебя...