Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      К следующей встрече Любуша приготовила подарки: нарядные, расшитые бисером тёмно-красные сапожки с кисточками — для Милорады, короткие тёмные сапожки поскромнее и кожаные чуни с ремешками — для её матушки, а также по три пары детских чунь разного размера, в том числе и на вырост — для девочек. Подошвы были усиленные, прочные. Не только удобством и мягкостью эта обувь отличалась, но и была изящно украшена вышитыми цветочными узорами. Как Милорада и просила, из своего ларца с украшениями княжна достала перстень с лалом. Она была готова всё его содержимое перетаскать девушке в качестве подарков, потому что сама блестящие побрякушки не особенно любила, а теперь, когда она остригла волосы и полностью перебралась в мужской наряд, носить ей их и вовсе не приходилось. Честно признаться, Милораде украшения гораздо больше шли, чем ей.       Матушка, конечно, очень горевала, а сестрица Годунка поглядывала с непониманием и недоумением. Только слова князя, сказанные в сумерках на гульбище, Любушу внутренне поддерживали, только он её понимал, как никто другой. Как ни крути, вторая Всеслава из неё потихоньку-помаленьку всё-таки получалась, как матушка этого ни боялась, как ни пыталась это предотвратить.       На свидание в следующий понедельник Любуша приехала прямо к дому Милорады. На этот раз девушка была одна: матушка ещё не вернулась с работы, а сестрицы трудились в чьём-то чужом саду. Когда княжна высыпала из мешка целую гору обуви для всей семьи, у Милорады увлажнились глаза, и она долго молчала.       — Эй... Русалочка, ты чего? — Любуша приподняла ей подбородок и прильнула к её задрожавшим губам поцелуем.       — Это последние подарки, больше мне от тебя ничего не надо, — глухим, дрожащим голосом проговорила Милорада.       — Что значит — не надо? — встревожилась и испугалась княжна. — Милая, ты... Ты больше не хочешь меня видеть?!       — Нет, я не это хотела сказать... — Девушка смахнула что-то с ресниц, провела по лицу ладонями. — Приходи просто так... Не обязательно мне что-то дарить.       Но Любуша всё равно осыпала и Милораду, и её матушку с сестрицами подарками. Девушке она приносила украшения из своего ларца, разноцветные нитки для вышивания, ленточки для волос; девочкам неизменно оставляла вкусные гостинцы — пряники, орешки, сушёные ягоды, туески с мёдом. Ещё она приносила ткань для шитья рубашек и прочей одежды, подарила девочкам меховые шубки свободного покроя, которых им хватило бы на несколько лет ношения, даже учитывая то, что они ещё росли. И самой Милораде, и её матушке она тоже подарила по шубе.       Милорада отказывалась принимать подарки, но Любуша всё равно их оставляла. Виделись они раз в седмицу, Милорада всегда сама называла день следующего свидания с обязательным условием — в иные дни не приезжать. Но однажды Любуша нарушила это условие, просто потому что соскучилась и очень хотела увидеться со своей русалочкой, в которую она влюбилась по уши. Она приехала на два дня раньше условленного срока, а в мешке у неё снова были гостинцы: кулёк пряников, очередной туесок мёда и мешочек орехов для девочек, шёлковое головное покрывало для Милорады и обручье с вишнёвыми яхонтами, а для матушки — тёплый платок из козьего пуха.       Подъехав к дому, Любуша соскочила с седла, привязала коня к забору и уже хотела направиться по дорожке к крыльцу, как вдруг увидела спускавшегося по ступенькам воина — не из дружины княжьей, а из городской рати. Следом за ним спешно вышла и Милорада, окликнув его:       — Эй! Ты ничего не забыл, соколик?       Воин, обернувшись через плечо, бросил ей небрежно:       — В следующий раз расплачусь, красавица. Сегодня я не при деньгах.       — Следующего раза не будет! — холодно сверкнула глазами Милорада. — Даже не приходи больше, на порог не пущу.       Воин развернулся и снова поднялся на крыльцо, грубо сгрёб девушку за подбородок.       — Пустишь как миленькая! — сказал он с недоброй ухмылкой. — А не станешь пускать — ну, так я найду тебе замену помоложе! Сестрицы-то твои уже ничего — подросли! Славные такие стали... Та, что постарше, мне больше нравится.       Милорада с гневным рыком залепила ему пощёчину, а он в ответ ударил её кулаком. Ударил бы и второй раз, но его запястье перехватила неумолимо-стальная рука княжны в вышитой серебром голубой перчатке, а в следующий миг он отлетел от могучей и яростной зуботычины. Скатившись с крыльца, воин выплюнул на садовую дорожку несколько окровавленных зубов.       Любуша не дала ему опомниться и подняться на ноги — молниеносно выхватила из ножен кинжал и приставила к его горлу. Сверкая убийственно-морозными глазами, она процедила сквозь леденящий душу оскал:       — Если ты, мразь, приблизишься к этому дому хотя бы на расстояние полёта стрелы — я отрежу тебе яйца. — И рявкнула громче: — А если тронешь девчонок хоть пальцем — отрежу и заставлю тебя их сожрать!       Воин узнал её: Любуша во время своего обучения у Выйбора Карашаевича жила в крепости, и всем городским ратникам было прекрасно известно, кто она такая. Знали все также и то, какой княжна выдающийся воин: с таким лучше не связываться и не переходить ему дорогу.       — Кня... княжна! Любослава Владилична! — прошепелявил ратник сквозь сочащуюся кровью дыру в зубах. — Она же... Она же просто шлюха, продажная девка! Она отдаётся за деньги, подарки и еду! К ней не только я хожу... А девчонки подрастут... и такими же подстилками станут.       Следующий удар княжна нанесла ему уже ногой — пригодились тяжёлые конные сапоги с жёсткими, окованными сталью носками. Удары они обрушивали сокрушительные — и по почкам, и в живот. Челюсть хрустнула и сломалась, изо рта воина хлынула кровь. Любуша выволокла его, полубесчувственного, за ноги из сада и положила на обочине улицы. Увидев вдали конных городских ратников, наблюдавших за порядком, княжна звонко свистнула. Они обернулись, и она помахала им рукой, подзывая. Ратники подъехали, соскочили с сёдел, поклонились.       — Здравия желаем, Любослава Владилична! — поприветствовали они.       Любуша кивком показала им на распластанного на земле сослуживца.       — Заберите этого стервеца.       — Это кто его так отходил, госпожа? — Стражи поглядывали озадаченно.       — Это я его так, — холодно отчеканила княжна. — Было за что. Подымите и отвезите в крепость эту падаль. И передайте Выйбору Карашаевичу, что этому мерзавцу назначено тридцать ударов кнутом за избиение женщины. И ещё двадцать — за угрозу надругательства над малолетними девочками, не достигшими возраста невесты.       — Есть, Любослава Владилична...       Избитого ратника перекинули через седло и увезли, а каблуки Любуши застучали по деревянным кругляшам садовой дорожки — медленной, тяжёлой поступью. Её сапоги с кровью на окованных сталью носках остановились около тёмно-малиновой лужи с выбитыми зубами, а сидевшая на ступеньках смертельно бледная Милорада свесилась с крыльца и выплеснула изо рта струйку рвоты.       — Пойдём в дом. — Любуша, крепко поддерживая девушку за руки, помогла ей подняться.       Милорада, пошатываясь, дошагала до стола и опёрлась на его край рукой. У неё была разбита губа, а в глазах застыла обморочная муть.       — Значит, княжна... Княжна Любослава Владилична, — пробормотала она.       — Прости, что не сказала, кто я, — глухо проговорила Любуша. — Так было проще. Чтобы не смущать тебя.       Девушка шаткими шагами дошла до печи, выкинула из подпечка несколько поленьев и вынула деревянный ларчик. По-прежнему нетвёрдой походкой она донесла его до стола, поставила и открыла крышку. Внутри блестели драгоценные украшения.       — Это почти все твои подарки, госпожа, — проговорила Милорада сиплым, неузнаваемо глухим голосом. — Забери назад... Здесь нет только самых первых серёжек и ожерелья с лалами. Я их... обменяла на еду. Ожерелье отдала за два мешка муки... А серёжки — за большой горшок коровьего масла для сестриц.       Её русалочьи глаза были мёртвыми, пустыми, их озорной чарующий блеск угас, они подёрнулись влажной пеленой. Глаза Любуши оставались сухими, но сердце покрылось мучительно-едкой солёной накипью: раскалившись от гнева и ярости, оно просто высушило, испарило все слёзы. Нутро мертвенно окаменело, словно что-то драгоценное разбилось вдребезги, и уже нельзя было собрать осколков.       — Любослава Владилична, прошу тебя, уходи, — сипло проговорила Милорада, глядя этим пустым горьким взором куда-то в верхний угол. — И не приходи никогда, я не хочу тебя больше видеть. Я никогда тебя не любила... Я встречалась с тобой только ради подарков... Больше мне ничего от тебя не нужно, прости и прощай.       Последние два слова слетели с её посеревших губ еле слышно, и девушка рухнула без чувств — княжна едва успела подхватить её на руки. Она отнесла её наверх и уложила на постель, измятую и застеленную другим бельём — простым, застиранным и сероватым, без вышивки, придававшим ложу какой-то неопрятный и неприятный вид. На сердце взбух рубец, как от удара кнутом: для Любуши она стелила праздничное — белоснежное и расшитое цветочными узорами. В кувшине на столике кисло пахла простая дешёвая бражка... Значит, прекрасный, выдержанный мёд-вишняк был тоже только для княжны. Любуша сняла перчатки и заткнула за пояс.       — Милорада... Голубка, — позвала она, легонько похлопывая девушку по бледным щекам.       Та пришла в себя и простонала:       — Уходи, госпожа...       — Я не верю, что ты не любишь меня. — Княжна склонилась над ней, сверля её полным горькой боли взглядом. — Твои уста говорят одно, а глаза кричат совсем другое.       — Уходи! — Милорада отвернулась, её лицо исказилось от сдерживаемого рыдания.       — Нет, милая! Я не оставлю тебя! — Любуша упрямо и настойчиво стиснула её руку, хотела коснуться щеки, но Милорада не позволила.       Она выхватила у княжны из ножен на поясе кинжал и приставила к своему горлу.       — Уходи, или я вспорю себе глотку! Мне не дорога моя жизнь! — взревела она сквозь оскал. — Она не стоит ломанного гроша!       Кинжал дрожал в её руке, капельки крови проступили на нежной коже шеи, и Любуша отступила, глядя в её мерцающие расплавленным серебром боли глаза, страшные и отчаянные, опустошённые. Светлое чудо кувшинковых чар умирало, рушилось, растерзанное чьей-то жестокой рукой, осыпались пеплом летние встречи, полные золота солнечных зайчиков и птичьего гомона на берегу озера... И сердце покрывалось морозной сединой, а губы княжны затвердевали. Они не кривились слезливо, не дрожали — их сковал каменный холод и горькая суровость.       Сапоги тяжело прогрохотали вниз по ступенькам. Скользнув взглядом по открытому ларцу с украшениями, княжна закрыла крышку, но забирать не стала. Кинжал она тоже оставила Милораде: он мог пригодиться ей для самозащиты от подонков, подобных этому. Мешок с подарками она отцепила от седла и положила на стол рядом с ларцом. Пусть Милорада их и не хотела, но там были гостинцы для Добруни с Заринкой и пуховый платок для Борены Городятичны. В счастливые времена у них были прекрасные тёплые вещи, но когда семья лишилась мужчин-кормильцев, пришлось распродать почти всё. Продать шубку, чтобы просто купить еды, а зимой кутаться в многослойное тряпьё — вот так они и жили.       Вскочив в седло, Любуша хлестнула коня плетью. В крепость её впустили без вопросов, Выйбор Карашаевич вышел к ней. Княжна спешилась из уважения к учителю: не считала правильным разговаривать с ним с седла, глядя сверху вниз.       — Этот стервец жив ещё? Я его не убила? — спросила она.       — Этот-то? Живой. Челюсть только сломана, а так — цел. — Начальник крепости немного щурился на солнце, его глаза колюче поблёскивали. — Он и впрямь сделал всё то, что ребята мне доложили?       Любуша стиснула челюсти, взбугрив желваки мышц на скулах.       — Мне незачем врать, Выйбор Карашаевич, — проронила она отрывисто, холодно. — Я своими глазами видела, как он бил женщину. И своими ушами слышала его угрозы девочкам. У этой женщины отец и брат погибли на войне, и некому защитить её семью.       — Хорошо, княжна. Пропишем подлецу все пятьдесят ударов, — кивнул начальник крепости. — С оттяжкой, чтоб живой шкуры не осталось.       Княжна протянула ему руку, и он крепко её сжал. Ответное пожатие Любуши было стальным.       Сердце умерло и превратилось в пепелище от горького, надрывного крика Милорады «уходи!», но она не могла оставить всё это просто так. С опустевшей, намертво выжженной грудью она направилась в совещательную палату к брату-князю, где он беседовал с приближёнными.       — Прости, что прерываю, государь. Как только освободишься, я хотела бы с тобой поговорить.       Князь вскинул на неё глаза, и его проницательный взор отметил и бледность сестры, и её застывшее, сосредоточенно-суровое лицо, и кровь на её сапогах. Он кивнул.       — Хорошо, сестрица. Вижу, дело срочное, постараюсь освободиться поскорее.       Ожидая, Любуша выпила пару кубков мёда с добавкой сногсшибательного зелья. Ей сейчас было нужно его согревающее и успокоительное действие, чтобы этим ласковым теплом хотя бы временно заполнить мёртвую пустоту в груди. Существенно не полегчало, но княжна хотя бы согрелась: она отчего-то озябла посреди летнего дня.       — Слушаю тебя, Любуша. — Князь, покинув совещательную палату, вошёл в комнату, где княжна сидела с кубком, в котором оставалось несколько глотков напитка.       Она поднялась на ноги.       — Мне нужна помощь, брат Всеслав. Вернее, не мне, а... ей.       — Той девушке? — понимающе кивнул князь. И показал взглядом на покрытые брызгами крови носки сапог сестры: — А это что?       Проведя ладонями по лицу и собравшись с духом, Любуша рассказала всю правду о бедственном положении семьи Милорады и о своём сегодняшнем избиении ратника — оттуда и кровь. Пришлось поведать и о цели, с которой ратник приходил к девушке. Нелегко было об этом говорить, но острую необходимость в помощи следовало обосновать.       — Ей и девочкам небезопасно оставаться дома, — заключила она. — Они беззащитны, к ним может ворваться кто угодно и... и сделать с ними всё, что угодно. Этого мерзавца я обезвредила, но могут быть и... другие. — И, чуть помедлив, открыла и самое больное, самое сокровенное: — Она сказала, что встречалась со мной только ради подарков... Но я не верю её словам, потому что её глаза кричали совсем противоположное. Пару серёжек и ожерелье она обменяла на еду, но остальное сохранила и пожелала мне вернуть. Я не взяла назад. Я не хотела покидать её, но она прогнала меня, угрожая зарезаться. — Голос Любуши дрогнул, когда она добавила тихо: — Я очень боюсь за неё, брат. Вдруг она... что-нибудь сделала с собой? Она сказала, что ей не дорога её жизнь. А мне пришлось уйти, оставив кинжал в её руках...       Князь слушал не перебивая, и с каждым словом сестры его лицо становилось всё суровее. Когда княжна закончила, он опустил руку на её плечо.       — Хорошо. Попробуем помочь, — проговорил он кратко.       Милорада была жива: кинжал валялся на полу около постели, а небольшая царапина на шее уже подсохла и не кровила. Девушка бессильно лежала поперёк ложа, глядя опустошёнными глазами перед собой.       Вернулась вечером с работы Борена Городятична. Первым делом, увидев на садовой дорожке лужу крови и чьи-то выбитые зубы, она испуганно всплеснула руками:       — Ох, батюшки мои!..       Кинулась в дом — всё тихо, ни души. Младшие дочки ещё не вернулись, Милорады тоже не видно и не слышно... Увидев на столе ларец и мешок, женщина озадаченно заглянула. Блеск драгоценностей заставил её тихо ахнуть: она, конечно, знала, что дочери давали и украшения в подарок, но надолго они не задерживались, Милорада их обменивала на еду и нужные вещи. А тут их скопилось столько!.. Этот ларец стоил целое состояние. В мешке обнаружился чудесный пуховый платок и сладости для младших дочек — опять от Любослава подарки... Этот молодой безусый парень — судя по всему, знатного рода — единственный из всех дочкиных гостей захотел позаботиться обо всей их семье. Столько всего притащил, так дарами завалил, что прямо неудобно... И обувью их обеспечил, и тёплой одеждой, а младших девочек то и дело подкармливал, вкусненьким баловал. Конечно, не взял бы он Милораду замуж, её никто бы не взял... Но благодетельствовал упорно и щедро — Борена Городятична себе уже лоб разбила, ему в ножки кланяясь.       За труд няньки ей платили гроши, девчонки тоже ничтожно мало зарабатывали, хотя трудились не покладая рук. Семья голодала, иногда по несколько дней собирая одни крошки. А потом в доме вдруг стала появляться еда: то пара мешков муки для хлеба, то масло, то крупа, а порой и мясо, творог, молоко. Они снова завели кур, чтоб яйца несли. Милорада говорила, что ей хорошо платят за её рукоделие, и Борена Городятична в это верила, пока однажды, вернувшись с работы пораньше, не увидела хорошо одетого и вооружённого мужчину, который спускался из дочкиной светёлки. Не заказами на вышивку Милорада кормила семью, совсем не заказами...       Мать истошно голосила и рыдала, но поделать ничего было уже нельзя. Соседи, конечно, всё замечали и здороваться перестали, хотя как будто и сочувствовали их беде. Идти на поклон к властям, чтобы те дали помощь, было стыдно и унизительно. Да и кто его знает, что это за помощь... Может, потом долг отдавать придётся, а не отдашь — дом заберут и спину гнуть заставят на самой грязной и тяжёлой работе... Словом, страхов было много. Так и жили дальше.       А потом появился этот молоденький пригожий парень и стал им благодетельствовать. Собой он был чудо как хорош: и высокий, и стройный, и очи его голубые — такие ясные, светлые и пронзительные! А уж как в седле сидел — загляденье. Голос — высокий, мальчишеский, но смотрелся он весьма осанистым, спину держал величаво — впрочем, ему и положено было по знатности рода таковым быть. Острижен был, правда, наголо почти, но это его не портило, хотя чуток побольше волос ему не помешало бы. С Добруней и Заринкой ласков был, всё мальками да рыбками их звал, а они его полюбили и всегда радовались, когда он приходил. Отчества своего вот только не сказал, а по одному лишь имени такого важного гостя кликать было как-то неловко. Любослав... а по батюшке? Неизвестно. Так и звали его — Любослав Батькович.       — Милорада! — позвала Борена Городятична. — Ты дома?       Ей никто не ответил, а из светёлки не доносилось ни звука. Мать не решалась войти: может, дочь не одна? Но дверь стояла открытой настежь, а сама Милорада как-то странно и безжизненно лежала поперёк постели... Мать перепугалась: неужто какой-то лиходей её погубил?!       Нет, дочка оказалась жива — моргала ресницами, хотя взгляд у неё был жуткий, пустой и неподвижный, губа — разбита, а на шее багровела царапина с подсохшей кровью.       — Милорадушка, кто тебя так? — стала допытываться мать. — Гость лихой обидел?       Та не отвечала.       — Да не мог же Любослав Батькович с тобой такое сделать! — всплеснула руками родительница. — Он же добрый такой!       При упоминании их благодетеля Милорада сморщилась и заплакала, протяжно подвывая.       — Он больше не придё-ё-ёт... Я его прогнала-а-а...       — Прогнала? Как прогнала? Зачем, за что?! — затормошила её Борена Городятична.       Вытянуть из дочери связный рассказ о случившемся оказалось трудно, сквозь плач и завывания было непросто понять слова. Только и расслышала мать, что приходил гость, воин из городской рати, платить отказался и Милораду ударил. А Любослав ему зубы выбил, а потом ногами страшно избил.       — Неужто насмерть? — ахнула Борена Городятична, вспомнив лужу крови на дорожке, показавшуюся ей огромной. — Даже не подумаешь, глядя на него... Вот тебе и добрый!       Дочь не знала, жив ли остался тот ратник: его увезли сослуживцы, перекинув через седло. А с Любославом Милорада рассталась, велев ему больше не приходить. Оказывается, он ничего о ней не знал, а теперь узнал. Не дожидаясь, когда он её бросит, она прогнала его сама.       — Значит, и правда любовь у вас с ним была? Он к тебе не как гость приходил? — пробормотала мать.       — Была-а-а... Да нету больше-е-е... — И, Милорада уткнувшись лицом в подушку, протяжно провыла: — Люблю его до смерти-и-и-и... Ненаглядный мо-о-о-ой... Ясноглазеньки-и-ий...       — Ну, а коли любишь, зачем прогоняла?! — с недоумением покачала головой родительница.       — Он бы сам меня бросил... Не сегодня, так завтра... Кому я такая нужна?       Те драгоценности в ларце оказались подарками Любослава, их Милорада не смогла на обмен пустить — собирала и прятала.       Вскоре вернулись Добруня с Заринкой. За работу в чужом саду им дали по куску пирога, от которых, понятное дело, по дороге домой не осталось ни крошки.       — Ну ладно, зато сытые, — вздохнула мать. — Пойду, погляжу, из чего ужин собрать...       Хлеба она ещё вчера напекла, осталось две буханки; в холодном погребе стояло коровье масло, также в их распоряжении были несколько яиц и зелень с огорода. Родительница решила поджарить яичницу с зеленью, а на сладкое — пряники из мешка и хлеб с маслом и мёдом.       — Славный у нас сегодня ужин, — промолвила она, гладя младших дочек по головкам.       Милорада не хотела спускаться, всё лежала и плакала, и родительница отнесла её долю снеди наверх, поставила на столик около постели. Дочь, глянув на пряники и мёд, опять завыла-заскулила.       — Ненаглядный мо-о-ой...       — Да, не будет больше пряничков, — вздохнула Борена Городятична. — Ну... И на том спасибо. Полакомились — и будет с нас...       Добруня с Заринкой уже поели своего заработанного пирога, поэтому яичницы взяли себе поменьше, чтобы матушка тоже досыта покушала. Узнав, что старшая сестра прогнала доброго Любослава Батьковича, и он больше не придёт, девочки заплакали.       — Он же был такой хоро-о-оший! — начали они тоже подвывать. — Зачем Милорада его прогнала-а-а?!       — Хороший-то хороший, да гостя вон как отметелил, — проговорила Борена Городятична. — Видали кровищу и зубы на дорожке? Это Любослав Батькович учинил... Может, гость и худой был, да только зачем же его до смерти-то убивать? Ну, по мордасам ему, конечно, стоило съездить да взашей вытолкать, но кровь лить — это уже как-то чересчур... Так что, может, и не зря его Милорада прогнала... Кто знает, что у такого человека на уме? С виду вроде тихий да смирный, добрый да любезный, а гляньте-ка, чего вытворил! Вся дорожка в кровище! — И она содрогнулась: — Ох, батюшки мои, жуть жуткая... Как вспомнила — аж замутило... И зубы эти... Ой... страх-то какой!       Вдруг сверху раздалось:       — Не чересчур, матушка. А в самый раз.       Милорада спускалась с пустой посудой в руках. Поставив её на лавку около печки, где стояло корыто для мытья, она подошла и тихо проговорила:       — Гость этот грозился с сестрицами худое сделать. Вот за это и бил его Любославушка смертным боем. За них, родимых, и убивал гостя. — И добавила ожесточённо: — Даже если и до смерти убил — туда ему, собаке, и дорога!       — Ох, — проронила родительница, прижимая пальцы к губам.       Милорада налила в корыто согретой в печке воды и принялась мыть посуду. Окуная мочалку в щёлок, она тёрла ею миски и кружки, вымыла и сковородку, после чего расставила всё на печной полочке для просушки.       — Ой, кто-то приехал! — вскричала вдруг Добруня, прильнув к окну: одна из слюдяных вставок была получше остальных, с неплохой прозрачностью, так что можно было даже в общих чертах разглядеть, что творилось во дворе. — Всадники с оружием... И повозка с конями! Это к нам, к нам приехали!       — Охти мне! — перепугалась Борена Городятична, прижимая руки к груди. — Всадники! С оружием! Охти, батюшки мои!       Дверь потряс грозный, страшный стук: бах-бах-бах! Похоже, кто-то очень суровый и властный долбил кулаком.       — Есть кто дома? — прогремел требовательный голос. — Открывайте!       Борена Городятична заметалась из стороны в сторону, заламывая руки, а потом её ноги подкосились от ужаса, и она осела на пол, беззвучно шевеля побелевшими губами.       — Открывайте! — повторил требование суровый голос. — Князь Всеслав Владилич приехал, не заставляйте его ждать!       Девочки вытаращили глаза и зажали себе рты ладошками, а Милорада стояла, прижимая руки к груди — бледная, как и родительница. За дверью послышался другой голос — низкий и бархатисто-рокочущий, но вовсе не страшный и не грозный, а даже, можно сказать, приветливый.       — Братец, ты, право, перестарался, — проговорил он с укоризной обладателю первого голоса. — Там же вдовица и трое сирот ни в чём не повинных, а ты с ними — как с лиходеями какими-то... — И ласково обратился к обитательницам дома, называя их всех по именам: — Борена Городятична! Милорада! Добруня! Заринка! Не бойтесь, голубушки, никто вас не обидит! С добром к вам мы приехали, с помощью. Отворяйте, мои хорошие, не страшитесь ничего!       Этот голос, могучий и раскатистый, привычный к отдаче повелений, старался говорить мягко и успокоительно, и Милорада решилась-таки сдвинуться с места. Она отодвинула дверной засов и вновь отступила назад, а родительница так и сидела на полу, потрясённая и онемевшая. Девочки прятались за столом — только макушки и глаза над скатертью виднелись.       Дверь распахнулась, и сначала в дом вошли два воина в начищенных до блеска доспехах — кольчугах с пластинами, наручах и шлемах. Они тяжело протопали по полу сапогами и встали справа и слева от дверного проёма, а следом порог перешагнул высокий, широкоплечий и величавый человек в красном, расшитом золотыми узорами плаще, шапке с высоким меховым околышем, тёмно-синем кафтане с бисерным шитьём и красных сапогах с кисточками. Он был опоясан мечом в драгоценных ножнах, а его светло-голубые, пронзительно-орлиные глаза устремились на сидевшую на полу женщину.       — Борена Городятична! Ты что, матушка, расселась-то? Худо тебе? Или испугалась? Братцы, а ну-ка, подымите её.       По его приказу воины взяли женщину под руки и поставили перед властным человеком в красном плаще. Но она ни в какую не хотела стоять, ноги у неё так и подламывались, и витязям приходилось её поддерживать с двух сторон.       — Борена Городятична, голубушка, не пугайся, — доброжелательно и милостиво сказал величавый гость. — Всеслав Владилич я. Узнал я, что бедствуете вы, а за помощью не хотите обратиться. Отчего же?       У Борены Городятичны тряслись губы, и ничего членораздельного она не могла выговорить. Видя испуг бедной женщины, князь постарался ещё более смягчить свой раскатистый голос и орлиную пронзительность взора.       — Ну-ну, матушка, зачем же так робеть-то? Ну, подумаешь — князь, что тут такого? — пошутил он с улыбкой. — Князь же не чудище трёхглавое, а такой же человек. Так отчего же вы за помощью не обратились? Она вам, безусловно, полагается, поскольку у вас двое мужчин в городском ополчении воевали и погибли: один в бою пал, второй дома скончался от последствий своих ранений. Милорада, голубка! — обратился князь к девушке. — Твоя матушка, похоже, временно дара речи лишилась. Может, ты мне ответишь?       Милорада тихо, с запинками выговорила:       — Государь... Я... Мы... Мы думали, что сами справимся. У многих людей в той битве родичи пали... Всем не поможешь. Никаких денег не напасёшься — всем-то помогать.       — Да что ты говоришь! — чуть усмехнулся князь не губами, а искорками в глубине твёрдых пристальных глаз, прямой взор которых был способен вогнать в трепет даже сильных мужчин — что уж говорить о робких женщинах! — Значит ты, милая моя, княжескую казну всю до последней денежки подсчитала и решила, что на вас её не хватит?       — Нет, государь, я... не считала казны. Я просто... так подумала, — пробормотала девушка.       — Всё с вами понятно, гордые вы мои, — проговорил князь. — Это похвально, что своими силами на ногах устоять стараетесь, но коли силёнок-то этих не хватает, попросить о помощи вовсе не стыдно и не зазорно. Я вот хотел матушку твою поругать, что она своим упрямством и гордостью допустила такую беду, вовремя ко мне не обратившись, да вижу, что не вынести ей этого, она и так на ногах не держится.       Когда он произнёс «такую беду», Милорада закрыла лицо руками и беззвучно затряслась. Князь шагнул к ней, ласково опустил руки на её плечи, погладил.       — Милая... Ты пошла на это от отчаяния, никто и не думает тебя винить. Я здесь, чтобы это прекратить. Ваши мужчины отважно сражались за родную землю, но сложили свои головы, и вы остались без кормильцев и защитников. Позвольте мне стать вашим защитником. Вам опасно оставаться одним, могут найтись обидчики, поэтому я приехал, чтобы вас отсюда забрать и взять под свою опеку. Нахлебниками вы не будете, всем вам найдётся полезное занятие. Моя супруга недавно родила, и ты, матушка Борена Городятична, можешь стать нянюшкой, твоя помощь очень пригодится. Ты, Милорада, могла бы поступить в распоряжение нашей бесценной целительницы и моей любимой супруги Чернавы Евтихиевны, ей не помешают новые помощники в лечебнице. Ну а вы... — Князь с ласковыми искорками в глазах посмотрел в сторону макушек, видневшихся над скатертью. — А вы, лапушки мои, станете учиться. Во дворце у меня воспитываются и учатся сироты; их кормят, поят, обучают грамоте и прочим наукам, а также ремёслам — смотря по их способностям и склонностям, и в дальнейшем они могут устроиться в жизни и зарабатывать себе на хлеб. Голубушки мои! Ваши мужчины пали, защищая нашу землю от врагов, и мой долг теперь — защитить вас. Обидчики разгуливают рядом и могут в любой миг причинить вам зло, я этого не могу допустить. Собирайтесь. Повозка вас ждёт, я забираю вас немедленно.       К трясущимся губам у Борены Городятичны добавились ручейки слёз по щекам.       — Государь... Батюшка... Родненький, — вырвалось у неё, и она разрыдалась, протягивая к князю руки.       Тот сделал знак воинам отпустить её, и они разжали свою поддерживающую хватку. Но это оказалось преждевременно: женщина не сделала самостоятельно и пары шагов. Опять её колени подкосились, и только сильные руки князя спасли её от падения. Крепко поддерживая её в объятиях, он прижал её к своей груди.       — Ну-ну, матушка... Успокойся, успокойся. Больше никто вас не обидит, больше не придётся вам голодать, ходить по чужим людям и гнуть спину за нищенскую плату. Жить вы будете в тепле и сытости, под моей защитой.       — Государь-батюшка-а-а, — с подозрительно знакомыми подвываниями плакала Борена Городятична, прижимаясь к княжеской груди головой. — Родненький ты на-а-аш...       А девочки, увидев кого-то в проёме открытой двери, робко крались вдоль стола, чтобы выскользнуть из дома. У Милорады задрожали губы: в саду на дорожке стояла Любуша с сурово сжатым ртом и нежной горечью в глазах. Заринка с Добруней выскочили на крыльцо с радостным криком:       — Любослав Батькович! Ты всё-таки пришёл!       Княжна раскрыла им навстречу объятия:       — Идите, идите ко мне, мальки...       Девочки к ней прижались, а она сгребла их в охапку и закружила. А князь, засмеявшись, передал Борену Городятичну в надёжные руки своих воинов и вышел на крыльцо.       — Эй, Любослав Батькович! — весело поблёскивая глазами, обратился он к сестре. — Давай, сажай этих голубушек в повозку. А их матушка и сестрица чуть попозже к ним присоединятся. Им ещё надо вещи собрать. — И добавил с усмешкой, вскинув указательный палец: — Кажется, я знаю, как я буду тебя дразнить!       Девочки с восхищением озирались, очутившись на роскошном и мягком, обитом малиновым бархатом сиденье повозки. Любуша, стоя рядом и упираясь руками в края дверного проёма, улыбалась.       — Ну что, мальки, нравится? Поедете с удобством.       — Красота-то какая, Любослав Батькович! — воскликнули Заринка и Добруня хором. — Мы будем жить в княжеском дворце?       — Да, мои хорошие, — кивнула княжна ласково. — Вместе с другими сиротками. У вас всё будет: и постель удобная, и кормёжка сытная, и заняться вам будет чем. Науки постигать станете и всяческие премудрости. Это получше, чем чужие грядки полоть.       — А мы не разлучимся с матушкой и сестрицей Милорадой? — встревожились девочки.       — Ну что вы, нет, конечно, — успокоительно заверила Любуша. — То есть, жить вы станете по отдельности, но никто вам не запретит видеться хоть каждый день. Ваша матушка станет работать нянюшкой в покоях княгини Чернавы Евтихиевны, а вы сможете к ней приходить. И она к вам тоже.       — А сестрица Милорада где станет жить? — волновались девочки.       — И для неё найдётся место. С нею вы тоже не расстанетесь. — И Любуша, вскочив в повозку, села на противоположное сиденье, раскрыла девочкам объятия.       Те тут же устроились у неё на коленях, и она расцеловала их в щёчки.       — Любослав Батькович, а ты женишься на сестрице Милораде? — вдруг спросила старшая из девочек — Заринка.       Любуша приподняла уголок рта в невесёлой усмешке.       — Любослав Батькович и рад бы, рыбки мои. Да только Милорада не пойдёт за него.       — Почему?! — огорчённо вскричали сестрички.       — Попозже всё поймёте, мои хорошие. — Княжна чмокнула их, погладила по головкам.       Вещей у семьи было немного, и сборы прошли быстро. Борена Городятична всплакнула, когда воины по приказу князя заколачивали двери и окна досками: всё-таки это был их родной дом. С садиком и своими грядками она тоже прощалась со слезами, а кур раздали соседям, которые высыпали поглядеть на отъезд семейства Милорады.       — Борена Городятична, соседушка, вы куда это? — спросила одна из жительниц ближних домов.       — Князь-батюшка нас к себе забирает, — ответила та. — Зря мы не верили, что помогает он людям! А он вот какой добрый оказался!       Тем временем Милорада подошла к повозке, держа в руках ларец с украшениями.       — Любослав... Батькович, — проговорила она с некоторой запинкой. — Ты уж забери, пожалуйста... Ни к чему это мне.       — Нет, милая, не возьму. Это твоё и твоим останется. — Любуша, ссадив девочек с колен, выскочила из повозки: назад она собиралась ехать так же, как и приехала сюда — верхом.       Забираясь в повозку, девушка покачнулась, и княжна, не успевшая отойти, подхватила её.       — Что с тобой? — спросила она обеспокоенно.       — Голова немножко кружится, — проговорила Милорада устало.       — Это от удара того мерзавца, наверно, — нахмурилась Любуша. — Ничего, ему пятьдесят кнутов всыплют... А может, и уже всыпали, если он очнулся. Больше никто тебя не тронет, не бойся.       Добруня с Заринкой думали, что Любослав Батькович поедет вместе с ними в повозке, но он вскочил на коня. Князь тоже сел в седло, и повозка тронулась, провожаемая взглядами соседей: кто-то смотрел с удивлением, кто-то — с завистью.       — Милорада, а почему ты не хочешь пойти замуж за Любослава Батьковича? — спросила Заринка.       Милорада ответила не сразу: устало хмурясь, она глядела сквозь окошечко дверцы.       — Потому что он — княжеского рода, а я — простолюдинка, да ещё и с запятнанной честью, — проговорила она наконец.       — А что такое «запятнанная честь»? — не унималась сестрица.       — Когда-нибудь попозже поймёшь, — проронила девушка.       — Любослав Батькович тоже так сказал... «Попозже поймёте», — надулась девочка. — Почему нельзя сказать сразу? Если у тебя грязная одёжа, то её же можно выстирать и все пятна отчистить!       — Нет, моя хорошая, такие пятна не отчищаются стиркой, — вздохнула Милорада.       Во дворце их сразу устроили на приготовленные для них места. Девочкам предстояло жить вместе с семьюдесятью пятью сиротами разных возрастов в дворцовой пристройке и спать на двухъярусной деревянной койке. Полог из плотной тёмной ткани разделял помещение общей опочивальни на женскую и мужскую часть. Любуша сама отвела девочек в приют; вдобавок к своим собственным занятиям, она ещё и преподавала в школе — вела уроки три раза в седмицу, и дети её знали, а потому поприветствовали вставанием и поклонами:       — Здравствуй, Любослава Владилична!       Вот и раскрылась тайна Любослава Батьковича... Добруня с Заринкой уставились на княжну непонимающе, а она улыбнулась чуть устало.       — Владилична моё отчество, мои рыбки. Я сестра государя Всеслава Владилича. Ну, всё, давайте, устраивайтесь отдыхать: время позднее, пора баиньки. Увидимся с вами на уроках. Матушка к вам завтра утром придёт. А если вас будет кто-то обижать, сразу говорите мне — я этим безобразникам мигом уши надеру. — И, чмокнув девочек в щёки, добавила тихо, но веско: — Не робейте, мальки, не бойтесь! Я здесь три раза в седмицу бываю, а в остальное время за вами будет приглядывать моя сестрица Годимира Владилична. Она очень добрая и тоже никому не позволит вас обижать.       Милораду сразу показали Чернаве: её обмороки и головокружения беспокоили Любушу, и она сказала об этом князю по дороге домой. Тот кивнул.       — Непременно Чернавушка её посмотрит и подлечит, коли потребуется. — И добавил, хмурясь: — Хотя я подозреваю, в чём может быть дело...       Впрочем, своими догадками князь так и не поделился. Но вскоре это выяснилось на осмотре у Чернавы: та определила, что девушка беременна, срок — самое начало второго месяца. Жить Милораду устроили в домик к бездетным супругам — травнику Будише с главной повитухой Малушей. Вопрос о том, станет ли она новой помощницей в лечебнице, пока отложили на будущее: сначала Милораде нужно было спокойно выносить и родить дитя. А пока она могла помогать приютившим её супругам по хозяйству. Договорились о том, что Малуша за Милорадой по-матерински присмотрит и беременность её наблюдать станет, чтобы всё прошло благополучно.       Ну а Борена Городятична поселилась в покоях самой княгини Чернавы Евтихиевны. У той уже было несколько нянек, которые помогали ей с детьми, но и ещё одна помощница без дела не осталась бы. Сердце Борены Городятичны сразу покорила ласковая, добрая и внимательная государыня, хрупкая и маленькая на вид, но с удивительными колдовскими очами, похожими на ночное звёздное небо.       — За детушек своих я беспокоюсь, госпожа, — как там они? — осмелилась пожаловаться женщина.       — Не волнуйся, голубушка, всё с ними благополучно, — успокоила княгиня-кудесница. — Пока младшие девочки станут жить в нашем приюте, но коли им там будет плохо или тоскливо, подумаем, как вас вместе устроить. У прочих-то сирот совсем родителей нет, а твои дочки, конечно, к тебе рваться станут... Поживём — увидим. Мы лишь на время вас так разместили; возможно, потом что-нибудь другое придумаем для вас. Нам это не в тягость — лишь бы вам хорошо было.       — Благодарю тебя за доброту твою великую, государыня Чернава Евтихиевна! — поклонилась Борена Городятична. — Уж какие вы с супругом, князем-батюшкой, добрые да ласковые, заботливые да сердечные! Мы с дочками и мечтать о таком не могли!       — Благодари за это Любослава Батьковича, — со смешком сказала Чернава. — За его сердце доброе и неравнодушное к чужой беде. Если бы не он, мы бы о вас и не узнали.