Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Вскоре Добруню с Заринкой всё-таки поселили вместе с матушкой: и дочки, и родительница тосковали и рвались друг к другу, и Чернава сочла, что бесчеловечно держать их врозь. Девочки были совсем неграмотными, поэтому начали курс наук с самых азов. Они постигали азбуку вместе с доброй учительницей, княжной Годимирой Владиличной — впрочем, по имени-отчеству эту наставницу величали только дети в приюте, а у себя дома, в кругу родных, она чаще звалась Годункой.       Годунка была не на шутку увлечена учительством и заботой о сиротах. Если Любуша ощущала своё истинное призвание к воинскому искусству, то её младшая сестра шла по стезе наставничества и воспитания детей. Она со страстью и вдохновением отдавала своё сердце и душу обездоленным, лишившимся родителей приютским ребятам, не только обучая их наукам, но и стараясь в какой-то мере заменить им матушку. Она дарила им тепло и ласку, и они тянулись к ней; Годимира Владилична стала у них самой любимой учительницей, особенно у младших детей, остро нуждавшихся в материнской заботе. К слову, учились в этой школе не только сироты, но и благополучные дети; они приходили только на занятия, а жили у себя дома.       Годунка преподавала всё, что касалось языка и грамоты: чтение, письмо и родную грамматику, дети постарше под её руководством изучали еладийский язык и художественные сочинения писателей этого далёкого края, а также летописи о событиях и недавнего, и далёкого прошлого Воронецкой земли. Любуша отдавала предпочтение точным и естественным наукам; будучи знакомой с трудами иноземных учёных в области математики, астрономии и химии, она передавала эти знания ученикам. Но самыми любимыми у детей были уроки по изучению обширных письменных трудов путешественников, в которых содержались разнообразные сведения о далёких странах и людях, их населяющих, а также о диковинных птицах и зверях, о чужих обычаях и нравах, о сказках и преданиях других народов. Трудились в приюте и другие мудрые наставники, но княжны-сёстры были самыми яркими и привлекательными, их уроков дети больше всего ждали, к ним больше всех тянулись. Годимира Владилична была как матушка — ласковая, светлая, добрая, тёплая, а Любослава Владилична — более строгая, но способная увлечь детские умы так, что им становилось не до озорства, все слушали с раскрытыми ртами. Умела она привнести и толику веселья в свои уроки, но распоясаться ученикам не давала, чувствовалась в ней военная выучка и привычка к порядку, твёрдость и сила.       И какое всех постигло огорчение, когда такая даровитая и яркая, притягательная наставница вдруг ушла на ратную службу! Когда в одно хмурое и дождливое осеннее утро она вошла в приют, оказалось, что не уроки она вести пришла, а проститься с учениками. Дети обступили её, а она объявила:       — Моих уроков больше не будет, мальки. Я ухожу по ратной стезе — служить... Знаю, вы будете по мне скучать... Мне тоже вас всех будет очень не хватать. Но... так нужно. Это мой путь, мои хорошие.       Все расстроились, кто-то даже захлюпал носом. Любуша, услышав эти звуки, подманила и привлекла к себе заплакавшую девочку, усадила к себе на колени и обняла.       — Я буду навещать вас, обязательно буду, — пообещала она. — Не знаю, как часто я смогу вырываться со службы, но непременно постараюсь к вам заглядывать.       Подтолкнуло Любушу сделать решительный шаг по своему пути расставание с Милорадой. Хоть та и поселилась неподалёку от дворца, в домике Будиши с Малушей, и до неё княжне было рукой подать, девушка горько, но твёрдо сказала:       — Не быть нам вместе, Любослава Владилична. Отрицать не стану — люблю тебя, у самой сердце в клочья разорвано и душа окровавлена, но... ни к чему это не приведёт. Ты — княжна, а я кто? Да и стыд меня изнутри жжёт, пронзает меня клинком острым память о том дне, когда тебе открылась правда обо мне... Не могу в глаза тебе глядеть, больно мне!       Трепеща ресницами, она сомкнула веки, красные от слёз и бессонных ночей, полных тяжких дум, и её брови горестно и страдальчески сдвинулись. Разговор происходил в осеннем саду, под гнущимися от урожая яблоневыми ветвями; повернувшись к Любуше спиной, Милорада закрыла лицо ладонями. Княжна хотела развернуть её к себе, сжала её плечи, но та с горьким надломом воскликнула:       — Нет, ненаглядный мой, ясноглазенький Любослав Батькович, оставь ты меня! Брось меня, как плод червивый, недостойна я тебя! Буду свой век вековать, как получится. Дитятко стану растить да воспитывать... И добро твоё, что ты сделал для меня, сестриц и матушки, помнить стану до конца жизни своей. Прости и прощай, родной мой.       Один только последний поцелуй и подарила княжне любимая русалочка на прощание. Выпив его одним жадным глотком, Любуша отступила назад; качнулась яблоневая ветка, со стуком упали несколько спелых плодов, а глаза княжны мерцали приглушённой болью, точно пеплом присыпанные.       — Как прикажешь, русалочка... Прощай, любимая моя, — глухо проговорила она.       В ту же ночь у княжны созрело решение, от которого матушка Здерада расплакалась, расхворалась, и пришлось звать Чернаву, чтобы та подлечила её светом ладоней. Брат-князь не отговаривал, только повторил свой совет никогда не снимать чудесную рубашку.       — Всеславушка, ты же государь, запрети ей! — плакала Здерада.       — Не могу, милая моя, — покачал тот головой, прижимая родительницу к груди. — Не в моей воле запрещать сестре идти по избранному ею пути, каким бы он ни был. Потому что это — её путь. Если бы меня в своё время сломали и столкнули с моей дороги, не было бы у вас сейчас князя Всеслава Владилича... Кто знает, куда приведёт сестрицу её дорожка?       Когда говорил Выйбор Карашаевич, что княжну в любой миг ждут в городской рати на постоянную службу, он и впрямь не шутил вовсе: знал он, что суждено воспитаннице вернуться. Спросил только:       — Брат разрешил?       Любуша кивнула.       — Тогда служи, — был краткий, ёмкий ответ огромного, как медведь, воина со шрамом на лице и чёрной с проседью бородой. — От судьбы не уйти.       Службе Любуша отдалась целиком, с неустанным усердием и какой-то внутренней горькой яростью. Её возвращение в крепость ратники приняли как должное — или, скорее, как неизбежность, которая просматривалась ещё во время её обучения. Не мог такой великолепный витязь, как она, позволить пропасть втуне своему дару, не мог похоронить в себе и оставить без применения свой воинский талант. Оттого и обучал её Выйбор Карашаевич основательно и серьёзно: знал, что это её путь. Всё-таки был он в некотором роде провидцем.       Ей даже втягиваться в службу не пришлось, за два года обучения она её прекрасно узнала, а поэтому пришла уже готовым ратником, а не новичком. Продвинулась она быстро, став сотником; численность городской рати за последние пару-тройку лет возросла с шести сотен сначала до десяти, а потом и до двенадцати, и нужны были начальники. В чинах сотников Любуша встретила нескольких сыновей княжьих мужей — тех самых, которые её когда-то дразнили и обижали в день возмужания брата Волюшки, крича, что девчонке не место на коне. Что ж, они убедились: ещё какое место. А Любуша не преминула им припомнить ту драку в княжеском саду — не со злопамятностью, конечно, а со смехом, как старую детскую шалость. Сейчас между ними не было ни вражды, ни соперничества, они служили бок о бок и делали одно общее дело.       В первое время Любуша вообще не отлучалась со службы домой, хотя её без вопросов были готовы отпускать на однодневную побывку раз, а то и два в месяц. Но она такой возможностью не пользовалась: дома ей всё снова напомнило бы о Милораде, а боль от разбитого сердца ещё не утихла. Вооружившись большим куском берёсты и писалом, княжна вырезала буквы послания матушке и сестрице Годунке, которые беспокоились о ней. Она писала, что всё хорошо, что служить ей очень по душе, и здесь она чувствует себя на своём месте. Матушке Здераде очень хотелось увидеться, она слёзно умоляла дочь о встрече, и спустя восемь месяцев после начала службы Любуша всё-таки вырвалась на побывку домой — на три дня.       Первым делом она, конечно, встретилась с родными. Матушка опять расклеилась и размокла от слёз, прижимаясь головой к её груди, а сестрица Годунка повисла на её шее, покрывая быстрыми поцелуями всё её лицо. Как в былые времена, Любуша подхватила сестрицу на руки и покружила, а та заливалась серебристо-бубенчатым смехом. Посерьёзнев, Годунка сказала:       — Дети по тебе скучают очень, сестрица. Всё спрашивают, когда Любослава Владилична в гости придёт...       — Обязательно приду, — кивнула Любуша. — Прямо завтра и навещу наших ребят, коли не забыли они меня.       — Да как тебя можно забыть, о чём ты? — закатив глаза, воскликнула сестра. — Такую наставницу, как ты, будут помнить всегда. Очень ты всем полюбилась... И очень все сожалеют о твоём уходе... Вместе с тобой как будто что-то ушло. Как будто какой-то яркий свет погас.       — Ничего, и без меня хватает ярких и тёплых звёздочек в составе наставников, — улыбнулась Любуша и нежно чмокнула сестру в носик.       — Тебя нельзя заменить никем, — вздохнула та. — Ты — это ты. И второй такой нет на свете.       Любуша пришла в приют в своём воинском облачении, только шлем не надевала, не было в нём необходимости. Её волосы отросли пышной и волнистой золотой шапочкой, прикрывая уши и шею, и выглядела она молодым и стройным, пригожим витязем — грозой девичьих сердечек. Вот только её собственное сердце под сверкающей кольчугой было разбитым, хотя она и прятала это, храня на лице спокойную сдержанность, а блеск её прозрачно-голубых глаз был твёрдым и прохладным. Не мерцала пока в её взоре морозная сталь смертоносного клинка, далеко ему было до этой убийственной пронзительности, потому что её глаза пока не видели смерти, и она не застыла в них жутким, пронизывающим душу льдом.       Дети её не сразу признали в воинском облике и смутились, но когда узнали, сразу обступили-облепили, а она сгребла в объятия столько ребят, сколько разом поместилось. Малышня её немного стеснялась и побаивалась, но остальные были в восторге, особенно мальчишки. Любуша почти полдня провела в приюте, и из-за её прихода чуть не сорвались все занятия: дети были радостно взбудоражены, никто не мог сосредоточиться. Она не удержалась и всё-таки «тряхнула стариной» — провела парочку уроков, не снимая воинского облачения. Но, к своему огорчению, она не увидела среди ребят Добруни и Заринки.       — Сегодня у них день свидания с сестрицей Милорадой, — сказала Годунка. — И их отпустили с уроков. И завтра их тоже не будет, им два выходных дали.       Это означало, что Любуше предстояло выбирать: или не увидеться с девочками в эту побывку, или подвергнуть едва сросшуюся рану на своём сердце опасности быть заново вскрытой. Но она всё же решилась на встречу.       Была весна, и сады стояли одетыми в душистый белый наряд цветения. Сапоги с окованными сталью носками поблёскивали на солнце и приминали молодую зелёную травку, в то время как пара босых ног спускалась по ступенькам крылечка. Между двумя яблонями была натянута верёвка, и Милорада развешивала выстиранные вещи, а девочки крутились рядом: Добруня жевала творожную ватрушку, а Заринка помогала — доставала из корзинки то рубашку, то портки, то наволочку, чтобы Милораде не приходилось нагибаться. На траве белели яблоневые лепестки, а коса Милорады пряталась в сеточке-волоснике под голубым шёлковым покрывалом, схваченным через лоб тесёмкой-очельем с жемчужными подвесками. Любуша помнила это покрывало: она сама его дарила.       Живот Милорады ещё не совсем ушёл после недавних родов и проступал под высоко повязанным передником. Она мурлыкала под нос песенку и брала у Заринки вещи, развешивая их на верёвке, а Любуша смотрела на них издали, не зная, стоило ли приближаться. Может, постоять и уйти, пока они её не заметили? Спрятаться было особо негде — не садиться же на корточки за кустами смородины... Садик около дома Будиши и Малуши не мог похвастаться просторностью и изобилием: всего пара яблонь, груша, вишня, несколько кустов да грядок; окружал его плетень, на кольях которого сушились горшки и глиняные кувшины, а дорожки были вымощены знакомыми кругляшами древесных спилов. Судя по размерам домика и количеству окон, состоял он всего из двух комнат, но сбоку имелась пристройка, где располагался курятник. Был и погреб с земляной насыпью-холмиком и дверью.       Долго стоять незамеченной не вышло, первой Любушу увидела Добруня и тут же дёрнула Заринку за рукав; та обернулась, и они вдвоём уставились на княжну. Узнали ли они её с отросшими волосами и в воинском облачении? После того как им открылось, что Любослав Батькович — княжна Любослава Владилична, им потребовалось время, чтобы привыкнуть к правде; они немного дичились и стеснялись, не торопились влетать с разбегу в раскрытые объятия, в их взглядах читалось недоумение и вопрос: «Что ты за человек?» Когда Любуша уходила на службу, они ещё не успели до конца преодолеть это отдаление, и княжне, привязавшейся к девочкам всем сердцем, было больно и грустно от их недоверчиво-настороженного отношения. «Зачем тебе понадобилось притворяться мужчиной?» — спросила Заринка, и Любуше было трудно ответить на этот вопрос. Она сказала тогда: «Какая разница, рыбка моя? Разве я обижала вас когда-нибудь? Разве вы видели от меня что-то, кроме заботы и ласки? Я как любила вас в том облике, так и в этом люблю. А вы? Неужели вы разлюбили меня?» Заринка не знала, что ответить, и Любуша не стала давить и вытягивать из неё слова. Она отступилась и не навязывалась, позволив времени разрешить это недоразумение. Авось, свыкнутся.       Теперь её облик ещё больше изменился, но её любовь к ним оставалась прежней. Чувствовали ли это девочки? Или в их сердцах всё ещё жило недоверие и непонимание, и княжна была для них странным существом, к которому не поймёшь, как и относиться? Неужели она потеряла их привязанность навсегда? Но если их чувства не выдержали испытаний всеми этими преображениями, были ли они достаточно глубоки и искренни? Впрочем, чего-то требовать от них Любуша не могла: насильно мил не будешь. Что ж, ей оставалось только продолжать любить их, пусть и безответно, и не оставлять заботы о них. В руках у неё был кулёк с пряниками и туесок мёда, а в глазах мерцала грустноватая ласка.       Милорада пока не видела княжну, спиной к ней развешивая вещи, но когда её рука протянулась и не обнаружила очередной поданной Заринкой рубашки, она заметила, что сестрёнки на кого-то смотрят. Она обернулась, и сердце Любуши ёкнуло, утонув в таких знакомых и прекрасных глазах. Нет, не вскрылась на нём рана, не потекла кровь, хотя оно и дрогнуло, заметив изменения в Милораде. Уже не было в ней колдовского русалочьего бесстыдства, ушли летние кувшинковые чары, а на их место пришла скромная, чуть усталая весна, мерцающая инеем ночных заморозков. Нет, Любуше и в голову не пришло бы упрекать Милораду в том, что та не осталась прежней: никто бы не остался неизменным в таких обстоятельствах. Просто сердце не знало, как любить эту новую Милораду... Да, оно всё ещё любило, никуда от этого было не деться, но губы молчали, сурово сжатые.       — Здравствуй, госпожа, — проронила Милорада с поклоном. И одёрнула девочек: — Что застыли? Кланяйтесь Любославе Владиличне!       Они поклонились, хотя княжна предпочла бы, чтобы они влетели в её объятия. Но ничего поделать было нельзя: если ледок недоверия ещё не растаял, оставалось только ждать. Ускорить это вряд ли получилось бы.       — Как ты? — спросила она, подходя. — Как дитятко?       — Всё благополучно, госпожа, — ответила Милорада, опустив и снова вскинув ресницы. — Дочка родилась. Мы все здоровы... И я, и дитё. И сестрицы тоже... Учатся они, науки постигают, а я вот всё неграмотная, — добавила она с усмешкой. — Не до учёбы мне, некогда. Ладно уж, проживу как-нибудь без грамоты.       Любуша вручила девочкам гостинцы и всё-таки поцеловала их в щёчки — легонько, ненавязчиво. Потом принялась доставать из корзины вещи и развешивать на верёвке, а Милорада молча смотрела на неё. Вскоре она спохватилась:       — Ох, да что ж это я... Стою столбом, а ты, госпожа, за меня работаешь!       Она торопливо принялась развешивать остатки выстиранного, и их руки порой встречались, касаясь друг друга. Когда корзина опустела, Милорада спросила:       — Зайдёшь в дом, госпожа? Угостить хоть тебя... Мёд-вишняк есть. Хороший. Тот, что ты любишь.       Любуша, бросив взгляд на тихо стоявших в сторонке девочек, покачала головой.       — Благодарю, не нужно, — проговорила она глухо. — Вижу, мне здесь не очень-то рады... Повидались — и ладно. Рада, что у вас всё благополучно. Я лучше пойду.       И она, развернувшись, застучала каблуками по деревянным кругляшам садовой дорожки — к калитке. Как всегда, уходила она без оглядки, но за спиной послышался звонкий крик:       — Любослав Батькович!       Княжна едва успела сделать крутой поворот кругом и раскрыть объятия: в неё с разбегу врезалась Заринка. Кулёк с пряниками она положила на лавочку у крыльца; стискивая шею княжны объятиями и прижимаясь к ней всем телом, девочка прильнула щёчкой к её щеке.       — Можно называть тебя по-старому? — прошептала она.       — Рыбка... Солнышко ты моё. — Любуша крепко сгребла её, вжималась губами в её ушко, шейку, гладила затылок. — Да зови ты как хочешь, милая... Ты меня любишь?       — Очень-очень, Любослав Батькович... Я по тебе скучаю, так скучаю! Зачем ты ушёл от нас на службу? — И девочка всхлипнула.       — Моя ж ты родная... — Покачивая её в объятиях, княжна зажмурилась. — И я скучаю, рыбка моя. Но служба — это моя стезя. Вот Годимира Владилична, к примеру — наставница, она любит это дело, отдаёт ему свою душу и сердце. А я — воин. Это и есть стезя. Без стези в жизни — никак.       С Заринкой на руках она вернулась к дому, крепко чмокнула её ещё раз и поставила наземь, перевела взгляд на Добруню. Та всё ещё держала туесок с мёдом и застенчиво улыбнулась в ответ на улыбку княжны.       — Иди ко мне, — протянув к ней руки, позвала Любуша.       Девочка робко, неуверенно подошла, и княжна подхватила в объятия и её, расцеловала. Та обняла её и устроила голову на её плече.       — Ну, теперь можно и медку испить, — с улыбкой сказала Милорада. — Пойдём, госпожа, угощу тебя...       В домике было уютно и чисто, вышитые занавески и рушники по стенам напоминали прежнее жильё Милорады с сестрицами. Присмотревшись, Любуша узнала все эти вещи: они были взяты с собой при переезде. Прекрасная вышитая скатерть на столе тоже перекочевала из покинутого дома. Вкусно пахло выпечкой, и Милорада с улыбкой сказала:       — Пирог у меня в печке стоит. С сушёными яблоками, сушёной смородиной и пшеном. Скоро уж поспеет...       Из соседней комнаты послышалось хныканье младенца, и она велела Заринке сходить к племяннице и покачать люльку: сейчас нужно было поднести княжне кубок мёда. Заринка ушла, но вскоре крикнула из комнаты:       — Сестрица, она мокрая!       — Ну, так поменяй ей пеленку — не знаешь, что ли, что делать? — хлопотливо отозвалась Милорада. — Некогда мне! Госпожу попотчевать надобно!       — Гостеприимство подождёт, — улыбнулась Любуша. — Сходи к дитятку, я не тороплюсь.       — Ничего, госпожа, мне есть кому помочь, — ответила Милорада.       Она наполнила кубок и чинно, с поклоном подала княжне на подносе. Мёд-вишняк был превосходен, и Любуша осушила кубок с удовольствием.       — Благодарю за угощение, хозяюшка, — чуть поклонилась она, ставя пустой сосуд на поднос. — Добрый мёд.       А Милорада опять опустила-вскинула ресницы:       — Может, уж и пирога дождёшься, госпожа? Он совсем скоро подойдёт.       Ох уж эта стрельба глазами! Пожалуй, это в Милораде осталось прежним, и сердца Любуши коснулась лёгким крылышком бабочки нежность. Она согласилась дождаться пирога, и вскоре гостеприимная хозяюшка поставила его на стол — большой, румяный, красиво защипанный косичкой. Также к обеду пригодились и пряники, и мёд: золотым тягучим лакомством Милорада намазала сдобный калач, разрезанный на ломтики. Девочкам она налила по кружке молока, а княжне подала ещё мёда-вишняка.       Девочки прилипли к Любуше и не отставали, просили рассказать про службу. Она рассказала, а Милорада, качая ногой люльку с младенцем, пряла и тоже слушала. Время от времени она вставала, чтобы подать княжне ещё кубок мёда. Потом девочки стали взахлёб рассказывать о своём житье-бытье, об учёбе; за минувшие месяцы впечатлений и новостей у них скопилось много, и им не терпелось выплеснуть их, поделиться ими со столь желанной гостьей.       В этой беседе время и пролетело: они не заметили, как свечерело. Вернулись домой Будиша с Малушей; оба супруга поклонились, и повитуха всплеснула руками:       — Ох, какие гости у нас! Милорадушка, ты хоть попотчевала госпожу как положено?       — Употчевала она меня уже, — засмеялась княжна, приятно захмелевшая от нескольких кубков.       Супруги сели ужинать, выпил кубок и Будиша. Любуше, конечно, тоже налили, и она выпила с хозяином. Они немного побеседовали, Любуша расспросила хозяев о делах в лечебнице, а потом стала собираться домой. Девочки даже заплакали — не хотели расставаться. Княжна сгребла их в объятия и расцеловала.       — Ну-ну, рыбки мои... У меня завтра ещё один день побывки. Коли хотите — приду.       Заринка с Добруней обрадовались и принялись её обнимать и чмокать в щёки, а княжна вскинула взгляд на Милораду, спросила:       — Коли приду, будешь рада?       Ответом ей был выстрел ресниц-бабочек. В сумерках они вышли в сад вдвоём: с трудом распрощавшись с девочками, Любуша покинула гостеприимный домик, а Милорада её провожала, кутая плечи цветастым платком. Что-то неуловимо знакомое чудилось княжне в этом движении, и невольно вспоминались малиновые поцелуи в другом саду. Но в этом саду малинника не было, да и не лето стояло на дворе, а конец весны, но такой проникновенно-чарующий дух разливался повсюду от яблоневого цветения, что голова поневоле кружилась, а с губ срывались слова, которые княжна вовсе не собиралась говорить... А может, виной тому был лёгкий хмель.       — Горлинка моя... Родная моя, незабвенная... Хочешь, в следующую побывку приду к тебе? Станешь ждать меня?       Ресницы Милорады затрепетали, она отвела взгляд, полный нежности и тоски.       — Госпожа... Не терзай мне сердце...       А Любуша скользнула рукой вокруг её полноватого после родов стана, дохнула на ушко:       — Не зови меня госпожой, милая... Назови ненаглядным своим... Тоскую! Тоскую по тому времени, когда ты меня так звала, русалочка моя...       У Милорады вырвался тихий стон, руки медленно поднялись и легли кольцом вокруг шеи княжны.       — Уж не русалочка я... Не та я, что прежде была...       — Ты ещё прекраснее, чем прежде, горлинка моя, любимая моя, — обжигая дыханием её губы, шептала Любуша.       — К чему ты прошлое ворошишь, боль былую в душе подымаешь? — всхлипнула Милорада. А потом с тихим рыданием выдохнула: — Ясноглазенький мой... Ненаглядный мой, родной...       Кольцо её рук стиснулось, и княжна жадными хмельными губами поймала самый лакомый на свете кусочек. Она окутала его своей нежностью, а Милорада исступлённо отвечала. К поцелую примешивалась тёплая влага из её глаз, и Любуша ненасытно пила эту солоноватую ласку, стискивая возлюбленную в объятиях, изголодавшихся по любимой женщине.       — Мне не к кому и незачем отлучаться на побывку, только к матушке да к сестре... Да к малькам... А сердце — одинокое. Если желаешь, милая, если будешь меня ждать, стану приходить к тебе, — щекотала она поцелуями шею Милорады, ладонями лаская её спину. — Родная моя, прекрасная моя... Не могу забыть тебя... И не хочу забывать... Так будешь меня ждать?       Милорада тихо вздрагивала от слёз в её объятиях.       — Ах, зачем ты разворошил, разбередил былое? — всхлипывала она. — Зачем, ненаглядный мой, незабвенный мой?       — Горлинка, ягодка, — зацеловывая её мокрые ресницы и щёки, дышала хмельным яблоневым бредом княжна. — Сердечко моё, душа моя... Без тебя не живу я, пуста грудь моя. Мёртво всё во мне без тебя! Мёртво и темно...       Застонав, Милорада опять стиснула княжну кольцом рук, отчаянно потянулась губами, и та окутала их хмельной жадностью поцелуя. Губы возлюбленной отвечали с такой же неистовостью, тоже изголодавшиеся по этому взаимному безумию.       — Приходи завтра... После обеда сестрицам надо вернуться на уроки, мы будем одни, — лаская щёки Любуши горячими ладонями, зашептала Милорада ей в губы. — Коли тебя не смущает мой... моя полнота, приготовлю для тебя ложе...       — Приду, — приглушённо сквозь сведённые от желания зубы рыкнула Любуша. — Ничего меня не смущает, ты прекрасна, горлинка моя. Хочу лечь с тобой...       Они простились в уже почти полном мраке, Любуша напоследок крепко стиснула руки Милорады своими, коснулась её щёк скользящей лаской пальцев. Добравшись до своей постели, она ощущала себя беспробудно пьяной, но не от мёда — от губ русалочки, от пронзительно-нежного яблоневого безумства, от шёпота в сумраке: «Приходи...»       И наутро хмель этот не ушёл, хотя опьянение от мёда выветрилось. Любуша немного понежилась в постели, потом всласть попарилась в бане, затем взяла горшочек вишни в меду, сохранившейся в княжеском погребе с прошлого урожая, и отправилась в гости.       Оказалось, Заринка с Добруней ждали её с самого раннего утра, сиротливо сидя на крылечке, и Любушу кольнула совесть: сидели, смотрели, выглядывали её, бедные рыбки, а она так припозднилась... Вместо того чтобы обнимать их, валялась на перине, а потом в парилке провела неприлично много времени.       — Мои ж вы родные, — раскрывая им объятия, вздохнула Любуша.       Они влетели в них, и княжна принялась их кружить. Их радостный звонкий смех отзывался в сердце бубенцовой сладкой нежностью, и она чмокала их в доверчиво протянутые губки. Гостинец в горшочке она отдала Милораде, попутно отметив, что та сегодня принаряжена: уже не босая, как вчера, а в подаренных княжной сапожках, в ожерелье и серьгах с синими яхонтами, а голову её венчало жемчужное очелье поверх белой накидки. На ней красовался новенький вышитый передник и голубая душегрея с золотым узором. Конечно, для княжны она принарядилась, и Любуша улыбнулась с согревшимся от нежности сердцем. Её она тоже поцеловала — пока в щёчку, ощутив знакомый запах трав от выбившейся из-под покрывала прядки волос.       Девочки попросили покатать их в седле, и Любуша не смогла им отказать. Прокатив их по очереди вдоль улицы, она не могла не вспомнить и не рассказать, как её саму в детстве посадили на коня. Конечно, сегодняшнее катание Добруни и Заринки было просто забавой, не имевшей обрядового значения, а тогда всё было обставлено очень торжественно, даже целый праздник по этому поводу устроили.       — Вернее, на коня сажали моего брата Волюшку, а я просто попросилась заодно с ним, — сказала она со смехом. — Но так уж вышло, что с седла я больше не слезла, как и говорил мой брат, государь Всеслав Владилич. Он сказал: «Если сядешь, слезть уже не выйдет. Нельзя понарошку посидеть на коне, а потом забыть об этом. Это путь. Нельзя вступить на него одной ногой, только обеими».       — И мы теперь тоже будем... как ты? — вытаращив глаза, пролепетала Заринка. — Раз мы на коня сели...       — Нет, рыбки, вы просто покатались, — со смешком ответила княжна. — А тогда это был целый настоящий обряд. Потом меня стали учить ратному делу, и я поняла, что это — мой путь, на который я должна встать обеими ногами. Как ни старалась меня матушка учить всему девичьему: и шить, и вышивать, и ходить, как лебёдушка плавает — всё равно я на свой путь свернула.       — А как это — ходить, как лебёдушка плавает? — спросила Добруня.       — О, это целая наука! — сказала княжна. — Надо делать такие маленькие шажочки, чтобы даже подол не колыхался от движения ног.       — И ты умеешь так ходить? — желали знать девочки.       — Умею, но сейчас не могу показать, потому что на мне нет женского наряда, — засмеялась Любуша. — То есть, сами шажки могу изобразить, но как подол остаётся неподвижным — нет.       Добруня с Заринкой пожелали научиться «лебединой» походке, и княжна преподала им пару уроков. Эта учёба вышла очень весёлой, они хохотали и дурачились, а Милорада потешалась над ними троими. Со стороны это смотрелось забавно: впереди по садовой дорожке плыла Любуша в своих конных сапогах и мужском кафтане, следом за нею гуськом семенили девочки, изображая лебёдушку с лебедятами. Милорада до слёз смеялась над этим шествием и согласилась, что для полноценного показа такой походки всё-таки нужно женское длинное облачение. Потом она ушла кормить дочку, а Добруня с Заринкой попросились ещё покататься на коне.       Княжна усадила их в седло вдвоём, а сама повела коня под уздцы. Ей вспомнилось, как она вот так же ехала на белом коне, а брат-князь, шагая рядом, с нежностью смотрел на неё и целовал ей руку. Наверно, в те счастливые для Любуши мгновения между ними и вспыхнула какая-то особая сияющая ниточка-связь, которая привела княжну на её нынешнюю стезю. Хоть матушка Здерада и пыталась главенствовать в её воспитании, но сама Любуша считала себя воспитанницей Всеслава Владилича. Именно благодаря ему она стала той, кем теперь была. При этом он ничего ей не навязывал извне, а лишь взрастил то, что было в ней заложено. По зову и искренней склонности своего сердца она бы предпочла называть его отцом, а не братом, но тот не разрешал ей этого. Когда Любуша лет в тринадцать спросила у него дозволения звать его батюшкой, он сказал:       «Радость моя! В моём сердце ты для меня — моя доченька, моя родная девочка. Ты — гордость моя и моё сокровище. Я делал, делаю и впредь буду делать для тебя всё, что положено любящему отцу, но всё же батюшка у нас с тобой был один — Владила Немирович. Не забывай его. Только его ты можешь так звать».       Любуша тогда расстроилась и даже заплакала, а князь ласково утешил её:       «Не имеет значения, как мы зовём друг друга, рыбка моя драгоценная. Главное — что мы друг к другу испытываем в наших сердцах. Брат ли я, отец ли — неважно. Важно, что ты любишь меня, родная, а я люблю тебя».       Милорада позвала к столу. Сегодня обед был изобильный и, можно сказать, праздничный: пирог с судаком, похлёбка из гуся с сушёными грибами, а на сладкое — творожники с принесённым княжной вишнёво-медовым лакомством. Нужно было воздать должное князю: чтобы Милорада выносила здоровое дитя, он внимательно заботился о её питании, и она ни в чём не испытывала нужды. И мясо, и рыба, и птица бывали у неё на столе, а также все виды овощей и круп, молоко, творог и масло. Кур на яйца Будиша с Малушей держали сами. Супруги были весьма заняты в лечебнице, и Чернава попросила князя предоставить им в помощь прислугу; у них работала девушка-помощница, но Милорада и сама с радостью взялась за домашние хлопоты. Этот обед они состряпали вместе с прислужницей, которая не жила в домике постоянно, а приходила из княжеского дворца.       После обеда девочки с огромной неохотой и сожалением отбыли на уроки, расставание не обошлось без слёз, и княжна долго их обнимала и ласкала, целуя заплаканные личики. Она пообещала как можно скорее выбраться на новую побывку — не позднее, чем через месяц, а возможно, и раньше.       Пока Милорада снова кормила и укачивала дочку, чтобы та поспала подольше и дала им с княжной побыть вместе, Любуша разглядывала искусно вышитый полог над ложем, застеленным тем самым праздничным бельём. Ей вдруг с острой и нежной заботой подумалось: не устала ли Милорада, выспалась ли ночью? У неё ведь нянек не было, как у княгини, она и о дитятке сама заботилась, и по дому хлопотала, пусть и вместе со служанкой.       — Всё, заснула, — прошептала Милорада, отходя от люльки.       Княжна ласково и бережно сняла с неё очелье и покрывало, распустила ей волосы и долго погружалась в них лицом, вдыхая травяной дух. Милорада стеснялась своего живота и не спешила раздеваться, но Любуша мягко освободила её от одежды.       — Моё тело изменилось, — прошептала возлюбленная. — Грудь стала, как у коровы вымя... Ляжки разжирели... И живот этот всё никак не уйдёт... Матушка Малуша говорит, что он ещё месяца два будет уходить, не меньше... Желанна ли я тебе, ненаглядный мой?       Вместо ответа княжна покрыла её всю с головы до ног поцелуями, не пропуская ни одного местечка. Она не сразу решилась приникнуть ртом лишь к соскам: мысль о том, что из них теперь питалось дитя, делала их для неё неприкосновенными. Но Милорада попросила:       — Коснись их...       Княжна не могла не исполнить её просьбу. Всё, о чём та ни попросила бы, Любуша была готова сделать без сомнений и колебаний. Скажи та: «Умри ради меня», — и она пошла бы на смерть, даже глазом не моргнув. Но любимая русалочка никогда бы так не сказала, она больше не была той жестокой и безжалостной колдуньей в венке с кувшинками, что когда-то потребовала отрезать и отдать ей косу. Впрочем, волосы казались теперь пустяком, не стоившим сожалений, гораздо больше Любуша боялась огорчить любимую или показать хотя бы намёком, что ей якобы нежеланно её изменённое материнством тело. Милорада тихонько ахала даже от лёгких поцелуев, которыми княжна щекотала её кожу, её чувствительность как будто возросла в разы, а от нежных слов по её щекам катились слёзы.       — Родной мой, ненаглядный, ясноглазенький, — шептала она, зарываясь пальцами в волосы Любуши. — Я все глаза о тебе выплакала, исстрадалось, разодралось моё сердечко в клочья от нашей разлуки...       — Я с тобой, с тобой, горлинка моя любимая, — осушая солёные ручейки с её щёк поцелуями, отвечала княжна. — Мне пришлось тебя покинуть лишь потому, что ты сама так велела... Ты сказала: «Уходи», — и мне пришлось исполнить приказ. Не зови меня госпожой никогда, потому что моя госпожа и повелительница — это ты.       — И на службу ты ушёл, мой родной, из-за этого? — роняла Милорада новые слезинки. — Ах, я сама тебя туда прогнала... Сама прогнала и сама тебя оплакивала...       — Нет, милая, воинская стезя лежала передо мной независимо от тебя, — сказала Любуша.       — Ты сказал — я твоя госпожа... А ежели бы я приказала тебе оставить службу? — спросила Милорада.       — Это единственный приказ, который я не смогу исполнить, моя сладкая. — Княжна окутала трепетным теплом поцелуев шею возлюбленной, добралась до её губ и приникла к ним надолго, а когда оторвалась, добавила: — Прикажи мне умереть — умру, не дрогнув. Но с моей стези свернуть меня не заставишь даже ты, моя радость.       Милорада отвернула залитое слезами лицо, но Любуша ласково, решительно развернула его к себе. Её губы пили солёную влагу вместе с поцелуями, и в её ласках было намного больше трепетной и проникновенной нежности, чем пылкой страсти. Возлюбленная почти всё время плакала, и Любуша терпеливо осушала её слёзы, не переставая бережно ласкать. Милорада попросила не проникать внутрь, и княжна довела её до сладостной вспышки только ртом. Пальчики Милорады отблагодарили её, подарив наслаждение, а потом любимая уткнулась в плечо Любуши и опять тихо заплакала.       — Горлинка, ну что ж ты размокла-то сегодня вся? — окутывая её объятиями, дохнула ей на мокрые ресницы княжна. — Уже подушка сырая...       — Прости, мой родной, — прошептала та. — Сама не знаю... И душа, и сердце у меня плачут и не могут остановиться... То ли от радости, что ты со мной, то ли от горя, что опять разлучаться придётся...       — Увидимся, непременно увидимся, русалочка моя любимая, — утешала княжна. — Не навек разлука, а только до следующей побывки.       Всё-таки утомлённой была Милорада от хлопот с дитятком, потому что уснула в объятиях Любуши, да так сладко и крепко, что из уголка её рта даже слюна текла. Осторожно, чтобы не разбудить любимую, княжна вытирала её уголком одеяла.