Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Но не пришлось Любуше увидеться с Милорадой и девочками в следующую побывку: снова пожар войны вспыхнул на южных границах Черноозёрской земли. И снова это было вторжение кангелов, у которых за прошедшие годы сменились вожди, и вождям этим очень хотелось повоевать. Они решили: хватит грызться между собой за власть, почему бы не сходить в очередной поход на северного соседа? Сил степняки после того страшного разгрома под Черноозёрском поднакопили, учли все свои промахи, оправились и были готовы к новой войне. Северный сосед, как они считали, за минувшее мирное время тоже восстановился, разжирел, нажил новых богатств и нарожал новых людей для угона в плен — есть, чем поживиться в его землях.       Но не для того трудился князь Всеслав Владилич не покладая рук, не для того улучшал жизнь людей и повышал благосостояние своей Черноозёрской земли, чтобы всё нажитое отдавать южному степному врагу на разграбление. За минувшие годы проделал он огромную работу, и княжество под его мудрым управлением стало процветающим, богатым и намного более счастливым, чем прежде. Не для того государь усердно строил счастье своего народа, чтобы всё было снова сожжено нашествием из проклятой степи, совсем не для того!       Степной враг сам ничего толком не строил, не созидал, хорошо он умел только силой отнимать у других людей их нажитое добро, тем и жил — от одного набега до другого, от одного нашествия до следующего. Сходили в поход, вторглись куда-нибудь, награбили себе добра — можно и отдохнуть, сил скопить для нового «предприятия». Когда кангелы долго жили мирно, им, во-первых, становилось скучно, а во-вторых — богатства заканчивались, нужно было пополнять запасы.       Поэтому снова большое войско «саранчи» двинулось на север: новости-то оттуда долетали воодушевляющие, мол, хорошо поднялся северный сосед, разбогател, стал жить сыто да благополучно, такого пограбить — милое дело! А то слишком уж хорошо зажил, пусть делится своим золотишком да прочим добром.       Но не только богатством прирастала Черноозёрская земля, но и численностью войска и его боеспособностью. Всеслав Владилич, продолжая работу, начатую его отцом, Владилой Немировичем, строил новые крепости и набирал в них ратников, а в каждом мало-мальски крупном городе княжества обязательно была городская рать. На её содержание, конечно, тратились средства, но на всё, что касалось обороны и безопасности родной земли, скупиться не следовало. Князь, понимая это, уделял много внимания, сил и средств на поддержание войска в готовом и боеспособном состоянии, заботился об обучении новых воинов.       И Чернава не сидела сложа руки, тоже трудилась на оборону родной земли. Она делала целительное масло, которое быстро врачевало раны, а также придавала целительные свойства обыкновенной соли. Соль эта получалась не такой могущественной, как самая первая, в которую обратился волхв Журга, но тоже обладала прекрасным врачующим действием. Этими средствами щедро снабжались воины по всей Черноозёрской земле; маленький сосуд с маслом и мешочек с солью у каждого витязя был всегда при себе. Если принять эти снадобья перед боем заранее, даже тяжело раненный воин мог оставаться в строю и сражаться, не ощущая боли и упадка сил, а также без большой кровопотери, а вероятность выжить впоследствии возрастала в разы.       Как только начались первые сражения близ границы со степью, городская рать Черноозёрска была приведена в боевую готовность, все увольнения, отпуска и побывки — отменены. Любуша отправила Заринке с Добруней берестяную записку, в которой предупреждала, что увидеться они в ближайшее время не смогут, и просила сообщить об этом Милораде на словах: та грамоте пока так и не выучилась.       Ход нынешнего степного нашествия отличался от предыдущего. Кангелы встретили жёсткое сопротивление с самого начала, и им приходилось прилагать гораздо больше усилий, чтобы продвигаться внутрь Черноозёрской земли. Оправдывали себя вложенные в войско средства, обороноспособность княжества выросла очень серьёзно, и возникали большие сомнения, что «саранча» сможет проделать хотя бы половину пути до Черноозёрска. Пока княжество оборонялось своими силами, но Всеслав Владилич отправил послание великому князю Воронецкому в Зимград, в котором просил на всякий случай выслать подкрепление.       Как и ожидалось, враг увяз на половине пути к Черноозёрску, и дальше продвинуться у него пока не выходило, но требовалось перебросить на передний край обороны дополнительные силы. Из двенадцати сотен бойцов городской рати Черноозёрска на помощь были отправлены восемь, в их числе оказалась и сотня Любуши. Перед отбытием она еле успела передать записочки родным и Заринке с Добруней: «Уезжаю сражаться. Не бойтесь, рубашка меня сбережёт. Целую вас, мои любимые». Обычно она отправляла послания подлиннее и писала больше нежных слов, но спешка вынуждала быть краткой.       Опять плакала матушка Здерада и сетовала: не князь ли клятвенно обещал, что никто не отправит Любушу на поле битвы? Вот только упрекнуть ей было некого, сам государь сейчас находился в гуще сражений за родную землю. Впрочем, стезя воина такова и есть: одной ногой на неё не встанешь, только обеими, и пройдёшь весь путь до конца — победного или гибельного. Сразу было ясно как день: коли взяла княжна в руки оружие, найдётся для неё и сеча, в которой ей придётся применить на деле всё, чему она училась. Остаться в стороне и отсидеться за стенами дворца ей не удалось бы ни при каких обстоятельствах.       Подмога на передовой была очень нужна, и прибывшему подкреплению пришлось сразу же вступить в кровопролитную схватку. Бои шли на взаимное изматывание, степняки хотели прорваться дальше, а черноозёрцы старались их не пропустить, удержать свои позиции. Случалось так, что некоторые города и сёла несколько раз переходили из рук в руки; к примеру, городок под названием Запрянск становился то кангельским, то черноозёрским восемь раз за четыре дня. На девятый степняков из него окончательно вышибли, и именно в этом бою Любуша особо отличилась, уложив собственноручно то ли сто восемьдесят, то ли двести кангелов: после первой сотни она уже и считать перестала. Чудесная рубашка хранила её и от вражеской стрелы, и от меча, и от топора, и от копья, а ей самой давала удивительную силу, которую княжна обрушивала на противника неутомимо, беспощадно и яростно. Страха она не ощущала, но с каждым убитым вражеским воином, с каждым выплеском вражеской крови ей в лицо или на доспехи её глаза наполнялись ледяным блеском — тем самым, мертвенным и страшным. Они впитывали в себя реки смерти.       Она видела, как мертвеет взгляд павшего воина, как небо отражается в неживых застывших очах, как кровь быстро покидает тело, если перебиты крупные сосуды. До сих пор вся её учёба была сосредоточена на искусстве побеждать противника, но только на залитом кровью поле настоящей битвы ей пришлось увидеть, как умирает человек, пронзённый стрелой или копьём, посечённый мечом или зарубленный топором. Вот он двигался, сражался, бежал, кричал — и вот он же, но уже затихший, с пустым взором, устремлённым в небо. Этому её никто не учил, это она постигала сама — с оружием в руках. И от её руки падали враги, и их глаза застывали, лишённые света жизни, она становилась причиной их гибели, но гибель свою они заслужили тем, что пришли на её родную землю лить кровь, грабить и жечь.       Ей довелось видеть, как падали убитыми витязи из её сотни — те, которыми она недавно командовала в ещё мирном Черноозёрске в составе городской рати, и она мстила врагам за них десятикратно. За каждого своего бойца — десять степняков. Её излюбленным оружием стала секира, которой она сносила вражеские головы одним мощным и смертоносным, кровавым взмахом. Удар этот тоже стал её любимым и, можно сказать, коронным: поупражняться в нём и довести его до совершенства возможностей было хоть отбавляй.       Полтора месяца продолжалось положение «ни туда, ни сюда»: линия противостояния существенно не сдвигалась ни в одну из сторон, хотя схватки шли кровавые и жестокие. Наконец подошедшее зимградское подкрепление помогло черноозёрским воинам перейти в контрнаступление, и врага начали выбивать с захваченных им земель, освобождая города и сёла.       Для Любуши это была целая череда битв, в каждой из которых она стремилась нанести врагу жесточайший урон. Когда она неслась на кангелов, покрытая с головы до ног кровью, с леденящим оскалом, жуткими глазами-клинками и занесённой для удара окровавленной секирой, часто те бросались врассыпную от одного только её вида. Они знали: пощады им не будет, этот страшный витязь не упустит ни одного противника, на которого упал его морозно-стальной взор — догонит и выпустит из него кровь. А вот ему они вред причинить не могли, сколько ни пытались: и его, и коня под ним хранила удивительная сила, отводя удары вражеского оружия.       Приходилось княжне видеть, как кружит над полем битвы прожорливое вороньё, охочее до падали. Убитых столько, что между ними порой не видно земли, вперемешку лежат люди и лошади — яблоку негде упасть. А среди них — те, с кем она ещё недавно разговаривала и кому смотрела в живые ещё глаза; сейчас они — застывшие и беспробудно погасшие. Чем отличается мертвец от живого человека, который просто лежит с открытыми немигающими глазами? Вот этой пустотой взгляда. Вернее, отсутствием взгляда как такового. Когда человек жив — у него глаза, а когда мёртв — глазные яблоки. Тусклые, студенисто-мутные, как бельма, и холодные.       Видела она, как падают комья земли на уложенные в большую яму тела, как почва тяжёлым слоем ложится на неподвижные груди, засыпает лица и глаза, а вдалеке — сожжённые дома и сады. Попались ей и чумазые, босые и оборванные мальчишки, которые стояли и смотрели, как хоронят воинов. Эти сиротливые фигурки она потом вспоминала ещё долго и жалела, что у неё тогда не нашлось ничего съестного, чтобы их угостить.       Доводилось ей ехать мимо чёрных пепелищ вместо сёл и городов. Везде — угольно-тёмные обгорелые остовы домов, разломанные печи, обугленные деревья. Видела она яблоню, которая только частично сгорела, а на уцелевших ветках остались плоды. Там, где огонь был близко, они висели печёными.       Печёными бывали и люди — те, кто не успел выбраться. Мёртвая скотина валялась со вздутыми животами — пиршество для падальщиков. Те кружили целыми стаями в хмуром небе.       Осенью враг был полностью выбит и изгнан за пределы Черноозёрской земли. Пострадала от боевых действий приблизительно треть княжества, глубже на север степняков не пустили, к самому Черноозёрску «саранча» даже не приблизилась. Существенную помощь оказал Зимград, выслав подкрепление дважды. Второе войско возглавлял зимградский княжич Боислав Своймирович — к этому времени молодой вдовец; едва женившись, он вскоре потерял и супругу, и новорождённого сына, но в новый брак пока не вступал.       Горе, разорение и смерть запечатлел взгляд княжны. Уезжала она на войну юной, а возвращалась с глазами, повзрослевшими на двадцать лет — в них мерцала подёрнутая седым инеем сталь. На её плечо легла рука брата-князя, и она без слов поняла, что всё это и его в своё время заставило резко повзрослеть.       Но впереди их ждала радость возвращения домой.       Витязей-победителей встречали всеобщим ликованием. И сам государь, и Любуша не были дома пять с лишним месяцев, у их родных души и сердца изболелись, тревожась за них; матушка Здерада, Годунка и Чернава с детьми стояли на крыльце в окружении свиты, в основном состоявшей из жён старших дружинников. Лишь немногие княжьи мужи остались дома, что называется, «на хозяйстве»: их князь оставил, дабы они управляли государственными делами в его отсутствие, а прочие воевали вместе с ним.       Это была радостная встреча со слезами на глазах. Князь первым делом обнял матушку, затем поцеловал жену и сгрёб в объятия детей. Здерада плакала, прильнув головой к груди дочери-воительницы:       — Дитятко моё... Ох, дитятко, иссохло моё сердечко о тебе!       — Ну-ну, матушка, на мне ни царапины, — успокаивала Любуша. — Меня ведь рубашка бережёт, разве ты забыла, родная?       Рубашка рубашкой, но материнское сердце всё равно не могло не тревожиться, не могло не болеть. А между тем княжича Боислава, главного воеводу зимградского войска, встречать было некому, родные у него остались в стольном городе, и чтобы он не чувствовал себя одиноким, его приветствовала Годунка.       — Благодарим и тебя, Боислав Своймирович, и батюшку твоего, великого князя Своймира Велиславича, за помощь! Слава зимградским храбрым витязям! — произнесла она с поклоном.       Боислав невольно залюбовался прекрасной молодой княжной. В пору его неудачного сватовства к Всеславе её младшая сестрица, Годимира Владилична, была ещё совсем дитя, а теперь выросла и стала очаровательной девушкой с золотой косой и сияющими голубыми очами. Боислав и не ожидал, что во дворце князя Черноозёрского такой удивительный цветочек распустился, и его сердце согрелось. Пять лет назад потеряв юную супругу с сыном-младенцем (их жизни унесла внезапная тяжкая хворь), княжич нёс свою одинокую, холодную долю вдовца, хотя был ещё в молодых цветущих годах и мог повторно жениться. Однако не находилось невесты ему по сердцу, хотя женихом он считался завидным, и многие князья были не прочь через него породниться с самим зимградским владыкой. При виде прелестной Годимиры Владиличны ему невольно подумалось: нечто подобное он ожидал увидеть, когда сватался к старшей из дочерей князя Владилы, но не такова оказалась несостоявшаяся невеста, совсем не такова! Сейчас на неё более всего походила княжна Любослава, чьи ратные подвиги в нынешней войне с кангелами гремели славой по всему войску.       А княжна Годимира вдобавок к поклону и приветливым словам подарила вернувшемуся из череды кровавых битв вдовому княжичу ещё и лёгкий, быстрый поцелуй своих чудесных уст, розовых, как бутончик яблоневого цвета. Эти шелковисто-мягкие, смазанные каким-то душистым маслом губки прильнули к его сурово сжатым губам, и его сердце дрогнуло в светлом недоумении и восхищении.       — Благодарю тебя, милая Годимира Владилична, за тёплую встречу, — промолвил Боислав. — Всеслава Владилича семья встречает, а я здесь гость, вся родня дома осталась... Но ты согрела мне душу, прекрасная княжна.       Годунка смущённо порозовела и опустила ресницы. Она сама не ожидала от себя такой смелости, но этот храбрый витязь с затаённой в глубине взора печалью взволновал ей сердце. Ей было известно, что он вдов и одинок, и она вовсе не собиралась соперничать с его покойной супругой, ей просто хотелось подарить ему немного тепла, и она сделала это, повинуясь порыву своей щедрой души. Она раскрывала материнские крылья над сиротками из приюта, окутывая их заботой, вот и зимградского витязя ей захотелось обогреть. Но сироты — дети, а он — мужчина, и ей, наверно, не помешало бы подумать о том, какой след в его сердце может оставить поцелуй прекрасной девушки. Но это не пришло ей в голову, а он теперь смотрел на неё задумчиво, пристально.       А Любуша тем временем была огорчена и обеспокоена, не увидев среди встречающих ни Милорады, ни девочек. Она спросила у родительницы:       — Матушка, а где Милорада и Добруня с Заринкой? С ними всё хорошо, они здоровы?       — Здоровы, здоровы, дитятко, — ответила Здерада. — Я посылала за ними, чтобы они вышли вас встречать вместе с нами, но они, видно, постеснялись прийти.       Больше всего Любуше хотелось сейчас сгрести их всех в объятия, но немедленно броситься к ним у неё не вышло, её затянуло торжественное чествование, которое во дворце приготовили для защитников родной земли. Сбежать с праздника она не могла, ведь чествовали и её, даже сам князь произнёс ей здравницу, восхваляя её как одного из лучших витязей. К нему присоединились и остальные, и ещё немало хвалебных речей Любуше пришлось выслушать, на каждую отвечать и после каждой осушать кубок.       Волюшка был ещё юн, его князь с собой на войну не взял, но велел быть готовым при необходимости участвовать в защите Черноозёрска, если враг до него всё-таки дойдёт. Младшему брату государь наказал беречь матушку Здераду с сестрицей Годункой и оставаться дома за старшего. Волюшка, конечно, рвался в бой, но и возложенное на него старшим братом поручение стал исполнять усердно, даже участвовал в государственных делах — присутствовал на советах княжьих мужей, оставленных князем управлять в своё отсутствие. Решали всё, конечно, вельможи, но для порядка спрашивали и мнения Волислава Владилича, коли уж он поставлен государем в качестве «нáбольшего» — то есть, главного.       Торжественный доклад князю о состоянии домашних дел произнёс именно он, хотя и немного запинался от волнения. Государь похвалил его и обнял, и Волюшка просиял от счастья: он справился с таким важным поручением!       После очередной здравницы в честь Любуши князь подозвал её к себе.       — Хочу вручить тебе награду, сестрица, — сказал он, доставая небольшой и узкий, изящный ларчик, украшенный филигранными золотыми узорами и россыпью каменьев.       Княжна поднялась со своего места и вышла из-за стола, остановилась перед старшим братом. Тот, протягивая ей ларчик и многозначительно мерцая глазами, негромко произнёс:       — Награда эта — особая. Её нужно заслужить. Ты заслужила, сестрица.       Любуша с поклоном приняла ларчик и подняла крышечку. На бархатной красной подкладке блестели не драгоценные каменья, не золото, не какое-нибудь ожерелье... В глаза княжне холодно блеснула бритва — отточенная до смертоносной остроты, зеркально сияющая и переливающаяся узорами волшбы. Нутро Любуши ёкнуло, по лопаткам промчались мурашки, она вскинула глаза на князя и встретилась с его взором — суровым, непреклонно-стальным, но вместе с тем — неуловимо нежным. Скользнув пальцами по черепу и тронув свою прядь-косицу, он проговорил:       — Право носить такую прядь — не простое. Его нужно заработать. Ты доказала, что готова к этому.       Сердце Любуши колотилось. Ей вспомнилось: когда её посадили на коня, она была разочарована и обижена, что брат-князь не сделал ей такую же причёску, как у себя, а всего несколько тонюсеньких прядок отрезал. Вроде и провёл обряд пострижения, но ощущение неполноты и какой-то «ненастоящести» не покидало Любушу. На коня её как будто посадили взаправду, а постригли как-то понарошку, что ли. Теперь она понимала: тогда время ещё не пришло, оно пришло сейчас. Братцу Волюшке прядь-косица в тот день досталась из-за случайного движения его расшалившейся руки: он нечаянно смахнул колдовским лезвием полоску волос, и пришлось брить его уже до конца. А она — именно заработала, достигла, пройдя некий путь, и оттого-то по-особенному высокой ценностью для неё обладало то, что должно было вот-вот произойти.       Склонив колено, она торжественно протянула ларчик с бритвой князю.       — Государь и брат мой... Если ты удостоил меня этой награды, то окажи и ещё одну честь: сделай это своей рукой, — попросила она. И добавила с улыбкой: — Сажая меня в детстве на коня, ты пощадил мои волосы, и мне показалось, будто что-то осталось незавершённым.       Рука князя тяжело и тепло опустилась ей на плечо. Он взял из ларчика колдовское лезвие, потом его пальцы выбрали и зажали прядь — суровые, жёсткие пальцы, а губы склонились к уху Любуши и обдали теплом дыхания:       — Ничего, сейчас исправим упущение. Пощады теперь не будет. Ни один волосок, кроме нужных, не спасётся.       Это «ни один волосок» прозвучало вроде бы непреклонно и даже грозно, но в то же время — с едва уловимым призвуком улыбки, хотя рот князя оставался суровым, а лицо — серьёзным. Но Любуша до мурашек ощущала сердцем эту незримую улыбку, и она невольно отразилась на её губах. В ларчике лежала и расчёска, и князь легонько ударил о неё лезвие, чтобы волшба пришла в действие. Потянув за прядь, он сказал:       — Держи голову поднятой.       Повинуясь натяжению волос, Любуша высоко подняла подбородок. Холодное прикосновение стали к голове осыпало её плечи мурашками, а в следующий миг лезвие со скребущим шорохом сняло первую полоску волос — от лба к зажатой пряди. Падающие прядки легонько защекотали Любуше нос, и она с улыбкой прикрыла глаза.       — Вот так, родная, — проговорил князь, твёрдо и неумолимо снимая вторую и третью полоски. — Вот так... Тогда я твою косу пощадил, чтоб матушку не огорчать, но сейчас матушка у нас всё понимает, да? — Он улыбнулся родительнице, которая смотрела с печалью и укоризной. Лезвие тем временем уже добралось до виска княжны и заскользило от уха вверх. — Всё, радость моя, назад дороги нет, ты обеими ногами на своей стезе.       Светлые золотистые пряди, свиваясь колечками, падали на пол около коленопреклонённой Любуши, а на неё смотрели широко распахнутые глаза Заринки. Девочка всё-таки пробралась в трапезную палату и сейчас застенчиво стояла около края стола, теребя скатерть. Сердце княжны согрелось радостью, она улыбнулась и протянула к ней руку:       — Рыбка!       Заринка не решалась подойти, и рука княжны легла на колено, но она продолжала неотрывно смотреть на девочку. Та засмущалась и отвернулась. Лезвие тем временем скользнуло вверх уже от второго виска, и Любуша не удержалась — потрогала пальцами там, где было уже побрито. Там простиралась такая гладкая поверхность, что даже страшновато стало. И придётся теперь эту гладкость поддерживать, потому что такая причёска — тоже не понарошку, а всерьёз и насовсем. «Назад дороги нет», — слова князя отзывались внутри будоражащим холодком. Но холодок этот был светлый, окрыляющий и воодушевляющий, а кожа головы ощущала малейшие колыхания воздуха. Колдовская сталь не брила — она удивительно ласкала череп, и с каждой снятой полоской по телу пробегали волны сладких, почти чувственных мурашек; было ли дело в воздействии волшбы, в управляющей лезвием руке или в ощущении Любушей этого мига как долгожданного — как бы то ни было, она испытывала от этого причудливое, необычайное, острое наслаждение. Все её ощущения складывались в одно рокочущее, трепещущее, щекочущее изнутри «наконец-то!».       Лезвие прохладно легло сзади на шею, и Любуша, повинуясь безмолвному приказу руки князя, наклонила голову вперёд, хотя так ей стало не очень хорошо видно Заринку. Ей бы очень хотелось, чтобы та подошла к ней, но девочка стеснялась.       Наконец бритва с померкнувшими узорами волшбы легла в ларчик, а тёплая ладонь старшего брата ласково скользнула по черепу княжны.       — Не давай голове зарастать, брей её гладко, — сказал он. — Порезов не бойся, волшба не позволит этому случиться. — И произнёс громко и торжественно: — Встань, Любослава Владилична!       Медленным, вдумчивым движением княжна провела ладонью по голове, снова до мурашек ощутив её необычайную, непривычную гладкость и испытав трепет в груди: «Это свершилось!» Также она пропустила между пальцами прядь-косичку; волосы отросли до плеч, и она была довольно длинной, кончиком спускаясь ниже подбородка. Поднявшись на ноги, Любуша повернулась к князю, и тот расцеловал её. Заметив, что матушка Здерада украдкой смахивала слезинку, княжна с нежно сжавшимся сердцем устремилась к ней, чмокнула в щёку и вжалась губами в её руку. Матушка боялась этой стези и не желала её для Любуши, но то, чему суждено было случиться, случилось.       — Не плачь, моя родная, — шепнула княжна родительнице. — Всё будет хорошо.       Когда Любуша вернулась к князю, тот подозвал младшего брата:       — Волислав Владилич!       Волюшка подошёл, и князь крепко обнял их обоих за плечи, потом велел подать им общий ковш мёда на троих. Отцепив от пояса фляжку со сногсшибательным зельем, он плеснул его в мёд довольно щедро.       — За крепкие узы — крепкое питьё, — засмеялся он. Увеличив таким образом пьянящую силу напитка, он поднял сосуд и провозгласил: — Осушим этот ковш вместе за наше братство, родные мои!       — За братство, государь, — присоединилась Любуша, прикладывая к ковшу ладонь.       — За братство, — ответил и Волюшка, тоже приложив руку с другой стороны.       Князь прильнул к застольному сосуду первым и пил долго, не отрываясь. Когда ковш опустел примерно на треть, он передал его Любуше, подмигнув при этом:       — Осторожно, сестрица... Я, кажется, переборщил с зельем!       Видимо, лицо у Любуши стало весьма напряжённым и озадаченным, потому что старший брат весело рассмеялся.       — Пей, родная, пей, что ж теперь поделать? Раз налито — надо пить!       Княжна решительно выдохнула и приникла к ковшу ртом. В ней уже сидело несколько кубков обычного мёда без добавок, и теперь это питьё струилось в неё с мягким коварством, окутывая нутро ласковым теплом, обещавшим вскоре обернуться могучим хмелем. Она мужественно влила в себя вторую треть ковша и вопросительно глянула на старшего брата: давать ли Волюшке? Тот кивнул, и Любуша вручила ковш младшему княжичу. Самому юному члену их братства не терпелось приложиться к хмельному по-взрослому, но полностью его долю князь ему выпить не дал.       — Хорош, Волислав Владилич, будет с тебя! — сказал он, забирая ковш, когда внутри у Волюшки плескалась примерно половина оставшегося в сосуде напитка. — Молод ты, братец, с непривычки с ног упадёшь. Не зря это зелье сногсшибательным зовётся! Я из вас самый старший брат, поэтому так уж и быть — возьму удар на себя!       Он допил остатки, утёр усы, вжался губами в губы Волюшки крепким братским поцелуем. Когда Всеслав Владилич наконец оторвался и отпустил Волюшку, тот пьяненько икнул, вытер рот и выдал:       — Фу... У тебя усы мокрые!       Князь, обнимая его и похлопывая по плечу, расхохотался, Любуша тоже смеялась, уткнувшись старшему брату сзади в плечо лбом. Зелье, хоть и разделённое на три не совсем равных части, по-видимому, всё ещё чувствовало себя единым ковшом и сковало всех троих в одно хохочущее, виснущее друг на друге и пошатывающееся целое. Смешливым припадком начали заражаться и все вокруг, и вскоре трапезная палата грохотала и надрывалась от веселья. Вроде бы ничего особенно смешного в том, что у князя мокрые усы, не было, но Волюшка сказал это так уморительно, с такой забавной пьяненькой мордахой, что всех это просто порвало — гоготали, хватаясь за животы и за бока.       Когда Любушу немного отпустило, она вытерла выступившие от смеха слёзы и обвела плывущим от хмеля взглядом окружающее пространство. От мельтешения весёлых, разрумяненных нетрезвых лиц кружилась голова, и княжна никак не могла найти Заринку. Неужели та убежала? Упустила... Упустила рыбку. Холодок огорчения пролился в нутро, ужасно хотелось сгрести её в объятия, покрыть поцелуями всё личико и пощекотать губами шейку... И душа, и глаза княжны за долгие месяцы войны пресытились кровью и смертью, она жаждала нежного и живительного тепла своих родных девочек, по которым она истосковалась безумно, просто безумно. А ещё хотелось впиться в губы любимой русалочки, повалить её на постель, властно раздвинуть ей ножки и овладеть ею.       Нет, она была для всего этого слишком пьяна сейчас. О том, чтобы идти к ним в таком виде, не могло быть и речи, и Любуша осталась на празднике. Волюшка охмелел, и его под руки увели в опочивальню, а князь наполнил два кубка и один поставил перед Любушей.       — Ну, радость сердца моего, за что нам выпить?       Тоска по объятиям русалочки подсказала сердцу нужную здравницу, и княжна, подняв кубок, проговорила:       — Давай за... За наших любимых женщин.       Если поначалу праздник был упорядоченным, чинно-сосредоточенным, с красивыми и торжественными застольными речами и здравницами, то теперь уже все веселились, что называется — кто в лес, кто по дрова. Никто в разговор князя с сестрой не вслушивался, все были заняты своими беседами; кто-то ел, кто-то плясал, а кто-то уже и под столом валялся в состоянии «вельми накушавшись» — словом, веселье шло своим чередом, и Всеслав Владилич с Любушей пользовались своего рода уединением среди толпы. Отягощённые хмелем веки князя подрагивали и норовили сомкнуться, но при упоминании женщин его взгляд распахнулся и многозначительно, понимающе замерцал.       — Да, моя родная. Давай за них — за самых прекрасных на свете, — кивнул он.       Они выпили, после чего князь обнял сестру за плечи и уткнулся головой в её точно такую же голову.       — Вот теперь я ощущаю завершённость, — выговорила Любуша, медленно скользя ладонью по черепу. — Как будто в тот день вернулась и доделала недоделанное... Ты меня не постриг тогда как положено, хотя я очень хотела. Понимаю, что ты не стал этого делать из-за матушки, но тогда мне было ужасно обидно, что я — не как вы с Волюшкой, будто я чем-то хуже вас.       Князь пригнул её к себе, поцеловал в голову.       — Ты ничем не хуже, сестрёнка. А может, и лучше. Считай, что мы это просто отложили на более подходящее время.       — Ты прав, брат... Так оно и есть, — кивнула Любуша, обнимая его за плечи в ответ. — Может, тогда было и рановато... Зато теперь — в самый раз.       Обнявшись и уткнувшись друг в друга головами, они закрыли глаза и затянули песню:              Ой на дубе, на дубочке       Сидел сокол ясный,       А под деревом — в платочке       Дéвица шла красна...              Годунка заснула очень поздно: натерпелась страху. С праздника она ушла пораньше под предлогом головной боли, потому что все стали уже очень хмельные, и девушке на таком застолье оставаться было неприлично, да и не имело смысла. Матушка Здерада с жёнами княжьих вельмож на хмельное не налегали и вели чинные беседы своим женским кружком, но с ними княжне тоже не очень-то хотелось оставаться, тянуло пойти в свою девичью спаленку да расположить утомлённое тело на отдых на мягонькой перине с подушечкой... Но — какое там! Лечь-то она легла, да уж очень сильно шумели гости, поэтому ни о каком сне и речи быть не могло.       Когда всё начало понемногу стихать, Годунка провалилась в дрёму, но ненадолго: открылась дверь, и слуги втащили в комнату какого-то мертвецки хмельного воина с выбритой головой и единственной оставленной прядью волос, заплетённой в косичку. Княжна сперва спросонок возмутилась: они ничего не перепутали, спальней не ошиблись?! Как они посмели притащить это пьяное тело к ней в комнату?! В тусклом мерцании масляного светоча, которым девушка-прислужница освещала им дорогу, Годунка не сразу опознала в бритоголовом воине собственную сестру Любушу. Она, конечно, видела, как брат-князь на глазах у всех гостей торжественно подарил Любуше колдовскую бритву, а потом по её просьбе собственноручно обрил ей голову; однако сейчас эта самая голова пьяно поникла сестре на грудь, и лицо Годунка не сразу разглядела в слабом свете огонька в руках у служанки. Собственно, только гладкий череп с косичкой огонёк и освещал, тогда как руки Любуши были закинуты на плечи двоих слуг, а ноги еле-еле шагали, загребая по полу носками сапог. Строго говоря, идти самостоятельно они едва ли были способны, но пытались делать какие-то движения, напоминающие ходьбу. Было уже совсем темно, девушка-прислужница держала светоч и прикрывала пухленькой ладошкой его колышущееся пламя.       — Сюда, сюда, — заботливо приговаривала она, направляя слуг и показывая им, куда укладывать княжну. Обращаясь к Любуше, девушка ласково ворковала: — Вот сюда, Любослава Владилична, на свою постельку... Вот так, княжна, вот так, голубушка ты наша... Воительница ты наша родная... Сейчас баиньки пойдём... Ну-ну, молодец, ещё два шажочка! Вот и всё, вот и пришли!       Раньше Годунка делила эту комнату с сестрой, пока та не ушла на ратную службу, поэтому-то слуги по старой памяти и притащили пьяного воина именно сюда. Безусловно, этот воин самоотверженно сражался и лил вражескую кровь, чтобы кангельские полчища не дошли снова до Черноозёрска, поэтому можно было и простить ему сегодняшнее сильно подгулявшее состояние, но уж очень тягостное впечатление на Годунку это произвело. Прежде она никогда не видела, чтобы сестра так сильно напивалась. Кубок-другой та, конечно, иногда могла выпить, но всегда оставалась в своём уме и на своих ногах, а сегодня... Сегодня было что-то жуткое.       Любушу уложили в постель, но раздеть себя она не давала, начинала буянить — лягалась ногами и махала кулаками, а также жутковато скалила зубы и рычала. Взгляд из-под её трепещущих век проглядывал тоже какой-то совершенно неузнаваемый, мутный и леденящий душу своей бессознательностью. Прикасаться к своему оружию княжна тем более не позволяла, и когда слуги осторожно попытались снять с её пояса меч и кинжал, она со зверским рёвом выхватила клинок из ножен:       — Ах вы, рожи кангельские! Получите!       Слуг спасло то, что она от хмеля не держалась на ногах и не смогла нанести удар точно в цель. Меч просвистел над головой одного из них (он успел пригнуться), и снёс со столика Годунки все принадлежности для рукоделия. Любуша, упираясь одним коленом в пол, угрожала мечом воображаемым врагам, косица падала ей на лицо, прикрывая один глаз, а второй безумно сверкал льдистым страшноватым блеском. Ещё недавно так ласково ворковавшая девушка-прислужница завизжала от ужаса и присела в углу на корточки, закрывая голову руками, а слуги-мужчины позвали на помощь дворцовую охрану. Четверо дюжих стражей ворвались и повалили Любушу на пол лицом вниз: двое выкручивали ей руки за спину, а ещё двое, широко раскидав ей ноги в стороны, держали её за них. Она страшно рычала и скалилась, а её пустые, лишённые разумного света глаза бешено сверкали.       — Тихо, тихо, Любослава Владилична! Тихо, госпожа, — приговаривали стражи. — Успокойся, голубушка! Нет здесь никаких кангелов! Кончилась война, ты у себя дома!       Ещё один, пятый охранник, который был постарше товарищей — уже с сединой в бороде, заслонял собой похолодевшую и дрожащую, забившуюся в уголок постели Годунку.       — Ничего, Годимира Владилична, ничего! Не пугайся, — успокаивал он. — Перебрала хмельного твоя сестрица. Видать, мерещится ей, что она всё ещё с врагами сражается... С воинами, которые через много кровавых побоищ прошли, такое случается. Прежде, ещё до службы здесь, мне тоже воевать доводилось, поэтому знаю, как оно бывает. А рубилово нынче с кангелами было страшное, госпожа... Страшное. Не так далеко враг продвинулся, как в прошлый раз, но бойню устроил просто зверскую. А Любослава Владилична как туда бросилась, так до самого победного конца, голубушка сердешная, и рубилась: из одной сечи — да в другую, из другой — да в третью, в пятую, в десятую... И так далее, без роздыху. И бывалым-то воинам нынче тяжко пришлось — что уж про неё, молоденькую, говорить! Ну ничего, ничего, проспится — и опомнится... Сейчас она угомонится потихоньку. А как придёт в себя — ты уж, госпожа, не укоряй её сильно и на неё не обижайся. Несладко ей на войне пришлось. Телом-то она целая, да душеньку ей истрепало вдрызг... Устала она очень.       Годунка, никогда не видевшая сестру такой, вся обмерла и заледенела от ужаса. Любуша рычала, ревела зверем, вырывалась и билась, и четверо могучих воинов с трудом удерживали её прижатой к полу.       — Силища-то какая! И это она ещё хмельная, а была бы трезвая — и вдесятером её не удержать! — удивлялись они промеж собой. И успокоительно повторяли: — Тихо, тихо, Любослава Владилична! Нету здесь врагов, дома ты! Успокойся сама и сестрицу не пугай!       Держать Любушу пришлось долго. Постепенно её рык становился всё тише, а дёргалась она всё реже и слабее; наконец хмель взял своё, она обессилела и устало закрыла глаза.       — Ну вот, сейчас совсем утихнет — и можно её баиньки уложить, — шёпотом сказал один из стражей.       Заснув бесчувственным хмельным сном, Любуша уже не противилась рукам, которые осторожно разоружили её, сняли с неё кафтан и сапоги, а потом уложили в постель.       — Ребятушки, не уходите, побудьте тут, — шёпотом попросила Годунка стражей. — Мне страшно... А вдруг она проснётся и опять буянить начнёт?       — Хорошо, Годимира Владилична, как прикажешь. Постережём её, — ответили те.       Годунка закуталась в одеяло, а стражи впятером расселись на лавке, на сундуке и у рукодельного столика. Один из них, прежде чем сесть, бережно и заботливо собрал с пола разбросанные мотки ниток, пяльцы с вышивкой и игольницу, сложив всё на столик. До полусмерти перепуганная и взбудораженная случившимся, княжна долго не могла сомкнуть глаз, да и присутствие в опочивальне стражей наступлению сна не способствовало. Любуша же, напротив, дрыхла беспробудно, иногда всхрапывая и что-то бессвязно бормоча, а Годунке удалось задремать только под утро.       Разбудили её тихие голоса. Уже проспавшаяся от своего хмеля Любуша и стражи старались говорить шёпотом, но чутко спавшая Годунка всегда пробуждалась от малейшего шороха.       — Вы уж простите, ребятушки, что хлопот вам подкинула... Я в своём уме, больше этого не повторится. Можете идти.       — Да мы не в обиде, Любослава Владилична, с кем не бывает... Повоевать-то тебе крепко пришлось... И не такое примерещится... Сестрица вот только твоя перепугалась сильно. Под утро кое-как уснула... — Это был голос того стража, который успокаивал Годунку и объяснял, что происходило с сестрой.       Любуша устало, виновато вздохнула; голос её был хрипловатый, как будто простуженный.       — Больше ни капли хмельного в рот не возьму, клянусь. Ступайте, братцы.       — Есть, госпожа...       Стражи вернули Любуше отнятое оружие и ушли. Та, тихо ступая ногами в портянках, положила меч с кинжалом на лавку и остановилась посреди комнаты, поглаживая обеими ладонями голову. Годунка, лёжа к ней спиной и зябко кутаясь в одеяло, старалась не подать виду, что уже проснулась. Нет, она не сердилась на сестру за ночное буйство; она вместе с матушкой ждала Любушу с войны, тревожилась и временами плакала, но даже представить себе не могла, что той довелось пережить, в скольких кровавых битвах поучаствовать, скольких врагов зарубить... «Душеньку ей истрепало вдрызг». От этих слов кровь леденела, а сердце пронзительно ныло.       Они с сестрой родились с разницей в год и два месяца, росли вместе и жили дружно, воспитывались одинаково, однако Годунка выросла хрупкой и нежной девушкой, а у Любуши с детства прорывались мальчишеские замашки. Матушка старалась их сгладить воспитанием, и лет до девяти ей это с переменным успехом удавалось, но начиная с того памятного дня, когда их с Волюшкой посадили на коней, Любуша всё больше превращалась в этакого парня в платье. Матушку она любила и старалась не огорчать, усердно училась рукоделию и прочим женским навыкам, но тянулась больше к старшему брату-князю. Тот воспитывал её по-своему, прививая ей воинские умения, и Любуша его просто боготворила. Матушке Здераде не нравилось, когда она играла, а порой и дралась с мальчишками — сыновьями княжьих мужей, она всеми силами старалась завлечь дочку в девичью светёлку, и на время ей это удавалось, но вот удержать Любушу там не вышло. Не сидеть соколу ясному на привязи, в небо вольное он неизбежно вырвется...       Несмотря на все их различия, тёплая привязанность между сёстрами всегда оставалась нерушимой. Сестрица-сокол нежно любила сестрицу-голубку, она не только с мальчишками на деревянных мечах сражалась, но могла и с Годункой в тряпичные куклы поиграть, одёжку для них у неё прекрасно получалось шить. Однако всё дальше и дальше расходились их пути-дорожки, пока однажды окончательно не разошлись — с уходом Любуши на ратную службу.       А потом вспыхнула война, и сестрицу-сокола унесло в самую гущу кровопролитных сражений. Рубашка сберегла её, она вернулась домой живая и невредимая, но в её глазах нетающим льдом застыла смерть, и Годунке жутко было встретиться с ней взглядом — оттого и куталась в одеяло, делая вид, что всё ещё спит.       — Голубушка, поди сюда, — шёпотом позвала Любуша кого-то из девушек-прислужниц. — Да не бойся, не бойся, я уж опомнилась... Скажи, пусть мне баньку истопят да трав заварят — тех, что подуховитее. Чабреца, мяты, ещё каких-нибудь.       — Будет сделано, Любослава Владилична, — отозвался тихий голос.       — Квасу мне подайте, пить хочу. Нет, не квасу, лучше просто водицы студёной.       — Будет исполнено, госпожа. Медку в водицу добавить?       — Нет, голубушка, просто воды.       — Хорошо, госпожа, мигом будет сделано.       Скоро принесли кувшин холодной колодезной воды, и Любуша, налив себе полный кубок, небольшими глотками выпила его до дна, затем наполнила во второй раз, но отпила лишь немного — остальной водой из кувшина долго умывалась, склонившись над медным тазиком. У Годунки нестерпимо зачесалось в носу, и она, сколько ни старалась сдержаться, всё же чихнула — тихо, сдавленно. Плеск воды за спиной стих, и Любуша негромко, ласково окликнула:       — Годунка! Ты проснулась уже, солнышко моё?       Годунка молчала, хотя толку-то? Всё равно выдала себя, и Любуша, вытирая лицо и руки полотенцем, подошла к ней, присела на край постели. Тихим, хрипловато-простуженным, виноватым голосом она проговорила:       — Родная моя, ты прости меня, ладно? Прости, что напугала тебя. Я больше капли в рот не возьму, клянусь. Коварная это сила — хмель... Сперва вроде ничего, приятно даже, а потом, когда себя уже не помнишь, какой-то зверь наружу вырывается. Нельзя мне до такого доходить... Но теперь уж всё. Кончено с этим, не возьму больше хмельного в рот никогда.       Её тяжёлая, сильная рука легла Годунке на плечо, чуть погладила через одеяло. Годунка жмурилась и прятала лицо в подушку, и Любуша тихонько поцеловала её в волосы.       — Даже взглянуть на меня не хочешь? Хотя после того, что я ночью натворила, оно и понятно... Ладно, родная, отдыхай... Я в баньку схожу, да надо с Милорадой и девчонками увидеться. Соскучилась по ним очень, а вчера так и не довелось к ним сходить. Праздник этот, будь он неладен...       Любуша вернулась к тазику, над которым умывалась, отодвинула его в сторону, а медное зеркало поставила поближе. Всё это Годунка определяла по звукам, по-прежнему лёжа к сестре закутанной в одеяло спиной. На краткое время настала тишина, потом что-то звякнуло, а затем послышался длинный, шероховато-скребущий звук. За ним последовал второй, затем третий... За годы совместной родственной жизни Годунка научилась с закрытыми глазами определять, что сестра делает, но этого звука она не опознавала. Она лежала и боролась с любопытством: повернуться, не повернуться?       Она всё-таки повернулась, но не полностью, а чуть-чуть, наискосок. Любуша, сидя перед зеркалом, брила голову — вот что это был за звук. Колдовское лезвие, повинуясь её руке, слизывало невидимую глазу крошечную щетинку; та под действием волшбы не сыпалась, а собиралась на бритве, и Любуша время от времени споласкивала её в тазике.       — Волосы у меня быстро растут, — усмехнулась она, заметив, что Годунка на неё смотрит. — Ещё вчера всё чисто было, а сейчас уже щетина лезет.       — Ты теперь всегда будешь ходить... вот так? — решилась спросить Годунка.       — А как же иначе! — Любуша сосредоточенно проводила лезвием по черепу, тут же проверяя гладкость выбритой полоски пальцами. — Это как сесть на коня — раз и навсегда. — И добавила с усмешкой: — Это ещё и приятно оказалось. Волшба как-то по-особому действует, что прямо мурашки по коже.       Затылок она обрабатывала на ощупь узенькими полосками, всё время трогая пальцами — чисто ли выбрито, потом провела ладонями по черепу, нашла несколько пропущенных мест и прошлась по ним ещё раз.       — Брат сказал, что носить такую косицу — это право, которое нужно заслужить, — сказала она. — Поэтому я не могу к этому небрежно относиться.       Бритву Любуша помыла в тазике, потом ополоснула из кувшина чистой водой и вытерла насухо о полотенце. Всё это она проделывала с бережностью, тщательностью и уважением к подарку брата, словно это была не бритва, а боевое оружие.       — Надо будет кожаный чехольчик для неё сделать, — сказала она, кладя колдовское орудие на место и закрывая крышечку. — Ларчик, конечно, прекрасен, но его с собой носить неудобно.       Воспользовавшись тем, что Годунка высунулась из своей одеяльной защитной оболочки, Любуша быстро подошла, нагнулась и поцеловала её в обе щеки и в губы.       — А то мы с тобой вчера даже не поцеловались толком, тебе не до меня было. — И Любуша многозначительно двинула бровью.       Годунка порозовела, понимая намёк. Подаренный Боиславу поцелуй не обошёлся без последствий: на празднике она то и дело ловила на себе неотступный взор зимградского княжича, а когда, утомившись от застолья, вышла в сад подышать воздухом, тот вскоре последовал за ней.       «Годимира Владилична! — сказал он, подходя к ней с непокрытой головой и неся шапку в руке. — Уж не колдунья ли ты часом?»       «Нет, Боислав Своймирович, не умею я колдовать, — ответила Годунка, смущаясь от его пристально-любующегося, неотрывного взора. — Но что навело тебя на такую мысль?»       С высокой верхушки яблони, под которой они встретились, сорвался не снятый во время уборки урожая плод, и княжич его поймал. Не сводя взгляда с Годунки, он вытер его бока платком и вручил ей.       «Потому что со мной случилось какое-то наваждение, — промолвил он. — Все вокруг едят, пьют и веселятся, а мне кусок в горло не лезет, мёд хмельной не пьётся. Только на тебя смотрю, глаз отвести не могу... Что-то ты сделала со мною, прекрасная Годимира Владилична. Что-то колдовское».       «Нет, Боислав Своймирович, кудесница у нас здесь только Чернава Евтихиевна, а я никакой волшбы творить не умею», — повторила Годунка, а у самой сердце колотилось и пальцы заледенели от волнения.       Яблоко блестело натёртыми боками на её ладони, и она поднесла его к лицу, вдыхая его тонкий, проникновенно-осенний запах. Боислав, стоя у неё за плечом, проговорил тихо:       «Годимира Владилична... Что ты ответишь, если я попрошу у князя Всеслава Владилича твоей руки?»       «Не смущай меня такими разговорами, Боислав Своймирович», — едва дыша от неистового сердцебиения, чуть слышно проронила княжна.       «Ты, наверно, решила, что я пьян, — усмехнулся он. — Нет, хмельной мёд льётся в меня, точно вода... Не пьянит он меня совсем. Весь хмель мой — от тебя».       Годунка уже еле на ногах держалась: сердце выскакивало из груди, а дыханию стало тесно под рёбрами. Шатаясь, она подошла к яблоне и прислонилась к стволу, закрыла глаза.       «Что с тобою, милая Годимира Владилична?» — спросил Боислав с заботой и беспокойством.       «Немного дурно стало», — чуть слышно выговорила Годунка.       «Тогда позволь мне проводить тебя, чтобы ты могла где-нибудь присесть», — предложил княжич.       Бережно поддерживая Годунку, он проводил её во дворец, но вместе на праздник они возвращаться не стали: мало ли, что люди могли подумать. Годунка присела на лавку у окна и сказала, что ей уже получше, и княжич может идти за стол.       «Ступай, Боислав Своймирович, а я тут ещё посижу».       «Хорошо, милая Годимира Владилична... Но только и ты возвращайся поскорее, а то стану тревожиться, не захворала ли ты», — проронил он, заглядывая ей в глаза с нежным беспокойством и сжимая её руку.       Годунка пообещала вернуться, и он ушёл в трапезную палату. После этого разговора княжна и отпросилась у брата-князя с застолья, сказав, что голова разболелась, но на самом деле ей нужно было справиться с охватившей её бурей чувств, а для этого ей требовалось уединение. Находиться среди нетрезвых гостей стало невыносимо и неприятно, в разговоре матушки Здерады с жёнами княжьих вельмож она тоже толком участвовать не могла, теряя нить беседы и бормоча невпопад, вот и спряталась она в своей девичьей постели под пуховым одеялом. И стала думу нелёгкую думать... Что же она натворила этим поцелуем! Детишек-сирот она тоже часто целовала и ласкала, а тут вдруг неосмотрительно решила приласкать одинокого мужчину. А что? Они — ничьи, и он — ничей, этакий великовозрастный сиротинушка... И вот что из этого вышло! Дети к ней, конечно, тоже привязывались в ответ на её ласку, но они, в отличие от мужчины, не хотели на ней жениться.       Годунка даже заплакала, укоряя себя за эту неосторожность. Дивно хорош был Боислав Своймирович — красивый, статный, мужественный в воинском облачении, а затаённая печаль в светлых глазах с тёмными ресницами добавляла ему притягательности; душу ей он сразу взволновал, но очень уж стремительно всё произошло — она даже опомниться не успела. Испуг, растерянность, мысли о будущем — всё это навалилось на неё огромным неподъёмным грузом, под которым она просто распласталась по постели, роняя слёзы в подушку.       И сестра теперь смотрела с понимающей усмешкой, а Годунка не знала, что и сказать на это. Яблоко, подаренное Боиславом, лежало у неё под подушкой, она его так и не съела, только время от времени доставала и вдыхала его осенний дух. Это был запах их с княжичем встречи в саду, от которого она не могла оторваться. А ещё чудилось ей, что её пальцы всё ещё ощущали пожатие его руки — крепкое и нежное, вызывающее в её сердце тревожно-ласковый отклик... Всё изменил, всё перевернул этот поцелуй, и она чувствовала: отныне всё пойдёт в её жизни иначе.