Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Стылая неподвижность души ещё долго сковывала Любославу, делая её каменной, отстранённой и углублённой в себя. Живое и тёплое сердце совсем утонуло в пустынной ледяной бездне груди чужака, и княжну беспокоило, не ранит ли и не пугает ли это близких. Самым любимым, самым родным она не желала испытать на себе мертвящее прикосновение воина со стальными глазами, особенно это касалось Заринки с Добруней. Прощаясь с ними перед отъездом, княжна изо всех сил старалась не обдать их калечащим морозом, буквально выкручивая холодному воину его грубые руки, чтобы они обнимали девочек с той лаской, к которой те привыкли. Его суровые губы она заставила дарить им горячие поцелуи, а сталь его голоса разбила кузнечным молотом и сплела в филигранный узор нежных слов.       — Любослава Владилична, ты могла бы приезжать почаще? — просили девочки. — Мы так по тебе скучаем!       — Рыбки мои любимые, я тоже тоскую, — чмокая их в подставленные губки, отвечала княжна. — Думаю о вас, вспоминаю... Но дел очень много, мои родные. Я не могу подвести государя и должна исполнять всё, что он мне доверил.       Уезжала она под проливным дождём, подняв наголовье дорожного плаща, изготовленного из шерстяного сукна с водоотталкивающей пропиткой из варёного льняного масла — олифы. Перед самым отбытием, уже сидя в седле, она услышала пронзительный крик и обернулась: через залитый лужами двор к ней бежали Заринка с Добруней.       — Рыбки, это что такое? Промокнете, простудитесь! А ну, быстро домой!       От заботы о них, ради их блага пришлось ей выпустить на них всю силу, всю командную сталь голоса: холодный осенний дождь — не самая подходящая погода для прощальных объятий. Но девочек это не остановило. Подбежав к её коню, они принялись цепляться за её стремя, а Добруня плакала и гладила голенище её сапога.       — Любослава Владилична, возвращайся поскорее, — рыдала она.       Из двух сестричек она была более чувствительной и склонной к печали, а Заринка обладала более живым и весёлым нравом. Впрочем, и она сейчас размазывала по лицу слёзы пополам с дождём. Княжна удерживала на месте приплясывающего коня, которого, видимо, раздражала сырая погода и потоки воды с неба.       — Рыбки! Мы же попрощались с вами дома, — воскликнула Любослава. — Вы зачем опять прибежали? Холод такой на дворе! Давайте, давайте, живо домой! Кому говорю?!       Добруня так душераздирающе плакала, что княжна сдалась — кивнула воину из своего отряда, чтоб подсадил девочку к ней в седло. Рослый витязь могучими руками поднял Добруню, а княжна подхватила, усадила и прижала к себе, прикрывая своим плащом от дождя.       — Добруня! Рыбка, солнышко, ну что ты! Не навек ведь прощаемся, а только на время, — стала она успокаивать девочку. — Ну-ну, хорошая моя...       У той зуб на зуб от холода не попадал, да к тому же ещё и ноги она промочила, когда по лужам бежала. Прильнув к княжне под плащом озябшим птенчиком, она сипло пролепетала:       — Любослава Владилична... С тобой — праздник, а без тебя — тоска...       Раньше княжна не задавалась вопросом, одинаково ли она относится к сестричкам-«рыбкам» или кого-то из них любит больше. Прежде ей казалось, что они обе дороги ей одинаково, но теперь она поняла, что к Добруне её чувства нежнее.       — Моя ж ты маленькая... — Сняв перчатку, княжна вытерла платком её хлюпающий нос, озабоченно нахмурилась: — Ну вот, уже простыла! Сопли до колен! И как мне теперь уезжать?       — Ничего, Чернава Евтихиевна меня мигом вылечит, — сказала Добруня.       — И то правда, — согласилась княжна.       Ощутив на себе мягкое колдовское тепло чьего-то взгляда, она вскинула голову и увидела на гульбище маленькую фигурку кудесницы, закутанную в опашень: та стояла и смотрела на отъезд Любославы, укрываясь от дождя под козырьком. По телу сразу будто летние солнечные зайчики побежали: то рубашка чудесная, кудесницей вышитая, княжну обнимала и согревала. Берегла та рубашка и от холода, и от недугов, и от стрелы вражеской — от всего. И не могла не напоминать о своей создательнице, чья ласковая забота воздвигла вокруг княжны этот удивительный щит.       Любослава не могла не выказать кудеснице своё почтение. Подъехав к тому месту, где стояла Чернава, она откинула наголовье плаща, сорвала шапку и поклонилась с седла.       — Государыня Чернава Евтихиевна! — воскликнула она, уважительно обращаясь к супруге старшего брата-князя. — Ты уж рыбок моих не в меру шустрых подлечи! Дождище, холодище — а они опять прощаться выбежали... Вымокли до нитки и замёрзли. Кто их только отпустил?!       — Не беспокойся, Любушенька, — отозвалась кудесница сверху, махнув вышитым платочком. — Все живы-здоровы будут, езжай, ни о чём не тревожься!       В её голосе слышалась улыбка, а от взмаха платочка до княжны долетела ласковая волна летнего тепла, обдав её щёки щекоткой воздушного поцелуя. И это обращение — «Любушенька» — юркнуло к её сердцу шустрым сгустком мягкого волшебного света, который озарял душу изнутри и своими деловитыми лучиками прогонял тоску. «Удивительная, непостижимая», — согреваясь, восхищалось сердце.       Ссадив Добруню с седла и передав её охающей Борене Городятичне, выбежавшей следом за дочками, Любослава натянула перчатку и обернулась: вся её ласка Добруне досталась, а Заринка стояла сиротливо под дождём, обделённая. Сердце ёкнуло от жалости, но времени на дальнейшие промедления уже не осталось, и княжна, приложив к губам обтянутые плотной кожей перчатки пальцы, отправила второй сестричке с седла воздушный поцелуй. Дождь намочил ей череп, и пришлось обтереть его платком, прежде чем снова покрыть шапкой и наголовьем плаща.       Княжна уехала на восемь месяцев — руководить восстановлением и перестройкой города Брезина, сильно пострадавшего от войны и разорённого кангелами. О Милораде она не могла не думать и не беспокоиться, искорка заботы упрямо теплилась в груди. Продолжая тревожиться о её телесном и душевном здравии, о её благополучии, она спрашивала о ней в письмах у матушки Здерады. Та отвечала, что Милорада печалится, но держится молодцом, не раскисает. Подросшую дочку она теперь оставляла на полдня с бабушкой, а сама понемногу втягивалась в целительский труд в лечебнице, став ещё одной помощницей Чернавы Евтихиевны. Вторую половину дня она посвящала учёбе, желая всё-таки овладеть хотя бы грамотой и счётом, а если получится — и ещё какие-нибудь премудрости постичь. После обеда у бабушки были свои дела, поэтому Милорада брала дочку с собой на учёбу. Пока она сидела на занятиях, за Врасанкой в приюте было кому присмотреть, а вечером она её забирала, и они шли домой. Одним словом, Милорада старалась загрузить себя как можно больше, чтобы не оставалось ни времени, ни сил на страдания. Занятость и соприкосновение с чужой болью помогали ей справляться с собственной — ну, или, по крайней мере, не думать о ней.       Самой Любославе не думать о душевной боли также помогало обилие работы и большая ответственность, возложенная на неё князем. А её холодную холостяцкую постель неожиданно согрела юная хорошенькая горничная, которая прислуживала ей в Брезине.       Просторные деревянные хоромы, в которых княжна жила в Брезине, были роскошными, украшенными затейливой резьбой, с обилием разнообразных построек, причудливо соединённых между собой. При всей своей красоте и нарядности, они страдали одним недостатком: в них было холодновато, особенно зимой. Во время войны они чудом не пострадали, немного обгорели только деревья в окружавшем их саду. Частично Брезин был уже восстановлен, и в нём возобновилась мирная жизнь, но потребовались дополнительные средства на улучшение облика города, которые князь и выделил, а за их надлежащим расходованием и ходом строительных работ отправил следить Любославу.       Приехав в Брезин поздним осенним вечером и окинув взглядом предоставленные ей покои, княжна откинула наголовье плаща, сняла шапку; потом, звякая пряжками, расстегнула ремни и сняла с пояса оружие — меч и кинжал. Клинки в мерцающих богатыми узорами ножнах с увесистым стуком легли на лавку, также весьма внушительно постукивали и каблуки сапог княжны: уже окончательно и бесповоротно она забыла о лёгкой и воздушной, семенящей девичьей походке, которой когда-то учила её матушка, и ходила, как ей было удобно и привычно.       Комнату озарял тусклый огонёк масляного светоча, и в полумраке княжна не сразу заметила присутствие ещё одного живого существа. Краем глаза уловив в тёмном углу какое-то робкое движение, она обернулась, спросила:       — Ты кто?       Вперёд из сумрака несмело шагнула тоненькая, точёная фигурка в длинной белой рубашке, изящном вышитом передничке с нагрудником и лямками, завязанными на шее, с пышной косой и в плетёном из ремешков очелье.       — Гюрица я, — нежным и серебряным, почти детским голоском прозвенела обладательница прекрасной пепельно-русой косы и столь же очаровательных огромных синих глаз — сейчас, правда, смотревших с изрядной робостью. — Девушка я горничная... Прислуживать княжне Любославе Владиличне мне велено...       — Хорошо, — кивнула княжна. — Тогда печку растопи, а то прохладно тут. И воды согрей мне — ополоснуться с дороги.       Девушка в нерешительности замялась, а когда Любослава вскинула на неё не очень-то приветливый взгляд, вопрошающий о причине такой нерасторопности, пролепетала:       — Прощенья прошу... А госпожа когда придёт? Сама-то Любослава Владилична...       Княжна приподняла уголок рта в намёке на усмешку.       — Так уже пришла, голубушка. Это я и есть. Ещё вопросы?       Девушка тихо ойкнула, смущённо прикрыв задрожавшие губы пальцами. Впрочем, её недоумение можно было понять: рослая фигура княжны, её воинственный облик и бритая голова с косицей кого угодно могли ввести в заблуждение. Гюрица, видно, решила, что её приставили прислуживать к мужчине — оттого и оробела. Она торопливо принялась растапливать приземистую белёную печь с лежанкой, и сумрак комнаты разбавила пляска рыжих отблесков огня.       Княжна тем временем сняла плащ и повесила для просушки на крючок у печки, а сама уселась поближе к теплу, задумчиво хмурясь. На ней был тёмно-серый дорожный кафтан из плотного шерстяного сукна с весьма скромным узором вышивки и широким кожаным поясом, но слуги уже внесли в покои сундук с её прочей одеждой, в том числе и нарядной. Девушка деловито хлопотала: принесла ведро холодной воды и два ушата для умывания; черпая ковшиком воду, она наполнила горшок и сунула в печку к огню. Когда тот достаточно нагрелся, ловко подцепила его ухватом, вытащила, а потом, прихватив полотенцем, разделила между ушатами с холодной водой. В один из них она добавила чуть-чуть зольного щёлока. Проверив воду пальцем, объявила:       — Готово, госпожа. В самый раз водичка — тёпленькая. Ещё чего-нибудь прикажешь?       Княжна, погружённая в свои раздумья и лишь изредка бросавшая на девушку рассеянный взгляд, кивнула.       — Постель мне приготовь. И свободна на сегодня, — сдержанно распорядилась она.       Слова она роняла скупо, холодно, отрывисто, звуки с её уст срывались неохотно, как будто княжна заставляла себя говорить через силу, едва шевеля губами.       В опочивальне уже стало потеплее. Пока Гюрица взбивала подушки, застилала пуховую перину простынёй и расправляла одеяло, княжна разоблачилась догола. Одежда, упав с неё, открыла развитые плечи, высокую шею, плоский подтянутый живот, крепкие ягодицы и стройные длинные ноги с красивыми, мускулистыми икрами и точёными щиколотками. Под кожей предплечий проступали веточки жил, а грудь была небольшой. Череп, ровный и изящно закруглённый, без бугорков и ям, чуть мерцал золотистой щетиной, которая выступала над лбом небольшим клинышком. Окуная тряпицу из шероховатой и грубой льняной ткани в воду со щёлоком, Любослава принялась обтирать себя, не забыв про подмышки и пах, а девушка тем временем поглядывала на неё с явным любопытством. Пока княжна была одета, у неё оставались сомнения, а когда та обнажилась для омовения, стало окончательно ясно: воинственная госпожа и впрямь женщина.       — Спину мне протри, — позвала Гюрицу княжна негромким и прохладным, сдержанным голосом.       Девушка вдруг засмущалась, но приказ исполнила — отжимая тряпицу, принялась протирать ею спину Любославы. Та двинула плечами, лопатками, и под кожей у неё заиграли бугорки мышц, а девушка заворожённо разглядывала её сильное, точёное тело. Впрочем, старалась она это делать исподтишка, чтоб госпожу не рассердить: вон она какая грозная да суровая...       — Посильней растирай, — проронила княжна. — Что ты еле гладишь? Три как следует, будто посуду закопчённую чистишь.       Гюрица послушно усилила нажим. Грубый лён справлялся с очищением кожи не хуже мочалки; после воды со щёлоком Любослава обтёрлась, прополаскивая уже другую, более мягкую тряпицу в чистой воде. Присев на лавку, в последнюю очередь она собралась вымыть ноги, и Гюрица несмело предложила:       — Госпожа, позволь, помогу тебе ножки омыть...       — Ну, давай, — согласилась Любослава, по-прежнему непроницаемо-сдержанная.       Девушка присела на корточки и принялась мыть ей ступни, обтирать голени и колени. Её маленькие, шершавые от работы руки с тонкими пальчиками были ледяными, и их прикосновение вывело княжну из задумчивости. Чуть поёжившись, она спросила:       — Чего у тебя руки холодные такие? Замёрзла?       — Прости, госпожа, — тихо проронила Гюрица, не поднимая вверх своих пушистых ресниц. — Не зябну я, не изволь беспокоиться. Коли побольше работать и двигаться, не сидеть без дела, так и вовсе очень даже тепло.       Обута она была в башмаки на босу ногу, сделанные из старых сапог с обрезанными голенищами.       — Ты бы хоть ноги чем-то обмотала, — заметила княжна. — Не лето уж, надо утепляться.       — Были у меня онучи шерстяные, да истлели все, госпожа, — ответила Гюрица, улыбнувшись застенчиво, самыми уголочками губ. — Дыр в них стало уж больше, чем нитей...       Ветхая её обувка была велика для её маленьких ножек, болталась на них, хлябала при ходьбе. Закончив мыть княжне ноги, Гюрица выплеснула использованную воду за окно и встала в ожидании новых приказов, робко теребя краешек передника.       — Ступай. На сегодня всё, — отпустила её Любослава, доставая из своего дорожного мешка ночную сорочку.       — Как прикажешь, госпожа, — поклонилась девушка и выскользнула за дверь.       Утром Гюрица пришла вновь — истопить остывшую за ночь печь, помочь госпоже облачиться, принести ей новой воды для умывания. При этом девушка покашливала и поёживалась от озноба.       — Ты захворала? — вскинула на неё внимательно-пристальный взгляд княжна.       — Ничего, госпожа, не жалуюсь, — ответила та скромно. И опять кашлянула пару раз, прикрываясь кулачком.       — Ну-ка, иди сюда. — Любослава пощупала её лоб, нахмурилась: тот был горячим. — Э, нет, так не пойдёт, голубушка. Не жалуется она... А сама огнём горит! Ещё не хватало тебе расхвораться...       Она достала из своего мешка плотно закупоренный кувшинчик с целебным снадобьем, который дала ей с собой на всякий случай заботливая матушка Здерада. Средство это помогало от множества хворей и представляло собой масло с растворённой в нём сложносоставной — на все случаи жизни — волшбой Чернавы Евтихиевны; хоть и берегла княжну рубашка, но матушкина забота всегда отличалась некоторой избыточностью.       — Подыми одёжку, грудь тебе смажу, — велела княжна. — Средство целительное всё как рукой снимет.       Девушка, залившись розовым румянцем, развязала передник и задрала рубашку. Княжна, видя её смущение, постаралась не придавать нанесению целебного снадобья слишком уж двусмысленный оттенок — несколькими быстрыми движениями размазала масло по груди, потом велела Гюрице повернуться, сама задрала ей рубашку сзади и смазала грудную клетку со стороны спины. Конечно, она не могла мельком не оценить девичьи прелести: Гюрица была тоненькой и изящной, даже хрупкой, у неё проступали рёбра и позвонки, но попка — округлая и очаровательная. Соски — маленькие и бледно-розовые, а юные упругие груди как раз полностью уместились бы в раскрытые пятерни Любославы... Впрочем, княжна не позволила себе ничего лишнего. Лапать девушку она не стала, лишь сдержанно нанесла целебное масло. Переливчато мерцая колдовскими искорками, снадобье впитывалось в кожу.       — Всё, опускай рубашку, — сказала она. — Не вздумай мне тут хворать. Поняла?       Прозвучало это как строгий приказ, но в сочетании с целебным средством и заботливым взглядом воспринималось немного иначе.       — Поняла... Благодарю тебя, госпожа, — поклонилась Гюрица, торопливо приводя свою одежду в порядок и всё ещё очаровательно пламенея щеками.       — Горло тоже давай-ка тебе смажем. — Подняв голову девушки за подбородок, княжна втёрла немного средства и в её шею.       Наконец сосуд был закупорен и убран на место, а в воздухе витал лёгкий и горьковато-травяной, лекарственный запах целительного средства.       — И ещё... — Любослава порылась в своём мешке и достала пуховые носки матушкиной работы — пёстрой бело-серой вязки, с белыми полосочками по верхнему краю. Они были довольно длинными и доходили до середины голени. — Вот, надень, чтоб ножки не зябли.       Носки были просто чудесные, пушистенькие, наполненные матушкиной любовью и заботой в каждой своей петельке... Родительница вручила их Любославе с поцелуем и дорожным напутствием, а в глазах у неё, как всегда, мерцала тревога. Княжна тогда матушку нежно расцеловала и пообещала беречь себя. Может, и чуть-чуть жаль ей было отдавать эту пушистую прелесть едва знакомой девчонке, но озябших босых ножек в нелепой старой обуви не по размеру ей было жаль гораздо больше.       — Ой, госпожа, зачем же?! — начала было отказываться Гюрица. — Я не посмею взять...       Любослава нахмурилась.       — Бери, раз дают, — сказала она строго. — Погоди, на босу ногу не надевай. — Она достала из своих запасов пару льняных портянок, протянула девушке. — Держи. Заодно и обувка твоя так сильно болтаться не будет.       Гюрица, потрясённая щедростью княжны, кланялась и бормотала слова благодарности. Госпожа казалась замкнутой, суровой и неласковой, голос у неё был холодный и стальной, а глаза колюче мерцали, как острия клинков, но эта забота пробивалась наружу, как скупые и тонкие солнечные лучики сквозь полог туч. Лицо княжны не отражало никаких чувств и казалось высеченным из камня, но протянувшей пушистые носки рукой как будто совсем иная, тёплая и живая сила управляла. Под взглядом Любославы девушка опять смутилась и застыла: что-то в этих пронзительно-льдистых, светлых очах было от хищной птицы с горделивым размахом могучих крыльев.       — Что ты каменеешь передо мной? — спросила княжна. — Страшная я?       Гюрица мотнула головой.       — Нет, госпожа... Ты... добрая очень, — пролепетала она чуть слышно. И добавила, с улыбкой погладив мягкий пух носков: — Хорошенькие какие, тёпленькие... У меня таких никогда не было.       — Носи на здоровье, — сказала Любослава с едва тронувшей уголки её рта усмешкой. — Это матушка моя вязала мне в дорогу. На мою-то ногу в самый раз, а тебе великоваты будут... Поэтому поверх обмоток их надевай. И плотнее сядут, и от ног пачкаться не будут.       Дел и забот у княжны было по горло, в покои свои она приходила только спать, поэтому виделась с Гюрицей лишь рано утром и поздно вечером. Опочивальня содержалась девушкой в образцовом порядке, княжну всегда ждала подогретая вода для омовения и взбитая чистая постель. В баню она ходила раз в седмицу, где основательно парилась и тщательно мылась, до скрипа оттирая кожу мочалкой, а ежедневную чистоту тела поддерживала ополаскиванием из ушата. Гюрица была услужлива и расторопна, лишней болтовнёй княжне не докучала, службу свою исполняла толково, умело и быстро. Снадобье, к слову, помогло сразу, кашлять она перестала в тот же день, а подаренные княжной пуховые носки носила с благодарностью.       — Тепло ножкам? — спросила Любослава.       Девушка вскинула на неё сияющие, как ясный день, глазищи и улыбнулась с очаровательными ямочками на щеках.       — Ой, госпожа, ещё как тепло! Благодарю тебя за доброту твою.       Улыбка озарила её и без того миленькое личико, сделав его ещё краше, и под сердцем у княжны что-то мягко и сладко ёкнуло. Она удивилась: оказывается, в опустошённой, дотла выжженной груди ещё теплилось что-то живое. Княжна невольно залюбовалась девушкой; такое прелестное чудо каждое утро и каждый вечер хлопотало возле неё, а она и не замечала... Вернее, глазами-то видела, но старалась не принимать близко к сердцу, после разрыва с Милорадой висевшему в её груди мёртвым угольком — как ей самой казалось, уже неспособным на какие-либо чувства. Её душа тоже угасла и остыла, и она позволила холодному воину завладеть собой полностью: губы закаменели в неподвижной, неулыбчивой суровости, в глазах мерцала зимняя пустыня, а в голосе перезванивались льдинки. Её сдержанное, глубоко запрятанное горе от расставания оставило свой след на её лице, которое осунулось и побледнело, глаза частенько были красными от бессонницы, а брови застыли в неизгладимой замкнутой угрюмости. Говорила Любослава мало, сухо и только по делу, и даже хмельное почти не развязывало ей язык. От полной трезвости она отошла и стала пить снова, но весьма умеренно.       Снова её прямой пронзительный взгляд вогнал Гюрицу в смущение, и та потупилась, а потом мило стрельнула ресницами... И опять взор девушки испуганной пташкой юркнул в сторонку, спрятавшись под двумя пушистыми щёточками, которые отбрасывали на щёки лучистые тени.       За этими играми в гляделки незаметно закончилась осень, настала зима, а вместе с зимой пришли трескучие морозы. Основное строительство в городе шло в более тёплое время года, но и зимой работы хватало, а у Любославы настала пора составления подробных отчётов для князя. Черновики этих отчётов она набрасывала ещё ранее на листах берёсты, коих у неё скопились целые стопки; теперь она принялась за придание сему труду законченного вида, диктуя чистовик писарю, который выводил строчки на листах тонко выделанной телячьей кожи — пергамента.       Также княжна собственноручно занималась изготовлением обстоятельного, подробного и предельно выверенного чертежа города, на котором отображался каждый дом, каждая улица, каждая постройка. Один чертёж она собиралась увезти домой, князю, а также обещала сделать его точный двойник и оставить в самом Брезине: в городе не оказалось учёных мастеров, способных выполнить столь искусную и сложную работу на таком высоком уровне, это занятие требовало немалых умений и особых познаний. Во время своей учёбы, будучи жадной не только до ратного дела, но и до наук, княжна питала большой интерес к искусству составления карт, и сейчас ей это весьма пригодилось. Как известно, ни военное дело, ни управление землями без карт не обходится, поэтому это искусство считалось жизненно важным и даже обязательным для изучения княжескими особами.       Одним студёным вечером Любослава, собираясь лечь в постель, вдруг обнаружила торчащую из-под пышного пухового одеяла русую девичью головку и изумлённо замерла.       — Гюрица! Чудо ты глазастое! Ты что делаешь в моей постели, а? — спросила она, сдвинув брови.       Бездонно-синие очи с пушистыми ресницами взглянули на неё сперва прямо, а потом потупились; тонкие пальчики теребили край одеяла, которым девушка была укрыта по самый подбородок.       — Зима нынче, в хоромах холодно, — ответила она тихо и стыдливо, как бы извиняясь. — И постель твоя холодная, госпожа. Вот я её и грею для тебя.       — Не припоминаю, чтобы это входило в твои обязанности. — Любослава села на лавку, с усилием стянула один высокий сапог, размотала шерстяную портянку. — Сама додумалась или кто-то подсказал?       — Сама, госпожа, — ответила девушка и порозовела.       Княжна разулась окончательно, держа ноги на медвежьей шкуре, а не на холодном полу. Её, как обычно, ждали два ушата подогретой воды: один — с добавкой щёлока для мытья, второй — с чистой для ополаскивания. Она обтёрла влажной льняной тканью грудь, пах, подмышки и шею, а также череп, покрытый чуть заметной золотой щетинкой.       — И как же сия светлая мысль пришла в твою милую головку? — с усмешкой спросила Любослава.       В последнюю очередь она ополоснула ноги и обсушила полотенцем, а девушка, трепеща ресницами, пролепетала:       — Ты очень хорошая и добрая, Любослава Владилична. И мне захотелось, чтобы ты легла в тёплую постель, а не в холодную.       — Заботливая какая, — усмехнулась княжна. — Что ж, благодарю тебя, голубушка.       Она хотела откинуть одеяло, но Гюрица натянула его на себя.       — Ой, госпожа, тихонько... Не раскрывай постельку — в опочивальне холодно, а я голенькая...       «Однако!» — подумала княжна, выгнув бровь. Её руки, взявшиеся было за приготовленную ночную сорочку, замешкались: надевать, не надевать? Суровый здравый смысл вкупе со сдержанностью призывали прикрыть тело, а шальная, горячо ёкающая пониже пояса мыслишка нашёптывала, что в постель к юной голенькой прелестнице следовало ложиться также в своём естественном, природном виде — то есть, безо всяких покровов. Гюрица тем временем проворно сдвинулась со своего нагретого места, уступая его хозяйке постели. Ночная сорочка всё-таки осталась свёрнутой на лавке, и Любослава, стараясь не поднимать одеяло высоко и не выпускать тепло, заботливо накопленное Гюрицей, нырнула в пуховое нутро своего княжеского ложа.       — Молодец, хорошо нагрела, — сказала она с усмешкой. — Уютнее стало.       Девушка зябко ёжилась в комочек на другой, не прогретой стороне постели, и Любославе стало её жалко.       — Эй, грелка с глазами! Двигайся ко мне, что ли, — позвала она. — А то попка твоя озябла уже, как я погляжу. Стужа нынче лютая, постель и впрямь — как сугроб. Печки топятся вроде, да без толку, всё равно зябко. Дров, видать, жалеют истопники...       — Можно, госпожа? — на всякий случай переспросила Гюрица.       — Можно, можно. Иди сюда. — Княжна протянула под одеялом руку и поймала девушку за умилительно хрупкое запястье. — Иди, не бойся.       Гюрица придвинулась, и Любослава поймала её гибкое, тоненькое тело в объятия. Локоточки остренькие, рёбрышки узенькие, грудь трогательно мягкая, невинная...       — Ой! — пискнула девушка, когда ладонь Любославы скользнула по её бедру и обхватила полушарие небольшой, но хорошенькой и кругленькой попки.       — Ну что, чудо моё, дострелялась глазками? Попалась, лапушка. — Княжна смотрела на неё пристально, пронзительно, без улыбки.       Та задрожала приоткрытыми губками, и Любослава погладила их подушечкой большого пальца.       — Не бойся, — шепнула она. — Прижмись ко мне покрепче. А то несправедливо выходит: для меня постель согрела, а сама зябнешь. Позволь мне тебя отблагодарить и согреть в ответ.       — Ой-ой-ой, — запищала Гюрица: княжна чуть раздвинула ей бёдра и просунула между ними своё.       — Тихо, тихо, пташка... Всё, попалась, не отпущу. Как постель мне греть — так ты смелая, а как меня саму обогреть — так сразу «ой»! — Любослава скользнула ладонью девушке на поясницу, нащупала трогательные парные ямочки, пощекотала дыханием дрожащие губы. — Какая же ты маленькая... Тростиночка, а не девица. И ручки такие тоненькие! Ледяные опять...       Она выудила из-под одеяла руку девушки, окутала её согревающим дыханием и поцеловала в изящное, совсем детское запястье.       — Ой, госпожа, я боюсь, — прошептала Гюрица, зажмурившись.       — Чего ты боишься, голубка? — Любослава пощекотала её носик своим.       — Тебя, — дохнул ей в губы дрожащий ответ.       Княжна подгребла девушку к себе, обняла крепче — без намёка на насилие или грубость, очень ласково и нежно. Совсем не хотелось пугать и обижать эту хрупкую синеглазую прелесть — вроде и бесстыдно-смелую, а с другой стороны — робкую.       — Ты меня всегда боялась или только теперь? — усмехнулась она даже не губами, а прищуром ресниц.       — Я боюсь, когда ты смотришь, госпожа, — прошептала Гюрица. — Глаза у тебя... такие!       — Какие? — Любослава пощекотала губами её ресницы, чмокнула в брови и кончик носика.       — Как мечи острые! Насквозь сердечко пронзают... — Гюрица приоткрыла один глаз, но тут же опять зажмурилась.       — Думаешь, если будешь глазки жмурить, твоей попке меньше достанется, м-м? — хмыкнула княжна, скользя ладонью ниже поясницы и сжимая раскрытой пятернёй соблазнительную округлость.       — Ой, — опять пискнула девушка. И призналась: — Я рук твоих не боюсь, госпожа, я только взора твоего боюсь. А на попе глаз нет, ей не страшно...       У Любославы вырвался смешок — впервые за долгое время. Давненько её горло и грудь не испытывали этих ощущений — будто упругий озорной комочек внутри прыгал... Холодный воин не смеялся, только хмыкал порой, но тут просто не удержался. Впрочем, в сочетании с ледяной пустыней взгляда улыбка превращалась в жутковатый оскал, и Гюрица, выхватив это зрелище на миг открывшимися глазами, ойкнула и опять зажмурилась.       — Ну, коли попка смелая, а глазки у тебя трусишки, мы и без них обойдёмся, — сказала Любослава и пощекотала девушку под одеялом.       — Ой, госпожа, я щекотки боюсь! — Гюрица дёрнулась, но из объятий княжны ей было не выбраться.       — Так, понятненько всё с тобой! — с коварным озорством прищурилась Любослава. — Ну, раз такое дело — щекоткой я сейчас тебя и пытать буду, глазастик маленький. А ну-ка, сознавайся, зачем в постель ко мне залезла? Греть-то можно и одетой, но ты же с голой попой полезла! Отвечай! Живо!       Гюрица от этого «допроса с пристрастием» извивалась змейкой, повизгивала и хихикала.       — Ай, ай... Ой... Госпожа, не надо, я всё скажу! — пищала она, задыхаясь.       Любослава перестала щекотать и крепко её обняла, поймала за подбородок.       — Глазки открой и на меня смотри, — велела она. — И говори.       Гюрица открыла глаза. В них и робость дрожала, и пробивался из глубины какой-то особенный огонёчек, от которого сердце княжны тронула задумчивая, как хмурый осенний день, нежность.       — Я когда тебя в первый раз увидела, госпожа, то сперва за мужчину приняла и испугалась, — призналась девушка, взволнованно дыша. — Мужчин-то я боюсь ужасно... А потом смотрела на тебя, смотрела и насмотреться не могла... Но только тайком, когда ты не видишь... Уж больно очи у тебя пронзительные да грозные! Их-то я боюсь, а рук — нет... Вот и хотелось мне, госпожа, чтобы руки твои... ну... того-этого...       — Потрогали тебя за твоё самое смелое место? — хмыкнула княжна. И нахмурилась, посерьёзнев и обняв Гюрицу крепче: — А отчего мужчин боишься? Тебя кто-то обидел?       — Ещё нет, но хотят... Пристают, — прошептала Гюрица. И всхлипнула: — Защити меня, госпожа, прошу тебя...       — Ладно, разберёмся с твоими обидчиками. — Любослава ласково скользнула пальцами по нежной щёчке девушки, откинула прядку волос с лица. — Но чтобы попросить у меня защиты, не обязательно было лезть ко мне в постель. Можно было и просто так обратиться.       — Я... Я не ради защиты... Вернее, не только ради неё, — пролепетала Гюрица, и её маленькая ладошка легла на сильное плечо княжны. — Ты... такая!       — Какая? — усмехнулась Любослава.       — Необыкновенная, — защекотал ей губы тёплый шёпот.       В следующий миг губки девушки коснулись рта княжны, призывно приоткрытые и мягкие, ласкающие трепетно-взволнованным дыханием — словно неожиданный искренний подарок, отвергнуть который было бы жестоким зверством. И Любослава не смогла его отвергнуть — осторожно и нежно окутала влажным теплом своих губ.       Этот «лакомый кусочек» был очень сладким, хотя и явно неопытным. Княжна быстро научила его всему необходимому, и вскоре Гюрица целовалась с самозабвенным упоением. Любослава в глубине сердца не могла не признать: что-то в этой девушке было от Милорады, хотя и не очень явное, отдалённое. А главным её отличием была невинность, которую она хотела отдать княжне с трогательной готовностью и доверчивостью.       — Ты точно этого хочешь, милая? — Любослава кончиками пальцев играла пушистой прядкой волос Гюрицы, заправляя её за маленькое розовое ушко.       Девушка от волнения ничего не могла выговорить и только отчаянно закивала. Княжна поймала её подбородок и снова окутала губки мягкостью трепетно щекочущего поцелуя. Она окружила, заворожила Гюрицу долгими и бережными, пухово-нежными ласками, чтобы подготовить её и расслабить; она основательно ублажила её ртом, и признаком того, что всё идёт как надо, стали чувственные вздохи и блаженные стоны девушки.       — Вот сейчас будет, да? — прошептала та, ощутив пальцы княжны.       — Да, милая. Не бойся... — Любослава накрыла её губки поцелуем.       Внутрь она скользнула очень бережно и нежно, одним пальцем. Встретив небольшое сопротивление, продолжила проникновение, но разрыва не произошло, тонкая преграда лишь упруго обхватила палец. Глаза девушки были широко распахнуты, губы приоткрыты, она взволнованно дышала, а сердечко загнанно колотилось под рёбрами. Княжна, успокоительно шепча ей нежные слова, добавила второй палец и вошла увереннее, но по-прежнему не забывала о бережности. Преграда разорвалась, тёплая влага окутала пальцы, а Гюрица вздрогнула и ахнула.       — Вот так, моя сладкая, — шепнула Любослава, целуя её. — Вот и всё...       Её пальцы просто оставались внутри, ничего не делая и давая девушке привыкнуть и успокоиться. У Гюрицы покатились слёзы по щекам, и княжна осушала их поцелуями. Несколько мгновений девушка глубоко и прерывисто дышала, а потом двинула бёдрами, как бы стремясь насадиться на пальцы, и эта её решительная готовность к продолжению умилила княжну. Она окутала её губки тягучей нежностью и возобновила движения у неё внутри, овладевая ею уже до конца. Завершение ознаменовалось чередой судорожных выдохов Гюрицы и обморочным трепетом её ресниц. Дав ей немного опомниться и перевести дух, княжна взяла её ручку и направила в себя, подсказывая, как лучше доставлять ей удовольствие. Гюрица с непривычки оробела и застеснялась, поэтому приходилось управлять её рукой и помогать ей. Получив свою долю наслаждения, княжна оплела девушку ласковыми объятиями и поцеловала. Эти остренькие локоточки её умиляли просто до щемящей нежности — до чего же тоненькое, милое чудо, прелесть прелестная...       — Я теперь твоя, госпожа? — шёпотом спросила Гюрица.       — А сама как думаешь? — Любослава пощекотала ей ушко носом, вдыхая запах её волос: тоже травами пахло, но какими-то другими, более горьковатыми.       — Твоя, — решила Гюрица. — Если ты ещё не хочешь спать, госпожа, поцелуй меня ещё... Очень сладко ты целуешь...       — Какой может быть сон, когда рядом такое чудо? — чувственно мурлыкнула княжна.       Она окутала «лакомый кусочек» всей нежностью, на которую только была способна. Язычок девушки робко щекотал в ответ, а лёгонькие и трепетные, как крылышки маленькой пташки, руки обнимали и гладили плечи, спину и затылок княжны.       — Ты не прогонишь меня, Любослава Владилична? — прошептала Гюрица чуть слышно. — Позволишь остаться?       — Да какое теперь «прогонишь»... Ты же замёрзнешь, глазастик. — Любослава пощекотала дыханием её ресницы, поцеловала в глаза, в брови. — Спи, маленький, спи.       Ощущать на себе робкий обхват её тоненьких и лёгких, хрупких рук было сладко до невыносимо нежной щекотки в сердце. «Это она попалась в мои объятия? Или я угодила в её ловушку?» — лениво ползла по границе сна и яви угасающая мысль. Впрочем... Если это и коварство, то до невозможности милое и обезоруживающе прелестное. Будь что будет... Княжна сонно поцеловала эти трогательно льнувшие, доверчивые губки, зарылась носом в пушистые волосы девушки и закрыла глаза.       Под утро в спальне стало совсем холодно, и княжна, выскользнув из постели и накинув на плечи шубу, принялась разводить огонь в печке. Слуг она не стала для этого звать: ни к чему чужим глазам было видеть спящую на её ложе девушку. Гюрица спала сладко, уютно нахохлившись воробушком в нагретой теплом их тел постели, и сердце Любославы озарилось грустноватой нежностью — ощущать его живым в своей груди уже само по себе было чудом. От вчерашнего «подарка» её пальцы всё ещё были в засохшей крови, и княжна вымыла их давно остывшей водой, что стояла на лавке в ушате, из которого она ополаскивалась перед сном.       Печка разгорелась, но босые ноги замёрзли на холодном полу. Обуваться в свои подкованные сапоги княжна не спешила, чтобы стуком каблуков не будить девушку, поэтому надела штаны и обмотала ноги шерстяными портянками. Как пригодились бы сейчас матушкины пуховые носочки! Но ничего не поделаешь — подарила так подарила, этой синеокой бедняжке они нужнее. Княжна — закалённый воин, стойкий и привычный к тяготам и неудобствам, а этот глазастик — нежная хрупкая девочка, ещё замёрзнет и захворает опять... Облачилась Любослава и в рубашку, а потом снова накинула шубу в ожидании, пока опочивальня нагреется от печки. Было ещё совсем темно, и на столике с зеркалом мерцал масляный светоч, да янтарные отблески из печной топки озаряли спальню.       «Что же мне теперь делать с тобой, милая девчоночка? — думала Любослава, греясь у печки и время от времени оборачиваясь на спящую Гюрицу. — Ты доверилась мне, отдалась, подарила себя... Как же я теперь тебя брошу, чудесную такую?»       Гюрица просила защиты — что ж, княжне нетрудно было её предоставить, оградив от чьих бы то ни было домогательств. Девушка сама напросилась к ней в наложницы и, судя по всему, сделала это не без удовольствия и не без выгоды для себя. Видно, уж лучше залезть в постель к молодой привлекательной госпоже, чем уступить под натиском грубых приставаний кого-нибудь из слуг-мужчин... Тем более, что среди здешней мужской челяди никого ни особо молодого, ни уж тем более привлекательного княжна не заметила.       Подкидывая поленья в печь, княжна бесшумно прохаживалась по спальне в портянках и шубе на плечах. Хотелось есть, а до первой трапезы было ещё далеко, и она бросила в рот пару орешков из своих запасов. Гюрица сонно застонала, и челюсти Любославы замерли, перестав хрустеть... Неужели разбудила? Нет, девушка немного поворочалась под одеялом и продолжила спать. Уютненько, мягонько и тепло было её хорошенькой попке на хозяйской перине да под пуховым хозяйским одеялом... Хорошо устроилась эта милая хитрая попка! Ну а почему бы ей и не устроиться, коли госпожа — добрая, заботливая и к девичьей красе весьма впечатлительная? Княжна чуть приметно усмехнулась прищуром ресниц. Сердиться на эту глазастую прелесть? Да с чего бы? Она сама-то ведь тоже в убытке не осталась, проведя приятную ночь с прекрасной девушкой в своих объятиях... Любослава и ещё от одной такой ночки не отказалась бы. Или нескольких.       Спальня достаточно нагрелась, чтобы можно было сбросить шубу, что княжна и сделала, а новых поленьев в огонь больше не подкидывала. Занимался холодный зимний рассвет, и в опочивальне стало светлее; сев с зеркалом и колдовским лезвием у окна, княжна придала своей голове гладкость и блеск. Она как раз проверяла ладонью, не осталось ли где-то пропущенного щетинистого местечка, когда Гюрица зевнула, потянулась и села в постели. Выскользнув из-под одеяла, девушка проворно оделась и начала застилать ложе. Заметив, что печь уже протоплена, она пробормотала:       — Ой... То-то я чувствую, что тепло в опочивальне-то... Госпожа, а кто печку истопил?       — Я, — отозвалась княжна, задумчиво любуясь её ладной и стройной, гибкой фигуркой. — Не стала тебя будить, очень уж ты спала сладко.       Особенную умилённую нежность у неё вызывал вид ног девушки в пуховых матушкиных носочках: теперь не мёрзли они. Что ж, вот и славно. Нет, не жаль, что отдала их ей: её бедным зябнущим ножкам они и впрямь нужнее.       — Ох, Любослава Владилична, зачем же! Надо было разбудить, — смутилась Гюрица. — Это ведь моя работа — прислуживать тебе... А я разоспалась нынче что-то, засоня этакая!       — Ничего, моя милая. Поспала — и хорошо, сил больше будет для дневных трудов, — мягко ответила княжна.       Застилая ложе, девушка заметила пятнышки крови на простыне и нахмурилась.       — Госпожа... Прости, я тебе постель испачкала. Я отстираю!       — Да ничего страшного, голубка, — успокоила Любослава.       Гюрица захлопотала: сняла испачканную простыню, достала из сундука чистую и застелила ею ложе, потом расправила одеяло и набросила вышитый покров, взбила подушки и сложила их горкой, накинула тонкое шёлковое покрывало и на них. Потом она, приоткрыв окно, выплеснула воду из ушата, а далее, взяв тряпку, принялась протирать всюду пыль, но княжна отвлекла её от утренней уборки:       — Поди-ка сюда, хлопотунья.       Поймав Гюрицу и усадив к себе на колени, она не отказала себе в удовольствии немного потискать её и пощекотать губами её шейку. Девушка хихикала и шаловливо отворачивалась, но Любослава таки настигла её губки. Озорство и вертлявость у той как рукой сняло: попалась губками в поцелуй — и сразу притихла, сомлела, приласкалась юрким, как ящерка, язычком, княжну за шею обнимала, увлечённо причмокивая и жмурясь от удовольствия, плутовка этакая... Любослава даже разгорячилась слегка, что было перед полным хлопот и разъездов днём весьма некстати: все мысли будут не о деле, а об этой хитренькой и милой попке... А также о глазках, губках и обо всём остальном.       — Ну всё, лапушка, слезай, — легонько похлопав девушку по бедру, сказала княжна.       Встав, она наконец обула сапоги, а Гюрица подала ей кафтан. Любослава затянула кушак, привлекла девушку в объятия и ласково прильнула к трепетным мягким губкам, всё ещё горячим и влажным от недавних поцелуев.       — Пора мне, дела зовут, — сказала она, поймав её подбородок и скользнув пальцами по щёчке. — Покажи только, кто там тебе проходу не даёт, чтобы я с этими мерзавцами могла разобраться.       Прелестной горничной домогались двое истопников — слуг, ведавших печным отоплением усадьбы. Обоих сластолюбцев княжна угостила зуботычинами и пригрозила высечь кнутом не только за приставание, а даже за малейший словесный намёк на него.       — Хоть одна жалоба от Гюрицы на вас поступит — велю кнутами шкуру с ваших спин спустить, — пообещала она.       День выдался очень хлопотный, княжна много времени провела в разъездах верхом по морозной погоде, вместо полноценного обеда съела на ходу только кусок хлеба с вяленым мясом. Какие уж там глазки-губки — не околеть бы от лютой стужи! Поужинала она уже как следует, а когда вошла к себе в опочивальню, опять увидела русоволосую девичью головку, видневшуюся из-под одеяла. Сперва она приняла её за Гюрицу, но, приблизившись, поняла, что это не она, а очень похожая на неё девушка — тоже очаровательная, большеглазая и тоненькая.       — Ещё одна грелка глазастая! А ты ещё кто такая? — удивилась Любослава.       — Я Бегуша, младшая сестрица Гюрицы, — тоненько пропищала синеглазая «грелка». — Я тут помощницей главной стряпухи тружусь, кушанья готовлю... Пальцы у меня ловкие и зрение острое, косточки из рыбы я умею искусно выбирать все-все до единой, так что стряпня пирогов рыбных без меня не обходится. Прошу тебя, госпожа, не прогоняй меня! Ко мне тоже истопники пристают...       — Так. — Княжна, не ожидавшая такого поворота дела, упёрла руки в бока, прошлась из стороны в сторону. — У вас тут что, истопники ко всей женской челяди пристают? Они у вас что, такие блудодеи?       — Ой, госпожа хорошая, и не спрашивай! — вытаращив глаза, взмахнула руками девушка. — Такие кобели, такие похотливцы, такие потаскуны — спасу от них бабам нету никакого! Ни одной юбки мимо не пропустят! Топчут всё, что шевелится! Они даже к ключнице тётке Бобылихе под подол лезли! Один её за титьки хватал, а второй... энто, стало быть, туды... и лез.       — Ключница, ключница, — пыталась припомнить княжна. — Это такая толстая тётенька лет за пятьдесят, горбатая, с грудями до колен, волосами на подбородке и бородавкой на носу?       — Она, она, — закивала Бегуша. — Да им всё равно, кого топтать... Неважно, толстая или худая, старая или молодая, с бородавками или без — лишь бы юбка!       — Так, постой-постой! — застыла княжна, ошарашенная неприятной догадкой. — Ты хочешь сказать, что вот ЭТО вот... с грудями... — Любослава изобразила руками очертания чего-то длинного и обвислого, — следующая придёт ко мне постель греть и на приставания истопников жаловаться?!       — Не-е-ет, что ты, госпожа, — смущённо ковыряя пальчиком одеяло, ответила девушка. — Тётка Бобылиха — она же того... в летах уже. И одинокая... А поэтому была не против. Она жаловаться не придёт, она даже довольная осталась.       — Тьфу, — брезгливо поморщилась Любослава. — Избавь меня от этих подробностей вашего местного... блудодейства! Послушай, голубушка... Ну, хочешь, я велю этим кобелям-истопникам кнута всыпать? Знаешь, как кнут хорошо воспитывать умеет? Вмиг про своё кобельство забудут, с исхлёстанными спинами-то!       — Госпожа, не прогоняй меня! — заплакала Бегуша. — Мы с сестрицей сиротки с детства... Чудом сумели попасть в эти хоромы... Работа тут хорошая, в тепле живём и в сытости. Но так славно нам жилось, только покуда этих двух петухов-топтунов на работу не приняли! Житья от них нету никакого! Всех баб в страхе держат!       — Да высечь их кнутами, бабников этих, и всего-то дел! — воскликнула Любослава. И, легонько погладив девушку по голым хрупким плечикам, добавила: — Иди к себе, голубушка. Иди баиньки... Мне тоже отдыхать пора, день сегодня тяжёлый был.       Но девушка заладила свою песню под названием «госпожа, не прогоняй», и у Любославы при виде столь очаровательного создания, проливающего горькие безутешные слёзы, даже чувство вины внутри ворохнулось — как будто это она её до такого горя довела.       — Милая, ну всё, всё... Будет тебе, не плачь, — время от времени приговаривала она, задумчиво совершая своё вечернее омовение подогретой водой из ушата.       Она-то ждала Гюрицу, к которой успела уже привыкнуть и привязаться, а тут — новая незнакомая девушка, хоть и похожая на уже почти родную синеглазку. И, видимо, тоже плутовка ещё та... Княжна, конечно, считала себя изрядной ценительницей девичьей красы, но не до такой степени, чтобы, как эти истопники, «топтать» всё, что шевелится.       А Бегуша тем временем рыдать-то рыдала, а на княжну бросала весьма многозначительные и выразительные взоры.       — Госпожа, — проговорила она сквозь горестные всхлипы, — ты очень... очень... сильная...       «Плутовка отменная, — про себя решила княжна. — Обе они — два сапога пара!»       — Угу, — промычала она, промокая кожу полотенцем. — А ты очень красивая, голубушка. Я это заметила и оценила. Но сегодня я хочу отдохнуть после тяжёлого дня, так что лучше иди к себе. Ступай, ступай, золотце... Спатенькать пора.       — Госпожа... Любославушка Владилична! Ну, пожалуйста, ну, можно я буду спатенькать тут? — в новом приступе рыданий взмолилась Бегуша, складывая ладошки. — Я боюсь у себя... Вдруг эти топтуны придут ночью...       Любослава в раздумьях прошлась по опочивальне, поглаживая голову ладонями. Кто ж его знает? Может, и говорила девушка правду, и её тоже требовалось оградить от домогательств. Любослава вздохнула:       — Ох... Ну, что с тобой делать? Ладно, оставайся. Двигайся, чего разлеглась?       Бегуша, спохватившись, освободила нагретое место и перебралась на соседнее, холодное. Любослава, надев сорочку, залезла под одеяло, задула масляный светоч, улеглась и повернулась к девушке спиной.       Но недолго она пролежала в тишине и темноте, слегка рассеиваемой лишь лунным лучом, падавшим в окно. Вскоре на её плечо забралась очень маленькая, лёгонькая и заискивающая, но очень холодная ручка с крошечными пальчиками — и впрямь в самый раз для мелкой работы по извлечению косточек из рыбы.       — Госпожа, — послышался шёпот. — Я смерть как озябла... Тут-то постель холоднющая... Зуб на зуб не попадает! Можно к тебе чуточку поближе лечь?       Пальчики, лежавшие у неё на плече, были и впрямь ледяные, а что творилось с голенькой попкой — и представить страшно. Инеем, наверно, покрылась... И не только попка, но и влажное местечко по соседству. Хоть попка и хитрая, плутовская, но морозить всё это нежное девичье «хозяйство» в выстуженной постели-сугробе было бесчеловечно, и княжна, издав усталый вздох, разрешила:       — Ладно, двигайся ко мне.       Бегуша живенько придвинулась, но к спине Любославы прильнуть не осмеливалась, только устроилась рядышком, щекоча дыханием шею. Вроде бы тихо лежала, но какая-то едва уловимая возня от неё чувствовалась: то ли одеяло она теребила, то ли косу свою. У Любославы будто за спиной мышка маленькая копошилась. И носишком своим мышиным тыкалась, щекотала.       — Госпожа, — опять послышался шёпот, а холодный носик опять в плечо — тык!       — Ну, что? — отозвалась княжна не очень-то ласково.       — Любославушка Владилична, хорошая моя, добрая госпожа... У меня ТАМ всё замёрзло... — И холодная мышиная лапка легла княжне на лопатку.       — Брр, — вздрогнула та. — Хватит меня ручонками своими ледяными лапать и носом в меня тыкаться! И как, позволь спросить, я должна тебя ТАМ согреть?       Приблизив губы, девушка зашептала:       — Мне сестрица говорила... Она сказывала, что ты, госпожа, умеешь там ротиком своим... э-э, так щекотно и сладко целовать — мигом всё согревается!       — Так! — Княжна возмущённо приподнялась на локте, обернулась через плечо. — И что эта негодница глазастая ещё тебе наболтала?!       — Всё, — прошептала Бегуша, а сама ресничками в лунном свете — хлоп-хлоп! И так ласково, заискивающе поглаживала Любославу по плечу. — Она мне всё-всё-всё про тебя сказывала. И про сердечко твоё золотое да доброе, и про заботу твою щедрую! А я рассказами сестричкиными заслушивалась, а сама о тебе днями и ночами напролёт думала-мечтала! Особенно... ночами. Ты уж не серчай, госпожа, но сказывала сестрица и про то, как ты ротиком промеж ножек целовала, и как её пальчиками тудыть... Ну... того... из девушки женщиной сделала. А я сказала ей, что тоже так хочу... И попросила, чтоб она мне на один вечерочек место уступила около тебя, госпожа прекрасная... Она не хотела уступать, еле уговорила я её, пришлось подарками задабривать! Серёжки у меня были прехорошенькие, из орлеца-камня, который подобно утренней заре сияет... А ещё ожерелье жёлтенькое, красивенькое... Каждая бусинка — одна к одной, как капли медовые! А ещё накосники ей свои отдала бисерные... Оба... Всё, что было у меня красивого, отдала я сестрице! Ограбила она меня, начисто ограбила, всё содрала! — И девушка издала жалобный и тонкий, мышиный хнык.       — Вот же... негодница маленькая! — Княжна рассерженно засопела, уткнулась головой в подушку; мысль о том, что ночь в её опочивальне оказалась Гюрицей продана за женские побрякушки, царапнула её изнутри занозой — мелкой, как песчинка, но от этого не менее неприятной. — Нет, и не проси. С тобой я это делать не стану. Греться — грейся, но о большем и не мечтай. — И пробормотала, закатывая глаза: — Хвала богам, что ключницу эти петушиные кобели уже ублажили! Её домогательств я бы не вынесла...       Бегуша начала плакать — тихонько, жалобно.       — Ну, что опять? — спросила княжна через плечо.       — Любославушка Владилична, миленькая... Я такой удивительной госпожи, как ты, никогда не видела... Краса твоя — просто неописуемая... И сильная ты... Хоть бы разочек в жизни в объятиях твоих побывать! И всё! Больше можно ничего не желать...       Это очаровательное создание обливало княжне плечо слезами, а само потихоньку придвигалось всё ближе, прижималось своим тоненьким нагим телом. Ощутив спиной щекотку шаловливых сосков, Любослава невольно ахнула, а пониже пупка властно зажглось беспокойное, требовательное пламя. В самом деле — какого лешего?! Она была свободна, страницу жизни с Милорадой перевернула, и если двум очаровательным девушкам захотелось её соблазнить — ну так что ж, убудет от неё, что ли?.. Девушки — красивые, она — одинокая. Чего ж тут думать, раз дают — надо брать. Бегуша уже вся истекла горючими слезами у неё на плече, и это следовало прекратить. Заставлять юную обнажённую красавицу ТАК умолять об объятиях было просто свинством, и княжна развернулась к ней лицом.       — Вы с сестрицей — две маленькие сладострастницы, — прошептала она. — Верёвки из меня красотой своей вьёте... Ну, что ты хочешь? Как тебя приласкать?       — Мне — всё то же, что и сестрице, — взволнованно задышала Бегуша.       — Ты тоже — краса нетронутая? — Бегуша закивала в темноте, и княжна, стащив с себя сорочку, бросила её на пол и раскрыла навстречу девушке объятия. — Ну, иди сюда, цветочек мой невинный... Хочешь, чтобы я сорвала тебя? Что ж, изволь, милая.       Если с Гюрицей Любослава была очень осторожной и нежной, то с этой настойчивой шалуньей позволила себе предаться ласкам погорячее, с озорством. Она страстно искусала девушку, отшлёпала её ищущую приключений попку, а потом как следует согрела ртом всё, что у неё «озябло». Когда же дошёл черёд до «сделать из девушки женщину», увлечённая озорной страстью княжна немного не рассчитала свой пламенный натиск, и получилось больно. В Гюрице она чувствовала некоторую робость и девичий страх перед «первым разом», поэтому подошла к делу очень щадящим, бережным образом, а Бегуша сама нахально лезла на рожон — вот и огребла. Получила всё, на что напрашивалась, и даже больше. Но если старшая сестра внутри была более крепкой и упругой, то у Бегуши там всё оказалось очень нежное и чувствительное, не переносящее грубоватого или неосторожного обращения. Княжна тут же от всей души раскаялась и попыталась загладить свою вину мягкой окутывающей лаской, бессчётным множеством нежных слов и жарких поцелуев, и девушка понемногу успокоилась, доверчиво прильнув к ней.       — Моё ж ты солнышко маленькое, — шептала Любослава, оплетая поцелуйным узором шею, ушки и щёчки Бегуши. — Моя пташка хрупкая... Девочка сладкая...       Бегуша под этим потоком нежности растаяла и сомлела, расслабленно растеклась в руках княжны, и та больше не посмела пугать её грубоватой страстью и чрезмерным напором. Она баюкала её в объятиях, щекоча легчайшим теплом дыхания и оплетая тонким кружевом проникновенно-ласковых прикосновений.       Бегуша сонно засопела, а княжна, слушая её дыхание у себя на плече, думала: «Ну и чем ты, Любослав Батькович, лучше этих кобелиных петухов? Или петушиных кобелей... Ты-то, выходит, тоже — топтун ещё тот...» — И она наградила себя ещё более крепким словечком, обозначающим неутомимого любовника. Её соблазняют — а она и рада поддаться соблазну... И всё-таки она была благодарна истопникам за то, что они взяли на себя ключницу. Женщину, чьи груди можно было завязать узлом, княжна даже представить боялась в качестве «грелки» в своей постели.       И если бы парочка этих сластолюбцев были какими-то несусветными богатырями! Так ведь нет — плюгавенькие мужички, невысокие, щуплые и совершенно невзрачные. Княжна к ним позже пригляделась — нет, ничто в их наружности не выдавало их незаурядных мужских качеств. Да уж, внешность обманчива...       Ночь с Бегушей оказалась тоже весьма приятной, следующим утром Любослава пробудилась в благостном расположении духа и на хорошеньких сестриц-плутовок за их выходку не сердилась. Она решила великодушно простить Гюрице её торговлю местом в постели госпожи, но не отказала себе в некотором удовольствии слегка попугать девушку. Княжна напустила на себя суровый вид, когда та явилась утром исполнять свои обязанности.       Улыбка сбежала с лица Гюрицы, а охапка дров с громким стуком вывалилась у неё из рук, едва она встретилась глазами с Любославой.       — Ну что, красавица, продала меня своей сестрице за серёжки с ожерельем? Значит, во столько ты оценила ночь со мной? — проговорила княжна с леденящей сталью в голосе и убийственно-морозными искорками во взгляде.       Гюрица вся обмерла, затрепетала ресницами, у неё затряслись руки, а её прекрасные очи наполнились сверкающей хрустальной влагой. Упав на колени, она взмолилась:       — Прости меня, Любославушка Владилична, прости, миленькая! Я не хотела, клянусь, не хотела! Эта дрянная Бегуша так упрашивала, так уговаривала, банным листом пристала — уступи да уступи один вечерочек! И серёжки да ожерелье она сама мне всучила, я брать не хотела! Молю, не гневайся, госпожа моя родненькая, миленькая, для меня твой гнев смерти подобен! Не выдержит моё сердечко и разорвётся, коли ты рассердишься и меня от себя прогонишь...       — Так сильно не хотела ожерелье брать, что прямо сразу и надела? — усмехнулась княжна, подцепив пальцем жёлтые бусы на её шее — те самые «капли медовые».       Трясущимися губами Гюрица пролепетала:       — Ну, не пропадать же добру... Что ж оно без толку-то лежать будет? Носить надо, коли есть...       Любослава, заблестев великолепным белозубым оскалом и глазами-клинками, издала холодно-раскатистый смешок — жёсткий, с перезвоном беспощадных льдинок. Гюрица затряслась осиновым листочком.       — Что ж, лапушка моя, ты сама себе медвежью услугу оказала, — проговорила княжна, поймав её за подбородок. — Продала ты меня «на вечерочек», да только не учла, что сестрица твоя ведь может мне и понравиться! — И приказала, похлопав себя по колену: — Встань! Иди ко мне.       Гюрица, сверкая катящимися по щекам слезинками, повиновалась. Княжна обняла её, крепко прижала к себе одной рукой, а второй властно скользнула ей под подол, гладя стройное бедро. Её глаза всё ещё мерцали жёстко и льдисто, а губы обдавали щёчку девушки бархатистым, чувственным полушёпотом:       — Боюсь, милая, что одним вечерочком для твоей сестрицы дело не кончится. Будет греть мне постель и дальше.       Гюрица вскинула брови скорбным домиком:       — Госпожа, а как же я?.. Неужто прогонишь?!       — Ну почему же? И от тебя не откажусь, моя хорошая. — Княжна вжалась в её щёчку крепким поцелуем, чмокнула вторую, пощекотала губами подбородок, а потом накрыла ими её жалобно дрожащий ротик, окутала его властной лаской. — Обе моими будете, красавицы.       Колючие ледышки в её глазах растаяли и превратились в лукаво-нежные искорки, она прижала к себе девушку крепко и ласково, со смешком щекоча поцелуями её шею. Руки у Гюрицы всё ещё подрагивали, но обняли княжну за плечи посмелее.       — Ты не сердишься, моя миленькая Любославушка Владилична? — спросила она с заискивающей надеждой.       — Ты шутишь? Вместо одной сладкой красавицы — сразу две! — засмеялась княжна. — Тут не сердиться, тут радоваться надо! — Она опять завладела губками Гюрицы, нежно поцеловала. — М-м, сладкая...       Подхватив девушку на руки, она принялась её кружить. Гюрица сперва заойкала, запищала, а потом зазвенела серебристым смешком, обнимая княжну за плечи и играя её косицей. Вдоволь накружившись с ней по опочивальне, Любослава дурашливо бросила её на измятое после ночи ложе, а Гюрица сразу изогнулась изящной кошечкой, соблазнительно выставив в сторону княжны попку. Та не отказала себе в удовольствии этому соблазну поддаться и нежно шлёпнула её.       — Всё, некогда мне баловаться, голубка, собираться надо. Дела ждут.       Две прелестные сестрицы стали чередоваться в постели Любославы, по очереди согревая её. Они всё-таки ревновали княжну друг к другу и спорили между собой, чей черёд делить с ней ложе. Дабы пресечь споры и ссоры, Любослава однажды взяла да и позвала к себе обеих одновременно... Ну, что тут сказать? Прелюбопытнейший вышел опыт!.. Ей хватило и страсти, и выносливости, и изобретательности, чтобы обе сестрицы не остались недовольными, хотя те поначалу препирались в постели и даже чуть не поцапались. Княжна их утихомирила и разрешила любые сладостные шалости без границ, но как только у девушек намечались очередные раздоры и соперничество между собой, она вразумляла их воспитательными шлепками по попкам.       — Красавицы! А ну, не ссорьтесь! Меня на вас обеих хватит.       Так с тех пор и пошло: Любослава проводила ночь то с двумя сестрицами сразу, то по очереди — смотря по настроению. Это было увлекательно, сладко и остро, она наслаждалась как их сходством, так и различиями. У Бегуши были настолько крошечные, совсем детские пальчики, что сердце Любославы таяло от умиления, и она покрывала их самыми нежными и трепетными поцелуями, боясь сжать покрепче. Всякий раз, вкушая рыбный пирог, она вспоминала об этих ловких и искусных тоненьких пальчиках, которые позаботились о том, чтобы рыба елась легко и удобно.       А Бегуша, оставаясь с княжной наедине, нередко хныкала и жаловалась, что госпожа только Гюрицу любит, а её к себе на ложе берёт для разнообразия; Любослава смеялась и ласково заверяла, что обе сестрицы ей очень даже нравятся. Да, каждая — по-своему, но не так, чтобы одну любить, а другой пренебрегать. Она старалась дарить обеим очаровательным плутовкам своё внимание поровну, хотя если уж совсем честно признаться, то к Гюрице княжна и впрямь относилась нежнее, та была ей почему-то ближе и роднее. Но внешне это различие никак не выражалось, Любослава была ласковой с обеими синеглазками. И всё-таки Бегуша нашла, чем Любослава её сестрицу выделяла:       — Её ты на коленочки к себе сажаешь, а меня ни разу не посадила...       — Моё ж ты золотце, — растроганно мурлыкнула ей на ушко княжна. И пообещала: — Исправим сию несправедливость, моя голубка, непременно исправим.       В то же утро, последовавшее за ночью страстного свидания, она точной и неумолимой хваткой большого хищника поймала Бегушу и усадила к себе на колени. Попавшись в её сильные руки, девушка пискнула и засмеялась, а потом устроилась верхом, призывно раздвинув ноги и прижимаясь к княжне пушистым треугольничком курчавых волос. Её подол задрался бесстыдно-высоко, чем княжна вовсю и пользовалась, лаская ладонями уже оба бедра синеглазой красавицы и об её попке тоже не забывая. Обвив руками плечи Любославы, Бегуша прильнула к её губам, и некоторое время в опочивальне слышалось только потрескивание огня в печи и звуки влажных, страстных поцелуев.       Когда в дверь постучала Гюрица, пришедшая исполнять свою утреннюю работу, Бегуша даже не подумала слезть с колен княжны — даже бровью не повела, всё ласкалась и целовалась.       — Заходи, лапушка! — позвала Любослава, ненадолго освободившись из настойчивого плена её губ.       Гюрица вошла с ведром воды и вязанкой дров и застыла на месте. Непродолжительные утренние мгновения, когда княжна ласкала её у себя на коленях перед своим отбытием по делам, создавали между ними особенную тёплую близость, которой наслаждались они обе... И что же? Бегуша нагло украла и присвоила это исключительное право Гюрицы себе, ёрзая верхом на Любославе и бесстыже задрав свой подол чуть ли не выше пупа. Гюрица обычно сидела на коленях княжны скромненько, бочком, почти целомудренно сомкнув бёдра, госпожу за плечи обнимала и целовалась с ней очень трепетно и нежно, а Бегуша... Эта потаскушка умудрилась всё так опошлить, так испохабить! Раздвинула свои бессовестные ноги шире некуда, давалка похотливая, и делала у княжны на коленях такие движения... словом, если бы госпожа была Любославом Владиличем, и у неё там торчал стоячий щекотунчик, они бы с Бегушей... того-этого. Вот этим самым и занимались бы. И бессовестная задница Бегушина этак вольготно, удобненько расселась на коленях у госпожи, а «передницей» своей эта шлёндра в княжну так и впечаталась, будто сожрать её ниже пояса пыталась передним местом своим ненасытным... Тьфу!       Гюрица сверкнула глазами и стиснула зубы, но промолчала и принялась за свою работу: подбросила в печку дров, поставила горшок с водой к огню, а потом стала приводить в порядок измятую постель. Движения её были дёргаными, нервными. Она не произносила ни слова, но, судя по тому, как раздувались ноздри её хорошенького носика, как громко она брякнула на пол дрова и почти швырнула ведро (даже вода выплеснулась через край), она была в ярости. В сторону княжны с сестрой она старалась не смотреть, но когда всё-таки бросила сверкающий негодованием взгляд, Любослава ей подмигнула.       И это коротенькое, озорное движение века стало искрой, от которой вспыхнул пожар. Гюрица схватила сестру за косу и закричала:       — А ну, слезай, потаскуха! Пошла вон, шалава! Это моё место!       Княжна-то полагала, что она, одаривая обеих девушек одинаковыми нежностями и распределяя между ними свою ласку поровну, делает благое дело во имя мира, дружбы и всеобщей справедливости... А оказалось — вон оно что!.. Не хотели синеглазки быть равными, каждая хотела быть особенной. Вот и поди пойми эту загадочную девичью душу!       Пришлось Любославе разнимать своих красавиц. Это оказалось не так-то просто: девушки шипели и царапались, сцепившись, как разъярённые кошки. В итоге княжна выставила Бегушу за дверь, придав ей ускорение напутственным шлепком по заду, а Гюрицу зажала под мышкой. Та всё ещё лягалась ногами и махала руками, и пришлось её обездвижить в крепких объятиях.       — А ну, успокойся! — вынуждена была рявкнуть Любослава, до сего мгновения ещё ни разу всерьёз не повышавшая голоса ни на одну из синеглазок.       Девушка перестала барахтаться и затихла, и княжна её отпустила. И напрасно: пожар её буйства тут же вспыхнул с новой силой — Гюрица распотрошила только что прибранную постель и принялась швыряться в княжну подушками.       — Как ты могла, госпожа?! Как ты могла пустить эту шалаву к себе на колени?! — кричала она, а сама яростно и самозабвенно колошматила Любославу подушкой — самой большой, с кисточками на концах.       Гюрица, конечно, забылась: где ж это было видано, чтобы служанка позволяла себе столь неслыханную непочтительность к госпоже? Чувства чувствами, но своё место следовало знать. Впрочем, Любослава сама этому попустительствовала, сама донельзя разбаловала синеглазых сестриц добротой, лаской и вседозволенностью, вот они и распоясались. Но как ни была княжна рассержена, ударить девушку в ответ она никогда себе не позволила бы. Она поставила потерявшую берега Гюрицу на место по-другому: схватила её на руки, швырнула на растерзанную постель и придавила её собой. Та билась и извивалась, но Любослава раздвинула ей ноги и легла между ними, а её руки надёжно прижала к постели за запястья.       — Ты что себе позволяешь? — прорычала она. — С ума сошла? Ты кто такая, чтобы на меня руку подымать?!       Гюрица опомнилась и осознала, что натворила. Из её глаз хлынули слёзы, она затряслась.       — Ой-ой-ой, — плаксиво заскулила она. — Любославушка Владилична, миленькая, прости меня... Прости, у меня в голове помутилось! Как увидела я, что эта оторва у тебя на коленочках вытворяет... Как она похабит наши с тобой посиделочки по утрам... Не стерпела душенька моя! Разум затмился... Прошу тебя, не прогоняй меня от себя... Прикажи меня выпороть — только не гони!       Княжна, ощущая под собой рыдающие колыхания груди Гюрицы, рассерженно сопела возле её уха и всё ещё крепко прижимала её к ложу. Ни за что она не отдала бы приказа калечить спинку этой хрупкой синеглазой девочки поркой — девочки, на чьи озябшие ножки она надела связанные матушкой носочки и чей кашель лечила целебным маслом с волшбой Чернавы Евтихиевны. Нужно быть жестоким зверем, чтобы отдать приказ истязать милую синеглазку, подарившую ей свою невинность и попросившую у неё защиты... Как ни была княжна разъярена, вреда этой девочке она не причинила бы никогда. Но наказать Гюрицу следовало, и она её наказала.       Перевернув девушку на живот, она отшлёпала её очень сильно, очень больно — очаровательная попка с ямочками на пояснице вся покраснела от столь немилосердного воспитательного воздействия. Гюрица тоненько скулила и пищала, а княжна с каждым шлепком приговаривала:       — Получай... Получай, плутовка хитропопая! Будешь знать, как на госпожу замахиваться!       У неё самой уж рука заболела, и она остановилась, чтобы чуть перевести дух. Пальцы нечаянно скользнули в ложбинку между стыдливо разрумянившихся ягодиц и вдруг попали в такое горячее, а главное — влажное местечко, что нутро у княжны аж задымилось от вспыхнувшего желания. Эта синеглазая негодница лежала, плакала и пищала под шлепками, а сама вся истекала соками...       — Ах, ты... такая-сякая! — вырвалось у княжны. — Ну, держись, сама напросилась!       Рывком перевернув Гюрицу на спину, она набросилась на неё. Судя по тому, как жадно раскрылись колени девушки ей навстречу, с какой неистовой готовностью её бёдра впустили княжну в свой обхват, с какой цепкой вьюнковой силой обвились её руки, с какой страстью пальчики впились в спину Любославы — этого плутовка и добивалась... Княжна зарычала от взрывающей мозг смеси негодования, злости и... умиления от безграничных возможностей коварной синеглазки в искусстве хитропопости. Неужели они простирались настолько далеко, неужели оплели княжну такой затейливой сетью, что она стала послушной игрушкой в этих нежных, хрупких, очаровательных и ласковых руках? И радостно, с разбегу вляпывалась во все хитро расставленные ловушки?       Соитие было коротким и яростным, но обжигающе-пламенным. Княжна рухнула на постель, тяжело дыша, а Гюрица томно промурлыкала сквозь глубокие вдохи:       — Любославушка Владилична... Когда ты добрая, ты любишь очень ласково, горячо и сладко... А когда сердитая — вдесятеро горячей и слаще!       Княжна, приподнявшись на локте, нависла над нею и любовалась этой бездонной синевой очей, щекочущими сердце пушистыми щёточками ресниц, очаровательным изгибом ласкового ротика. Погладив приоткрытые губки Гюрицы подушечкой большого пальца, она проговорила:       — По краю ходишь, милая... Ох, по краю! Не боишься, что заиграешься и разозлишь меня однажды не на шутку? И я твою попку хитренькую уже не отшлёпаю, а и впрямь отхлестать розгами прикажу?       Пальчик Гюрицы легонько надавил на кончик носа Любославы, скользнул по её черепу.       — Нет, не боюсь. Ты добрая, госпожа. Ты меня не обидишь.       У княжны вырвался вздох. Сила и власть этой девушки была в её хрупкости и беззащитности. Ну, невозможно, просто невозможно было всерьёз обрушиваться с губительной злостью на это синеглазое чудо, доверчиво к ней прильнувшее, одетое в матушкины носочки... На эти глазки — чистые озёра с невинными пушистыми ресничками, на трогательные тоненькие запястья, на милый носик, на эти манящие губки. Вместо того чтобы рассердиться, княжна к этим губкам склонилась и нежно поцеловала.       — Верёвки из меня вьёшь, хитрюга маленькая, — покачала она головой. — Просто верёвки.       Весьма насыщенной выдалась эта поездка для княжны. В её спальне кипели бурные страсти, а в городе её каждый день ждали целые горы непростой работы, зачастую довольно нервной и напряжённой: князь поручил ей особенно внимательно следить за тем, чтобы выделенные из казны на восстановление города средства шли куда следует, а не оседали в карманах не в меру предприимчивых и вороватых местных ловкачей. Всеслав Владилич дал младшей сестре всю полноту власти и полномочия действовать от его княжеского имени, его именем творить суд, казнить и миловать. Княжна в душе недоумевала: неужели могли найтись столь бессовестные и нечистые на руку подлецы, способные наложить алчную лапу на деньги, предназначенные для поднятия города из послевоенных руин и пепелища, для возвращения людей к благополучной жизни? Уж в таких-то обстоятельствах мошенничать и набивать карман, обогащаясь на людском горе — втройне преступно! Увы, чистосердечной и благородной вере Любославы в людскую порядочность суждено было разбиться о грязную действительность. Она убедилась: мерзавцы есть всегда и везде, в любых обстоятельствах. Здесь казнокрады тоже обнаружились — в количестве троих голубчиков. Принадлежали они к кругу доверенных приближённых градоправителя; их поймали и вину полностью доказали, а вот был ли сам посадник лично впутан в преступные дела, при расследовании выявить не удалось.       Руководство к действию князь дал Любославе простое, краткое и жёсткое: «Верных и усердных награждай, подлому ворью руби головы». Из досок сколотили грубый помост для казни, на который возвели раздетых по пояс преступников с исхлёстанными спинами. Как в таких случаях водится, собралась целая толпа зевак, а чтоб люд не напирал и не лез куда не следует, помост был оцеплен воинами.       — Вы не у князя Всеслава Владилича украли, подлецы! — произнесла княжна, чеканя каждое слово, как хлёсткую пощёчину. — Вы у народа, разорённого и обездоленного войной, украли! Что же это получается, голубчики? Добрым людям — война, а вам, поганцам — мать родна?!       Приговорённые тряслись и молили о пощаде, а посадник был бледен и покусывал губы.       — Да как вы смеете помилования просить? — гневно прогремела Любослава. — Я всю вашу подноготную знаю, стервецы! Вы не воевали и кровь за родную землю не проливали, отсиделись за стенами крепости, трусы, душонки заячьи! Мало того что город от врага не защищали, так теперь свой же народ обокрасть захотели?! Да вы сами — хуже врагов! Никакой вам пощады и помилования! — И княжна холодно кивнула палачу: — Руби, братец.       Палач дело чётко знал: три преступника — три удара топора, три упавших с плеч головы. Никаких загвоздок, осечек и промахов не случилось. Каждый следующий приговорённый становился коленями в лужу крови от предыдущего казнённого, что усиливало его предсмертный ужас.       От каждого удара топора градоначальник содрогался всем телом и закрывал глаза. Любослава внимательно за ним наблюдала, а когда всё было кончено, подошла к нему и спросила негромко, пронзая его зимней бездной недоброго взгляда:       — Что это ты, почтенный Веремил Губиславич, так побледнел, сам не свой стоишь? Радоваться надобно, что злодеев изобличили и правосудию предали!       — Я... Я и радуюсь, Любослава Владилична, — пробормотал посадник, еле шевеля посеревшими от дурноты губами.       Он попытался растянуть их в улыбке, да не вышло — тряслись, не слушались, как чужие.       — Да что-то маловато радости на твоём лице, — холодно усмехнулась княжна. — А пойдём-ка со мной, голубчик мой.       — Куд-куда, Любослава Владилична? — заикнулся посадник.       — А ты не кудахтай, любезный, шагай-ка лучше, — сказала княжна.       Крепко взяв посадника под локоть, она повела его на помост. Тот споткнулся на ступеньках, но она его поддержала:       — Осторожно, Веремил Губиславич... Шагай, шагай смелее. Сюда становись.       Поставив посадника около плахи, Любослава точным подсекающим ударом по ногам заставила его рухнуть на колени прямо в лужу крови казнённых. Одной рукой придавив его голову щекой к плахе, вторую она протянула к палачу:       — Одолжи-ка свой топор ненадолго, братец.       Тот отдал княжне орудие казни, и она, ухватив его поудобнее за рукоять, приложила лезвие к вспотевшей шее посадника. Обагрённая кровью холодная сталь коснулась его кожи, и он затрясся, в горле у него заклокотало, а глаза выпучились, остекленелые от ужаса. Склонившись к его уху, Любослава отчеканила негромко — так, чтобы слышно было только ему:       — Вышел сухим из воды — и радуешься, собака? Нет, голубчик, не бывает так, чтобы слуги в дерьме измазались, а их начальник остался чист, как первый снег, и цветочками благоухал! Он-то как раз и есть главарь всей шайки, только не пойманный! Да, любезный Веремил Губиславич, у тебя тоже рыльце в пушку, просто ты следы ловко замёл хвостом своим лисьим. Ты ж одного с ними поля ягода — из вора кроен, из плута шит, мошенником подбит... Ты просто свою долю сворованного взять не успел, когда людей твоих повязали. Что ж, радуйся, что выкрутился, подлец, но ходи теперь с оглядкой! За каждым шагом твоим будут следить и князю докладывать! — Княжна убрала топор и отпустила стальную хватку, которой прижимала посадника к плахе, похлопала его по плечу. — Ну, дыши, дыши, покуда живой!       Тот весь трясся, на мертвенно-бледной щеке отпечатался алый след, колени и полы его богатой, расшитой золотыми узорами одежды тоже были выпачканы кровью. От него резко несло мочой, и княжна поморщилась, отодвигаясь от жёлтой лужи, которая расползалась под посадником. Она обвела притихшую толпу колюче мерцающим взглядом глаз-клинков и с холодным смешком сказала:       — Не бойтесь, люди добрые! Не пугайтесь. Я над градоначальником вашим немножко пошутила.       В первом ряду она вдруг увидела Гюрицу — та стояла бледная, с широко распахнутыми глазами и посеревшими губами. До сих пор девушка видела только «домашнюю» Любославу — ласковую, заботливую, нежную и страстную, добродушно-снисходительную и всё прощающую, а сейчас ей открылась совсем другая княжна — суровая, облачённая в стальную броню своих служебных дел. Да к тому же, сегодня ещё и не самая мирная служба у Любославы выдалась, пришлось правосудие вершить и головы преступникам рубить... Их взгляды встретились: исполненный ужаса — Гюрицы, жёсткий — Любославы. Заметив, что всё ещё сжимает в руке окровавленный топор, княжна вернула его палачу, стремительно-упругой поступью спустилась с помоста и направилась к девушке. Остановившись перед ней с сурово сдвинутыми бровями, она спросила:       — Ты что тут делаешь?       Может, и хотела бы она помягче произнести это, но сейчас её голосом владел холодный воин, а сквозь его броню не так-то просто было пробиться сердцу. Веки Гюрицы затрепетали, глаза обморочно закатились, и княжна, бросившись к ней, еле успела подхватить её на руки. Шагая с обмякшей, бесчувственно отяжелевшей девушкой в объятиях к своему коню, Любослава несла под бронёй воина пронзительную печаль сердца-искорки: испугалась... Неужели и с ней будет так же, как с Милорадой? Княжна временно передала Гюрицу одному из воинов, а сев в седло, взяла её на руки и держала почти на весу, в то время как воин вёл её коня под уздцы. Ехать было недалеко. Брови Любославы сурово сдвинулись, а в очертаниях жёстко сжатых губ проступала горечь.       Гюрица очнулась, только когда княжна опустила её на свою постель в опочивальне и брызнула ей в лицо холодной водой.       — Ну и зачем ты пошла на казнь смотреть? — Отжав тряпицу, Любослава положила её девушке на лоб и присела рядом, глядя пристально и серьёзно, но уже без жутковатого морозного блеска. — Тебя кто с работы вообще отпустил?       — Я, госпожа, вольно везде гуляю, — слабо шевеля бледными губами, чуть слышно пробормотала Гюрица. — Никто меня на привязи не держит. Куда хочу, туда и хожу...       — Ну и на кой ляд, вольная ты моя, тебе это кровавое зрелище понадобилось? — Княжна с невесёлой усмешкой скользнула тыльной стороной пальцев по её щекам и подбородку.       — Просто... Посмотреть хотела... — Девушка сглотнула, во рту у неё явно сушило, и Любослава напоила её водой из кружки. — Госпожа, а зачем ты посаднику к шее топор приставила?       — Потому что он вор, — жёстко отчеканила княжна с леденящей сталью в голосе. — Только не пойманный. — И усмехнулась, двинув бровью: — Говоришь, я тебе больше нравлюсь сердитой? Этим людям тоже по-доброму жить не нравилось, им больше нравилось по-плохому. И они меня очень, очень рассердили... Понравилось тебе, милая, как я сержусь? По-плохому лучше, чем по-доброму?       Гюрица не ответила, только опять ресницами затрепетала, снова сглотнула. Её лицо плаксиво скривилось, и она тихо всхлипнула:       — Я чужого не брала, госпожа... Я не воровка... Не казни меня, пожалуйста!       — Ну, коли не воровка — не казню, — хмыкнула Любослава. Склонившись к девушке, она шепнула ей в губы: — Сегодня вечером одна приходи, без сестрицы. Обниму тебя крепко-крепко, сладкая моя...       Гюрица мелко закивала, и Любослава прильнула к её губам. Её глаза были невесёлыми и пристально-пронзительными, но поцелуй — очень нежным. От прикосновения к плечу девушка поёжилась, и в сердце княжны ёкнула старая рана... Милорада ёжилась так же. Сдвинув брови, Любослава закрыла глаза, а когда снова их открыла, в них мерцала горечь. Опираясь о постель одной рукой и нависнув над Гюрицей, второй она легонько погладила щёчки девушки, нежно поймала подбородок.       — Разница между ними и тобой в том, что они — матёрые, прожжённые воры и казнокрады, которым наплевать на обездоленных войной людей и разрушенный город, им лишь бы кошельки свои набить, — проговорила она. — А ты — тоненькая и маленькая, беззащитная девочка, на которую у меня не поднимется рука, потому что я таких, как ты, защищала, сражаясь с кангелами. Когда я была на войне, дома меня ждала сестрица Годунка и мои рыбки — Добруня и Заринка... И ещё одна девушка, которая сейчас, увы, больше не со мной. Но, хотя мы с ней и не вместе, я не раздумывая снова встану на её защиту, если она будет в опасности. Все они — такие же хрупкие девочки, как ты. Я не могу обижать тех, кого защищаю. Не бойся меня, милая... Я тебя не трону. Только не злоупотребляй моей добротой, хорошо? Я этого не люблю.       И её палец ласково прижал кончик носа Гюрицы.       На следующий день градоначальник, всё ещё бледный, осунувшийся, с тёмными тенями под глазами, сам явился к княжне. С чинным поклоном он протянул ей грамоту.       — «Прошение об отставке», — прочла Любослава заголовок вслух. И холодно усмехнулась уголком губ: — Ух ты! Это что же такое, Веремил Губиславич? Как это понимать?       Под её взглядом посадника поразило заикание.       — Пэ-э.. п... п-покорнейше прошу освободить меня от дэ... дэ.. должности, Любослава Владилична, — спотыкаясь, проговорил он глухо и скорбно.       — А что так? — вскинула бровь княжна, мерцая морозными искорками в зрачках.       — Я, уважаемая Любослава Владилична, на службе государевой от великого усердия надорвался, здоровья вконец не стало, — ответил градоначальник, глядя исподлобья. — Служил верой-правдой князю Всеславу Владиличу, не жалея себя... Вот оно, родимое, и пошатнулось. То печень барахлит, то головные боли страшные и бессонница по три дня кряду, то сердечко пошаливает...       — Сердечко, значит, — хмыкнула княжна, читая прошение. Дочитав, она обмакнула перо в чернила и написала на свободном пространстве листка: «Прошение удовлетворено. Отставку приняла княжна Любослава Владилична от имени князя Всеслава Владилича Черноозёрского». Поставив свою подпись и протягивая грамоту градоначальнику рукой с мерцающими перстнями, сказала: — Со здоровьем не шутят, здоровье беречь надо, голубчик. Ступай.       — Благодарю, госпожа, — сказал посадник и подрагивающей рукой взял своё прошение.       Ещё раз поклонившись, он понурой, шаркающей поступью удалился, а княжна, проводив его холодным взглядом, велела подавать обед.       Всё заканчивается, подошла пора и княжне покидать Брезин. Сёстры-синеглазки плакали, просили взять их с собой, твердили, что боятся истопников-кобелей; однако за пару седмиц до своего отбытия Любослава неожиданно выяснила, что девушки всё это придумали, никто к ним на самом деле не приставал, а истопники оказались вполне безобидными ребятами. Правду ей открыла ключница — та самая тётенька с грудями до колен, которую они якобы тоже сделали жертвой своей ненасытной любвеобильности. Княжна, конечно, догадывалась, что прелестные синеокие сестрицы — плутовки, но чтобы настолько!.. Зачем им понадобилось такое выдумывать? Наверно, чтобы разжалобить княжну, разбудить в ней стремление к защите и покровительству, ведь ничто так не сближает спасителя и жертву, как грозящая жертве опасность. Однако их враньё привело к тому, что Любослава и зуботычинами истопников угостила почём зря, и наказать их кнутом грозилась понапрасну. А те и рта в своё оправдание не открыли, бедолаги безответные... Видать, думали, что грозная госпожа их даже слушать не станет.       Открывшаяся правда охладила отношение княжны к девушкам, хотя из своей постели она их и не прогнала. Но у неё пропала нежность к ним, пропала улыбка и игривость, пропало искреннее удовольствие от созерцания их очаровательной синеокой красоты. Сестрицы просто перестали для неё существовать как люди и личности, от них осталось только их постельное назначение, которым можно было воспользоваться, чтобы неплохо провести ночь. Но даже в любовных утехах княжна стала с ними несколько жёстче. Конечно, она не обходилась с ними грубо, не причиняла боль, вовсе нет; просто, как и в случае с Милорадой, что-то угасло, ушло, какой-то оттенок вкуса растаял, остыло живое и искреннее человеческое тепло, затихла некая струнка, и всё стало как-то пошло, мелко и низменно... И дёшево, как «медовые капельки» бус Гюрицы. Обеих девушек Любослава, к слову, успела одарить украшениями подороже, купив их у заехавшего в Брезин торговца, да и прочие знаки благосклонности им от неё щедро перепадали. В их жизни было мало простых человеческих удовольствий, и княжна старалась их порадовать богатыми яствами со своего стола, кубком-другим превосходно выдержанного вишнёвого мёда; девушки могли понежиться в её постели с утра подольше, а не бросаться сразу на работу, получали и подарки — сапожки, полушубочки, хорошенькие меховые шапочки, ленточки для кос и очелья на лоб. «За хорошую службу и труды неустанные», — так звучало пояснение причины этой щедрости.       Конечно, это не осталось незамеченным, прочие слуги девушкам люто завидовали, особенно этим грешила женская часть челяди. Как так? Трудились не покладая рук и не разгибая спин все, а в любимицах у княжны — только эти две девчонки?!.. Какая такая у них «служба неустанная» могла быть, скажите на милость? Подушки взбивать да кости из рыбы таскать?! И за это им — шубки да сапожки? Несправедливо!.. Впрочем, в том, что девушки ночевали в спальне у госпожи, ничего предосудительного никто и не мог заподозрить, напротив, это считалось знаком особого расположения и милости: своих любимых и наиболее близких прислужниц госпожа могла оставлять при своей особе на ночь, дабы те могли оказывать ей услуги незамедлительно, без зова. Спали такие ближние служанки, конечно, не в хозяйской постели, а либо на лавке, подстелив тюфяк для мягкости, либо на полу, либо на полатях, если таковые в спальне имелись; впрочем, кто ж за закрытыми-то дверями видит, где именно ночуют девушки?       У Любославы при её серьёзной служебной занятости не было времени, чтобы вникать во все хитросплетения козней, происков и бабьих дрязг, которые бурлили среди прислуги, однако пару раз ей всё-таки пришлось вступаться за девушек и наказывать их обидчиц, которые чересчур распоясались. К примеру, одна из кухонных работниц злонамеренно ошпарила Бегуше руку крутым кипятком. Как выяснилось, изначальный её замысел был куда более жестоким: целилась она девушке в лицо, но Бегуша сумела уклониться, и пострадала у неё только рука. Княжне для её лечения опять пригодилось целебное снадобье, которым её снабдила в дорогу заботливая матушка. Ожог у Бегуши быстро и бесследно зажил, а вот завистливая стряпуха-злопыхательница получила наказание розгами по приказу княжны. Потом её и из стряпух разжаловали, перевели в прачки.       Да, призрак расставания с Милорадой осенней тенью закрадывался в сердечное отчуждение княжны от синеглазок после обнаружения их лживости... Зябкой мглой отдаления повеяло Любославе в грудь, поблёкли тёплые краски, а искренность увяла цветком под мертвящим дыханием мороза. Ложь холодным ядом вливалась в кровь и убивала нежность. Княжна всё ждала и надеялась, что девушки хотя бы сами скажут правду, но так и не дождалась.       Впрочем, размах несчастья здесь был не так велик, ибо на мелководье негде разыграться настоящей буре, способной топить любовные корабли с разрушительными и страшными, опустошающими душу последствиями. Если Милораду княжна любила, и разрыв с нею оставил её сердце тяжело искалеченным, то здесь она испытала всего лишь досадное разочарование. Неприятное, конечно, но не смертельное. Перед отъездом она сказала синеглазкам:       — Я знаю, голубушки, что вы меня обманули — никто вас не домогался, а на истопников вы возвели напраслину. И из-за вашего наговора я дала двум ни в чём не повинным мужикам в морду, да ещё и чуть не велела их кнутами наказать. — И, переведя суровый взгляд на Гюрицу, Любослава добавила: — Вот это и есть злоупотребление добротой, моя хорошая. Я просила тебя этого не делать, но ты, похоже, так ничего и не поняла.       Девушки упали ей в ноги и взмолились, обнимая колени княжны:       — Прости, прости нас, миленькая, добрая Любославушка Владилична! Да, твоя правда: набрехали мы немножко про тех истопников... Набрехали, сознаёмся! Но мы же не сильно наврали, совсем чуточку сочинили! Ты же их не наказала! Обошлось ведь! А что в морду им дала — так и что ж? Они только покладистей стали и глаз на нас поднять не смели! Да даже если бы и наказала безвинно, это бы им только на пользу пошло, острастка была бы им хорошая! Чтоб даже помыслить ни о чём этаком не могли!       Хрустальные слёзы в их прекрасных очах уже не задевали душевных струнок княжны, а от их бесстыдного «так и что ж?» её верхняя губа дрогнула в холодном презрении. Глаза её мерцали непреклонной сталью.       — Ваше «совсем чуточку сочинили» на судебном языке называется «оговор», голубушки, — отчеканила она негромко, с ледяной отчётливостью. — Это вам к сведению, милые мои. Раньше надо было и в обмане сознаваться, и прощенья просить. Коли бы сами признались и от души раскаялись — я бы вас, может, и простила. Но вы до последнего молчали. Да и теперь, как я погляжу, о своём поступке не сожалеете... И наказание для невинных людей просто так, для острастки, считаете делом полезным. Нет, милочки, мне с вами не по пути. Не бойтесь, вас я наказывать не стану, ничего вам не сделаю, все мои подарки тоже остаются вам. Я не мщу девочкам и не воюю с ними... Даже если они бессовестные обманщицы.       — Любославушка Владилична... Родненькая!       Новый всплеск горестных рыданий не тронул сердце княжны. Она отступила на шаг, высвободила полы кафтана из плена цепляющихся рук:       — Прощайте, красавицы. Наигрались мной — и будет с вас.       — Госпожа, прости нас! Не покидай, не оставляй нас тут одних! — рыдали девушки. — Как мы тут без тебя останемся?! В этом змеюшнике... среди баб завистливых?!       — А это, лапушки, уже не моя забота, — с перезвоном суровых, беспощадных льдинок в голосе ответила Любослава. — Ничего, выкрутитесь... Хитрости вам не занимать!       Домой княжна приехала усталой и угрюмой. Работа по восстановлению Брезина была омрачена расследованием хищения казённых средств и казнью алчных подлецов, покусившихся на святое — на деньги, предназначенные для пострадавших от войны людей. Жаль, самый главный мерзавец отделался лишь отставкой... Увы, его причастность не удалось доказать. А что до синеглазых плутовок... Княжна понимала: её сердце всегда останется беззащитным перед женскими чарами, и у самых хрупких и нежных девочек всегда будет над ней самая могущественная власть. И единственный способ для её сердца хоть как-то уцелеть в этой неравной борьбе и избежать новых кровавых ран — не очаровываться так доверчиво и слепо, не попадаться в эти ласковые сети и оставаться холодным.       Встреча с родными была очень тёплой. Милораду Любослава навещать не стала, чтоб и её не растревожить, и себе не разбередить душу, едва-едва схватившуюся заживлением после их расставания. Зато она очень рада была увидеться со своими самыми дорогими и любимыми девочками, которые верёвок из неё не вили, ловушек ей не расставляли, за побрякушки её не продавали, сердце не разбивали и никогда не обманывали — со своими ненаглядными «рыбками», Добруней и Заринкой. С немного усталой нежностью прижала она их к себе, расцеловала в щёчки и чмокнула в доверчиво протянутые бутончиками губки. От сестричек она узнала, что у бывшей возлюбленной всё благополучно, та продолжала трудиться в лечебнице, сосредоточившись на исцелении детишек; вторую половину дня она по-прежнему посвящала учёбе, делая неплохие успехи.       Всеслав Владилич заметил подавленное состояние Любославы: скрыть от него младшая сестра при всём желании ничего не смогла бы, ему одного лишь взгляда в её глаза было довольно, чтобы понять: что-то тут неладно. О её расставании с Милорадой он знал, но тут явно скрывалось что-то ещё — какая-то новая печаль.       — Что случилось, сестрёнка? — спросил он. — Ты как будто грустишь... Что за груз у тебя на сердце? Только не говори, что ты опечалена судьбой той воровской шайки подлецов, которых тебе пришлось обезглавить — не поверю. Тут что-то другое.       Беседовали они наедине, и единственным свидетелем их разговора был кувшин хмельного. Осушив парочку кубков мёда с добавлением сногсшибательного зелья, Любослава всё-таки рассказала о своём приключении с двумя синеглазками.       — Чувствую себя облапошенной, — призналась она. — Обведённой вокруг пальца... — И прорычала, стукнув кулаком по столу: — И ведь крутили мной, плутовки, как хотели!..       — Крутили настолько, насколько ты сама им это позволяла, — ответил князь. И добавил с усмешкой: — Да, братец ты мой Любослав Батькович, познал ты женское коварство!       Любослава осушила ещё кубок, со стуком поставила на стол и утёрла губы, потом провела ладонями по лицу, по голове.       — Слушай, брат, ну неужели им всем нельзя верить? — воскликнула она с горечью. — Неужели они все — вероломные стервы?! А ведь с виду — такие невинные, такие безобидные и милые, нежные создания!       — А ты сам, Любослав Батькович, как думаешь? — Князь снова наполнил кубки. — Вот скажи, разве твои «рыбки» — таковы? А сестрица Годунка? А матушка Здерада? Я уж не говорю о своей Чернаве Евтихиевне...       Любослава посерьёзнела и выпрямилась.       — Ну, нет, брат. Что ты! Про моих девчонок, сестрицу и матушку и речи нет. А Чернава Евтихиевна — это ж... Это ж вообще солнце недосягаемое! О ней у меня язык не повернётся сказать что-то плохое. — И подняла кубок: — О! Давай за неё, за кудесницу светлую и прекрасную!       — За мою княгиню, — поддержал Всеслав Владилич.       Они осушили кубки. Княжна закрыла глаза и подпёрла голову рукой, ощущая мягкое, ласковое и расслабляющее головокружение от хмеля.       — И как им верить теперь — ума не приложу, — проговорила она. И изрекла глубокомысленно: — Воистину, нет существа прекрасней женщины... И коварней — тоже!       Дома Любослава провела две седмицы, после чего снова уехала: на сей раз ей было поручено набирать ратников в новые крепости. Князь давал ей всё более ответственные задания, к которым она относилась со всем возможным усердием; она и брату-государю помогала в его делах, и сама росла, набиралась жизненного и управленческого опыта. Боевой опыт у неё теперь тоже был, и опыт этот дался ей высокой ценой. Их с Милорадой любовь не выдержала испытания войной, но если бы Любославу спросили, отправилась бы она воевать, если бы знала, чем это для неё обернётся, она без колебаний ответила бы «да». Да она и не смогла бы иначе поступить, потому что уже тогда вступила на свою стезю обеими ногами, и дорога назад была закрыта. Защищать родную землю от врага или нет — для неё вообще не существовало такого выбора, не существовало развилки на левую и правую дорожку, путь у неё был только один — прямой, без всяких ответвлений.