Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Над исполнением поручения брата-государя Любослава трудилась усердно, но между делами не забывала и об отдыхе. Как ни зарекалась она смотреть в сторону прелестных и нежных существ, чьё второе имя — коварство, а всё-таки попалось ей на глаза столь дивное и чудесное создание, что нога сама отчаянно потянулась наступить на прежние грабли. Как серьёзно и торжественно клялась она себе, что больше никогда, ни за какие коврижки и ни при каких обстоятельствах не вляпается в сладкие сети, не бросится доверчивым сердцем в ласковый плен прекрасных очей, не впустит в свою душу даже капельку нежности!.. И вот опять — здравствуйте, пожалуйста. Приплыли.       А между тем милое создание принадлежало к самому опасному для сердца княжны подвиду — «хрупкая девочка», но Любослава, готовясь подступиться к «противнику», твёрдо решила: она не позволит чарам опутать её, не бросится в обманчивый омут безоглядно и ни за что не потеряет голову.       Сияло солнце, шелестел шатёр древесных крон, поскрипывал колодезный ворот; стройная и гибкая, как ивушка, девушка подняла из колодца ведро воды. С лебединой плавностью работали её руки, а стан был прям и величав, будто и не селянка она вовсе, а переодетая простолюдинкой княжна.       — Голубушка! — окликнула её Любослава.       Девушка не сразу обернулась — застыла вполоборота, словно не могла понять, то ли ей послышалось, то ли и вправду голос раздался...       — Милая! — повторила свой зов княжна.       Девушка наконец повернула увенчанную пёстрой тесёмкой очелья изящную головку и посмотрела на Любославу; в глубине её больших серовато-зелёных глаз заиграли тёплые отблески солнечных зайчиков. Зайчики эти и шаловливо играли на её густой русой косе с золотистой рыжинкой, и переливались летней сказкой на её сердоликовых бусах, и зажигали искорки на кончиках чудесных загнутых ресниц.       — Меня жажда измучила, не дашь глоточек водицы? — обратилась к ней Любослава.       Девушка постояла в раздумьях несколько мгновений — должно быть, пыталась понять, опасен ли для неё этот молодой, богато одетый и, безусловно, очень пригожий собой незнакомец.       — Что ж, изволь, господин, — прозвенел серебристый ручеёк её голоса.       Она наклонила стоящее на краю колодца ведро, и княжна, подставив под струйку сложенную пригоршней ладонь, напилась студёной свежей водицы. А потом смело взяла красавицу за руку и сказала:       — Я не уйду, пока не узнаю, как тебя зовут и где ты живёшь, милая. Я хочу увидеть тебя снова.       Солнечные искорки мерцали в пристально-ласковых глазах княжны, а девушка опустила ресницы. Она попыталась сделать шаг прочь от колодца, на Любослава заступила ей дорогу; одной рукой снимая шапку, другой она протягивала красавице набранный неподалёку пучок жизнерадостных бело-жёлтых цветов нивяника. Её колено склонилось, и она опустилась к ногам девушки, глядя на неё снизу вверх с ласковым восхищением.       — Я у ног твоих, прекрасная моя, — сказала она. — Твои очи поработили меня.       Девушку звали Вишнюта, и она была совсем не искушённой в делах сердечных; парни за ней, конечно, пытались ухаживать, но никому из них не приходило в голову вот так опуститься перед нею на колени, словно бы обожествляя её. И глаза, смотревшие на неё снизу вверх, были тоже удивительными — вроде и твёрдо-стальными, решительными, и вместе с тем ласковыми, овладевающими. Сначала Вишнюта подумала, что перед нею — молодой княжеский вельможа удивительной, тонкой красоты, но вдруг оказалось, что это не господин, а госпожа. Красавица стояла и испуганная, и заворожённая, и потрясённая этим сочетанием мужских и женских черт в одном образе — что греха таить, очень притягательном и необыкновенном. Она никогда не видела ничего подобного, и это её зачаровало. Пронзительная голубоглазая красота госпожи казалась чуть холодной, в глубине её прозрачно-чистых очей временами проступала какая-то печаль, и они будто седым инеем подёргивались, но холодок развеивался, когда она улыбалась — как будто солнышко из-за туч выходило, обогревая весь мир. В её движениях сквозила сила и спокойная, отточенная уверенность, и это тоже окутывало будоражащими до мурашек чарами.       — Не бойся, голубка, — сказала она. — Я не сделаю тебе ничего худого.       В самом деле, какую опасность могла представлять для Вишнюты женщина? Если бы это был мужчина, тогда — другое дело, тут мог быть подвох. Случалось, красавиц умыкали — просто увозили силой, но для чего этой госпоже похищать девушку? Пока Вишнюта так размышляла, её рука оставалась в ласковом плену ладоней голубоглазой госпожи, что вызывало на её коже пляску загадочных мурашек. Мурашки эти, похоже, вступили в сговор с сердцем, которое почему-то зачастило в груди, отзываясь биением голубой жилки на виске. Ладони были тёплыми и держали руку Вишнюты очень бережно и нежно, и от нежности этой сердце будто мягкая кошачья лапка трогала. Другой рукой девушка прижимала к себе цветы, и они своими белыми лепестками и солнечно-жёлтыми серединками смотрели на неё тоже очень ласково, льнули к её груди трогательно и доверчиво...       Подхватив себе на плечо коромысло Вишнюты с обоими вёдрами, госпожа проводила девушку. До самого её дома они не дошли, простились немного раньше, и госпожа сказала:       — Дам тебе немного времени, чтобы привыкнуть ко мне. Завтра утром я буду ждать тебя под большим деревом, что растёт на краю села — вон там. — И она показала направление. И, видя колебания девушки, улыбнулась: — Давай на цветочке погадаем, приходить тебе ко мне или нет.       Вишнюта стала отрывать белые лепестки, бормоча: «Прийти — не прийти», — но госпожа, пристально-ласково мерцая голубыми глазами, остановила её:       — Неправильно гадаешь, милая. Сначала надо сделать вот так.       Взяв из пучка новый цветок, она провела его лепестками по губам девушки, потом пощекотала ими ей шею и грудь, а потом приложила к своему рту. Отдавая цветок Вишнюте, сказала:       — Вот теперь можно гадать.       Никакого подвоха не видела девушка в этих чистых, как озёра, очах, которые смотрели очень ласково, а длинные ресницы будто сердце щекотали нежным прищуром. Полетели отрываемые лепестки, пока не остался последний.       — Прийти, — прошептала Вишнюта.       Госпожа широко улыбнулась, блеснув прекрасными ровными зубами, и эта улыбка солнечным зайчиком юркнула девушке в грудь. Рука со сверкающими перстнями поднялась и легонько тронула пальцами щёку Вишнюты.       — Жду тебя завтра утром, — сказала госпожа.       С этими словами она надела шапку, зажала во рту стебелёк оборванного цветка и зашагала прочь.       Вишнюта почти не спала ночью, всё думала и думала о необычной госпоже — рослой и статной, стройной, исполненной величавости и спокойной, уверенной силы. До светлых мурашек, до сладкой дрожи она была хороша, даже её выбритую голову с золотистой косицей, увенчанной подвеской-накосником с голубыми самоцветами, хотелось разглядывать... Но больше всего душу волновали её очи — смелые и пронзительные, как у гордой, суровой хищной птицы, и вместе с тем ласковые, с проникающим, как светлый луч, взором: «Ты моя». Несколько раз Вишнюта принималась опять гадать на цветах, но снова и снова оставался лепесток «прийти».       На рассвете Вишнюта выскользнула из дома и пришла к тому дереву. Госпожа ждала там, а неподалёку пасся осёдланный конь. Снова нежный и светлый луч её взгляда проник к сердцу девушки.       — Здравствуй, милая. Рада видеть тебя, — проговорила госпожа, протягивая Вишнюте пучок душистой земляники на стебельках.       Стебельки хранили тепло её руки и легли в ладонь девушки с солнечной летней нежностью, а ласковый прищур ресниц госпожи щекотал сердце до мурашек.       — Здравствуй, госпожа, — пролепетала Вишнюта. — Не знаю твоего имени...       — Зови меня Любушей, — улыбнулась та.       — Да как-то неловко мне тебя так звать, — смутилась девушка. — А по батюшке?       — Коли ты меня по имени-отчеству станешь звать, расстояние между нами будет во-о-от такое. — На слове «во-о-от» госпожа широко развела руки в стороны, а потом лучисто улыбнулась. — А я хочу, чтобы оно было таким...       Её рука скользнула вокруг стана Вишнюты, и девушка замерла, очутившись в её объятиях. Земляника сладко благоухала, и госпожа, поймав одну ягодку губами, склонилась к девушке. Ягодка нырнула Вишнюте в рот, а сверху его мягко пощекотали губы госпожи.       — Так ты землянику ещё не ела, правда? — с тихим смешком сказала она. И кивнула на пучок: — А теперь ты мне ягодку дай.       Вишнюту и впрямь никто так ягодами не кормил, да и ей самой, что уж скрывать, не доводилось такого делать. Она оторвала губами ягодку от стебелька, стараясь держать её за самый краешек, и госпожа, поймав духовитый сладкий плод, опять приласкала рот девушки земляничной нежностью своих губ. Щемящей ягодно-летней свежестью они пахли и какой-то удивительной манящей чистотой.       — А для чего так делать, госпожа... то есть, Любуша? — робко спросила Вишнюта.       Та тихонько засмеялась, поймала пальцами подбородок девушки.       — Потому что так слаще.       Так они и общипали весь пучок, щекотно и мягко встречаясь в поцелуе на каждой ягодке. У Вишнюты сердце замирало всякий раз, когда уста госпожи норовили задержаться подольше, окутать нежностью, а её глаза при этом мерцали ласковым озорством. А когда остались одни пустые стебельки, госпожа поднесла свои губы до головокружения близко, но касалась рта Вишнюты только свежим и сладким земляничным дыханием.       — Хочешь покататься? — кивнула она в сторону коня.       Вишнюта робко согласилась. Госпожа села позади седла и обхватила её одной рукой, второй правя поводьями. Конь шагал медленно, солнце поднималось, искрясь золотом на затейливых узорах кафтана госпожи и зажигая в её глазах улыбчивые искорки, и у Вишнюты сердце заколотилось быстро-быстро... Сильные ласковые пальцы поймали её подбородок и повернули голову назад, а её рот попался в мягкий, но властный плен губ, которые на сей раз прильнули гораздо крепче, прикрывая со всех сторон щекотное и влажное проникновение. Вишнюта, испытывая такое впервые, пискнула и вздрогнула, но из объятий госпожи было никуда не деться.       — Для чего ты так сделала, госпо... то есть, Любуша? — пробормотала девушка, когда её губы очутились на свободе.       — Ты ела землянику, милая, и твои губки очень вкусные, — тепло защекотал ей щёку тихий смех. — Сладенькие, как лакомый кусочек...       Катались они не очень долго, госпожа вернула Вишнюту под дерево и первая соскочила наземь, а девушка испуганно покачнулась и неловко соскользнула. Она вскрикнула, но сильные руки уверенно её подхватили, не позволив упасть.       — Не бойся, не бойся, я тебя держу.       Вишнюта невольно обняла её за шею и плечи, а глаза госпожи мерцали с задумчивой нежностью.       — Благодарю тебя за эту встречу, милая, — сказала она. — Увы, мне пора. Буду ждать тебя завтра на этом же месте, в этот же час.       Они простились, и девушка пошла домой. Она была точно хмельная, всё ещё ощущая всем телом нежную силу объятий, а на губах — дерзкий, пленительно-земляничный след властных и ласковых уст госпожи.       Ещё только начало светать, а Вишнюта, ёжась от утренней прохлады и подрагивая от странной сладостной бессонницы, терзавшей её добрую половину ночи, уже бродила под деревом по росистой траве. Она пришла намного раньше назначенного часа, но улежать в постели просто не смогла, потеряв девичий покой своего нетронутого сердца, не знавшего таких удивительных, будоражащих чувств. Она думала о земляничном слиянии губ, переживая его снова и снова, а её тело само просилось в сильные объятия, но при этом опасности от госпожи не исходило, потому что та была женщиной. Вишнюте даже не приходило в голову задуматься: а вот такое слияние губ женщины и девушки — оно... какое? Может быть, странное? Или необычное? Неправильное? Земляничная ласка губ покоилась на внутренних весах сердца Вишнюты, но на другой чаше не было никаких оценок. Эта ласка просто существовала, она просто ворвалась в её жизнь и лишила покоя до упоительных слёз на красноватых от бессонницы глазах.       Заслышав стук копыт, девушка обернулась. Стройная всадница с великолепной осанкой пронзала её с высоты седла голубым лучом орлиных глаз, и губы Вишнюты задрожали, приоткрывшись.       — Давно ждёшь, голубка? Это я опоздала? Или это ты пришла раньше? — Госпожа соскочила с седла, подошла и завладела руками девушки, чуть нахмурилась. — Ты плакала, милая? Что случилось?       — Сама не знаю, что случилось, госпожа... Любуша, — прошептала Вишнюта. — Я этой ночью едва спала...       — Ну-ну... Горлинка моя милая! — Госпожа, прижав её к себе, нежно защекотала ей губы своим дыханием.       Вишнюта, запрокинув голову и затрепетав ресницами, впустила щекотную влажную ласку и сама неумело и неуклюже, но самозабвенно и искренне приласкалась язычком. Она снова ощущала нежную силу объятий и жалась, льнула всем телом, обнимала и сама, и слияние губ становилось всё крепче и горячее.       Они снова катались, и Вишнюта уже сама тянулась губами к госпоже, а та дарила ей ласку бессчётное число раз. У реки они остановились и спешились, госпожа привязала коня. У берега виднелся старенький причал с лодкой; они сели в неё, а госпожа зачем-то взяла с собой лук со стрелами. Она кого-то зорко высматривала в воде. Когда под серебристой гладью мелькнула какая-то тень, госпожа пустила стрелу... Бульк! Стрела вошла в воду, а вскоре всплыла с нанизанной на неё большой рыбиной. Добычу княжна вытянула за рыболовную леску, привязанную к стреле особого вида — без оперения.       — Ловко! — засмеялась от восхищения Вишнюта и захлопала в ладоши.       Госпожа ласково улыбнулась ей прищуром ресниц, и они причалили к берегу. Там госпожа развела костёр, а пока тот разгорался, почистила и выпотрошила добычу. В седельной сумке у неё нашлась и соль, и какие-то сушёные травы, и она натёрла ими нарезанную на пласты рыбу.       Ничего вкуснее этой рыбы Вишнюта не пробовала в жизни. Наверно, потому что та была приправлена не только солью и травами, но и солнечной нежностью ресниц госпожи, и овладевающей силой её лучистого взора, и озорной щекоткой её пальцев, коснувшихся шеи девушки.       А потом к шее прильнули и её губы, норовя спуститься в вырез ворота рубашки, завязочки на котором пальцы госпожи шаловливо распустили. Не было в этом никакой угрозы, Вишнюта без страха принимала эту ласку, хотя её сердце и колотилось быстро-быстро, как у маленькой птички.       Не испугалась она и скользнувшей по бедру смелой ладони, нырнувшей ей под подол, хотя госпожа заботливо и нежно шепнула: «Не бойся, милая». Они вместе опустились на траву, сплетённые в объятиях, а их губы слились горячее, чем когда бы то ни было. Не было ничего опасного в том, чтобы раздвинуть колени и впустить туда ласковый и искусный рот госпожи, который вытворял то, чего Вишнюта ещё никогда не испытывала. Одежду они полностью не снимали, и для Вишнюты всё было совсем не страшно и не стыдно — просто и естественно, как смотреть в небо и улыбаться.       Прильнув к госпоже всем телом, девушка обняла её и уткнулась в плечо. Хотя та у неё внутри пока не побывала, она щемяще-сладостно чувствовала её в себе: овладевающий взгляд сквозь ласковые щёточки ресниц щекотал ей сердце и мягко, но властно обнимал его.       А между тем мать Вишнюты кое-что заметила и была обеспокоена тем, что дочь явно бегает к кому-то на свидания. Девушка заверила её:       — Матушка, я вижусь не с мужчиной. Это знатная госпожа... Её зовут Любуша. Она моя... подруга.       Мать качала головой и недоверчиво щурилась.       — Подружки у тебя на посиделках девичьих! — сказала она. — А эта, как ты говоришь, «госпожа» на коне ездит и оружие носит. И голова у неё лысая... Какая же это подруга?! Кому ты сказки рассказываешь?!       — Она не лысая, у неё есть коса, — засмеялась Вишнюта.       Молодой кузнец Коняй, давно влюблённый в девушку, тоже решил, что у неё появился поклонник. Он также отказывался верить в то, что знакомая Вишнюты — женщина.       — Догуляешься ты с этим шалопаем богатым до беды, Вишнютка! — увещевал он девушку. — Разве нужна ты ему? Разве он тебя замуж возьмёт? Погуляет с тобой и бросит! Или умыкнёт тебя... И где нам тебя потом искать?       Этот высокий, сероглазый и русоволосый, богатырски сложённый парень, может, и пригож был собой, но Вишнютиной взаимности у него пока не получалось добиться.       — Да не «шалопай» это никакой, а госпожа знатная, Любушей её зовут, — ответила девушка. И добавила сердито: — И вообще — не лезь не в своё дело! С кем хочу, с тем и гуляю, а ты мне не указ!       — Ох, догуляешься ты, Вишнютка, — повторил кузнец, качая головой.       Коняй не сдавался. Однажды он подкараулил Вишнюту, когда та прогуливалась с госпожой за селом в живописных зарослях орешника, прямо-таки созданных для нежных свиданий, и выскочил им навстречу со стиснутыми кулаками:       — Эй, ты! Оставь Вишнютку в покое! Или я тебя так отделаю — мать родная не узнает! И по кочану твоему лысому настучу!       Госпожа даже бровью не повела. Невозмутимо пожёвывая стебелёк сорванного по дороге цветка, она вмиг оценила богатырскую стать доброго молодца, который яростно сопел и дрожал от нетерпеливой готовности ринуться в схватку. Даже тени страха не мелькнуло в её ясных глазах, твёрдых, как стальные клинки; она спокойно-насмешливо провела ладонью по голове.       — А у тебя, братец, голова хоть и кучерявая, да мозгов в ней маловато, — проговорила она. — Кто ж с одними голыми кулаками против человека с оружием прёт?       Она была опоясана мечом и кинжалом, и Вишнюта испугалась:       — Ой, не надо, не убивай его, Любушенька! Он просто... дурак!       — Ничего, голубка. Не бойся, — спокойно ответила госпожа, расстёгивая свой ремень с оружием. — Вот так сделаем, чтоб по-честному было. Это с его стороны, конечно, отважно, но весьма... слабоумно. Лить кровь глупцов, пусть и отважных — не великая честь.       И меч с кинжалом упали на траву, звякнув пряжками перевязи, а госпожа встряхнула руками, размяла шею, уверенно расставила ноги на ширину плеч. Холодно мерцая стальными глазами и снова пробегая ладонью по голове, она проговорила:       — Вот это, мужлан ты сиволапый, — не «кочан», а пожалованный мне князем Всеславом Владиличем знак чести. В таком облике изволит ходить и он сам; насмехаясь надо мной, ты оскорбляешь и образ государя. Это тебе с рук не сойдёт. Кровь твоя мне не нужна, а вот по обделённой мозгами черепушке, в которой болтается твой глупый язык, я тебе самому сейчас настучу. Силой помериться со мной желаешь? Изволь, голубчик, я в твоём распоряжении!       С этими словами она сделала пальцами обеих рук приглашающее движение, подзывая Коняя к себе, а тот уже давно был готов к бою — стоял с закатанными рукавами и сопел, разве только ногой землю не рыл, как разъярённый бык. Он с рыком бросился в схватку, и Вишнюта зажала ладошками испуганный вскрик: кузнец был чуть ли не вдвое тяжелее госпожи — плечистый и огромный, с могучей бычьей шеей, а закатанные рукава открывали его мускулистые предплечья устрашающей толщины, оплетённые толстыми жилами. Честно признаться, Вишнюта втайне побаивалась этих ручищ, которым впору было только тяжеленным молотом по наковальне бить и конские подковы узлом вязать, а не девушек обнимать. Неуклюжие медвежьи ухаживания, которыми влюблённый кузнец пытался завоевать девушку, вызывали у неё только желание съёжиться... И убежать подальше.       Однако зря Вишнюта боялась за госпожу. Исключительным богатырём был Коняй, отборнейшим образчиком мужественной силы, но противница ему досталась тоже исключительная — блестяще обученная воительница, ловкая и сильная, молниеносно быстрая. Вдвое меньше его, гибкая и стройная, вся будто из стали выкованная и до смертельной остроты отточенная, она вроде и размахивалась-то нешироко, но удары наносила такие, что и каменную кладку бы пробили. Будто не рука её била, а сгусток незримой силы перед её кулаком катился... В вёрткости ей тоже не было равных: вроде только что тут стояла, а через долю мгновения — нет её. Самой-то её нет, а вот удар её — ещё как есть, только с совсем другой стороны, неожиданный и сокрушительный. В схватках с другими парнями Коняй выходил победителем благодаря пудовым кулачищам, но сейчас сколько ни махал он ими, а всё только в пустоту попадал. А вот самому ему крепко доставалось — он уже несколько раз падал, но упрямо поднимался и снова лез в драку.       — Ну и крепкий у тебя жбан, братец, — усмехнулась госпожа, когда Коняй, сбитый с ног очередным ударом, поднялся и стоял, упираясь в землю широко расставленными ногами и пошатываясь, с избитым в кровь лицом и заплывшим фиолетовым глазом. — Сколь тебя ни молоти — ты всё встаёшь! У другого человека на твоём месте уж мозги бы в кашу превратились... Видать, в твоей черепушке кашу делать не из чего.       — Вишнютку... оставь, — прохрипел до неузнаваемости разукрашенный, но не сдающийся кузнец.       Вдруг послышались торопливые шаги: это примчались несколько вооружённых воинов.       — Любослава Владилична! — воскликнул один из них, оценивая обстановку и с готовностью кладя ладонь на рукоять меча. — Что у тебя тут стряслось? Тебе помочь?       — Ничего, ничего, ребятушки, — усмехнулась госпожа. — Мы тут немножко разминаемся с этим добрым молодцем. Силушкой вот переведаться решили... Ничего, сама справлюсь, а вы ступайте.       — Как прикажешь, Любослава Владилична! — И воины удалились.       А Коняй стоял, щупая распухшую окровавленную губу и изумлённо уставившись на госпожу единственным открытым глазом: второй заплыл отёком размером с яблоко. Воин произнёс женское имя — Любослава Владилична... Это что же получалось? Неужто Вишнюта сказала правду, и он впрямь подрался с женщиной? А она ему ещё и накостыляла — будь здоров! Начистила рожу так, что синяки месяц сходить будут...       — Коняй, всё! Уходи, хватит позориться! — вскричала Вишнюта.       Кузнец, тяжело дыша, сплюнул в сторону. В плевке была кровь.       — Пойдём, милая, — сказала госпожа девушке мягко.       Она подобрала с земли свою перевязь с оружием, но надеть не успела: кузнец с каким-то отчаянным и бессмысленным упорством бросился на неё — в последний раз. Оружие против него госпожа не применила, но от удара Коняй отлетел и шмякнулся всей своей богатырской тушей на траву.       — Ой, ты убила его! — закричала Вишнюта, видя, что он не поднимается.       Госпожа опустилась на колено около распростёртого на земле Коняя, пощупала жилу у него на шее.       — Живой, сердце бьётся, — сказала она, поднимаясь на ноги. — Ничего, очухается, череп у него каменный. Я об него себе всю руку измолотила. — Глянув на правую кисть со ссадинами на суставах и надев ремень с оружием, она протянула девушке ладонь и позвала ласково: — Пойдём, моё солнышко. Не горюй ни о чём.       Они продолжили прогулку. Шагая прочь от места стычки, Вишнюта пару раз с беспокойством обернулась в сторону всё ещё лежащего в беспамятстве кузнеца, и госпожа усмехнулась:       — Да живой он, живой. Всё с ним будет в порядке.       Руку Вишнюты ласково сжимала её рука — поизящнее, чем здоровенная клешня Коняя, но тоже крепкая и сильная, с красными пятнышками на сбитых от ударов костяшках. Сегодня она раскрылась с новой стороны — в поединке... Вернее, со стороны Коняя это был и не поединок даже, а просто бестолковое размахивание кулаками, он и по госпоже-то толком ни разу не попал, а та двигалась просто как молния — ни одного неточного, лишнего взмаха, ни одной промашки, всё — чётко в цель. Коняй пёр и пёр на неё со слепой яростью, как взбешённый медведь, а она, неустрашимая, хладнокровная и собранная, раз за разом валила его с ног, даже своими прекрасными ресницами при этом не дрогнув.       — Значит, Любославой Владиличной тебя зовут, госпожа, — проговорила наконец девушка. — Что-то отчество у тебя очень знакомое... Уж не в родстве ли ты с нашим государем, князем Всеславом Владиличем?       Госпожа кивнула.       — Да, моя голубка. Я его сестра младшая.       Некоторое время они шли молча, по-прежнему держась за руки. Княжна вновь сорвала цветочек, сунула в рот и принялась покусывать его стебелёк, потом сорвала другой и вставила его девушке за ухо. Вишнюта, смущённо потупившись, то смотрела себе под ноги, то иногда скашивала взгляд на сапоги, шагавшие рядом; высокие и прекрасно сшитые, они подчёркивали красоту голеней и точёное изящество щиколоток княжны, а их носки поблёскивали узорчатыми полосками стали.       — Что ж ты не сказала, что ты княжна, госпожа? — пробормотала девушка наконец.       — А какая разница, милая? — чуть улыбнулась сестра Всеслава Владилича. — Ты же не с княжеским достоинством моим встречаешься, а со мной самой, голубка.       И опять они смолкли, слышалось только шуршание их шагов по траве. Княжна нежно переплела свои пальцы с Вишнютиными, а той всё не давали покоя сбитые костяшки на её руке.       — А где ты так драться научилась, Любослава Владилична? — спросила она робко.       — Меня с детства обучали, моё солнышко, — ответила княжна. — Потом я служила в городской рати, а потом воевала с кангелами.       — Ты и на войне была, госпожа? — вскинула брови девушка. И зачем-то спросила: — Любослава Владилична, а... а на войне ты много врагов убила?       Рука княжны сжала её пальцы крепче, ладонь вжалась в ладонь, и Вишнюта кожей ощутила мурашки от готового прозвучать сурового ответа.       — Много. Очень, — проронила княжна коротко, отрывисто.       Она вдруг остановилась, притянув девушку к себе ближе, и скользнула обнимающей ладонью вокруг её стана. Вишнюту качнуло от резкой остановки, а в следующий миг стальные руки, только что уработавшие кузнеца-богатыря до потери чувств, стали бесконечно бережными, окутывая её надёжными, властно-ласковыми объятиями. Орлиные глаза пристально мерцали отголосками битв, а в голосе звенели призраки неистово рубящихся друг с другом клинков.       — Хватит меня по имени-отчеству звать! Любушей зови, как и прежде.       Морозные узоры мурашек вились змейками по коже от этой странной, холодящей разницы между нежностью её рук и суровостью глаз и голоса.       — Да оно как-то само... с языка срывается, — съёжившись, пробормотала Вишнюта.       Княжна ощутила её трепет, но у неё самой даже ресницы не дрогнули, только сблизились в прищур, а дыхание хрипловато защекотало губы девушки.       — Не вздумай меня бояться. Не смей, слышишь? То, что ты сейчас видела, никогда не будет направлено на тебя.       Вишнюта замерла в отзвуках этого «слышишь?», хлёсткого и требовательного, как хватка за плечо; нужно было как-то ответить, но слова застряли дрожащими, сжавшимися в кучку птенчиками в груди, и она вложила свой ответ в робкую нежность обнимающих рук и касание щеки, прильнувшей к щеке княжны. Ресницы той едва приметно дрогнули, и звенящее натянутой струной напряжение разрешилось, опало и сползло мурашками по коже. Пришли к Вишнюте и слова, и она шепнула:       — Я не боюсь, Любослава Владилична...       Княжна чуть слышно вздохнула и прильнула щекой в ответ. Её голос тепло коснулся уха девушки:       — Когда ты зовёшь меня по имени-отчеству, милая, мы отдаляемся друг от друга.       Вспомнились широко разведённые в стороны руки: «Во-о-от такое расстояние». Губы Вишнюты приоткрылись и доверчиво-вопросительным, лёгким касанием скользнули по щеке княжны, маленькими прикосновениями-шажками добрались до её рта, и тот разомкнулся ей навстречу, ловя дыхание девушки, но ещё не целовал. Их раскрытые губы лишь легонько щекотали друг друга, не торопясь слиться, обдавали друг друга воздушно-пуховым теплом дыхания. Целовались пока только эти струйки воздуха, сплетаясь и перемешиваясь. Выдох княжны обнял Вишнюту, коснулся её нежным зовом:       — Милая...       И девушка ответила на этот призыв ласковой решительностью губ, наконец устремившихся в поцелуй. Губы княжны, ждавшие этого со сладкой затаённостью дыхания и трепетной готовностью, даже на долю мгновения не запоздали с ответом — встретили поцелуй уже раскрытыми в пылкой, молниеносной взаимности. Вишнюта раскрылась навстречу игриво-ласковому напору, впуская его глубже и едва успевая отвечать своим язычком на страстную ласку, а её руки цепкими и жадными вьюнками обнимали плечи княжны. Руки той мгновенно и чутко ответили возросшей нежной силой объятий, и сердце девушки превращалось в счастливый сияющий комочек. И когда она нырнула в самое ослепительное и оглушительное средоточие этого поцелуя, ниже пояса что-то горячо, призывно, властно и невыносимо сладко ёкнуло: «Войди в меня, владей мной...» Это шарахнуло её, как молния, и затрепыхалось внутри ещё одним загнанным сердцем, а по щекам полыхнуло алым пламенем желание, чтобы рот Любославы Владиличны ласкал её ТАМ. И не только рот, но и... В самом звенящем и трепещущем разгаре слияния их губ её вдруг пронзило осознание его истинного смысла, его сути и естества, которое она прежде воспринимала так легко, невинно и беспечно, только потому что Любослава Владилична — женщина. А значит, не могла?.. Сладкий жар ёкал внизу: могла! Могла даже больше, чем можно представить; могла и своим овладевающим взором орлиных очей, и нежной силой объятий, и вот этим жаром внизу. Она могла ВСЁ, и теперь у Вишнюты вместе с горячим комочком нестерпимо-сладко ёкало ниже пояса: «Приди в меня, возьми меня». Да, княжна была женщиной, но на её поясе висел меч, и Вишнюта, с жаркой дрожью и жадностью отдаваясь поцелую до последнего вздоха, была готова прямо здесь опуститься на траву, в сладостном бесстыдстве распахнуть колени и стать ножнами.       И это желание зеркально отражалось в ласково-хмельных, затуманенных, огненно обнимающих и овладевающих глазах княжны. Оно обдавало губы Вишнюты жаром её дыхания и дразнило трепетом её ноздрей, сводило с ума нежной щекоткой прищура её ресниц по сердцу. Внезапно какой-то далёкий зов заставил княжну посерьёзнеть, подобраться и бросить быстрый взгляд в ту сторону, а потом она закрыла глаза и испустила долгий, грустный вздох.       — Прости, моя девочка... Я чудовище. Чудовище, потому что вынуждена тебя оставлять в такой миг. Мне и самой сейчас это как ножом по сердцу и серпом по...       Она оборвала свои слова тихим смешком, вскинула на Вишнюту нежный и виноватый взгляд, любуясь ею с задумчиво-хмельными отблесками горячей пристальности. Это было уже эхо, уже тающие вдалеке отголоски звенящей, как струна, страсти.       — Куда ты, Любослава Владилична? — жалобно пробормотала Вишнюта, содрогнувшись от горестного морозца разочарования.       — Меня несколько дней здесь не будет, голубка моя. — Княжна скользнула пальцами по щеке девушки с горьковатыми искорками сожаления в глазах. — Дела, будь они неладны... Но я вернусь непременно, и мы продолжим с того места, на котором остановились. — Её губы приблизились к уху и обдали бархатным шёпотом жаркого обещания: — Всё будет, родная. Всё, что захочешь.       Вишнюта едва не заплакала, но сдержала слёзы, закусив губу. Княжна нежно поймала пальцами её подбородок, чмокнула девушку в носик.       — Будешь меня ждать, милая? — заглядывая ей в глаза с щекочущим сердце прищуром ресниц, улыбнулась она.       Вишнюта закивала.       — Буду... Буду, госпожа моя ненаглядная, — прошептала она.       Снова поцелуй озорных и ласковых губ защекотал её, и она прильнула к княжне всем телом.       Грустные, пустые дни без встреч потянулись стаями осенних птиц... Вишнюта нет-нет да и заглядывала на край села: не ждала ли там Любослава Владилична? Увы, никого под деревом не было, не сияли там очи орлиные, не пронзали нежным лучом взора, без слов говорящего: «Ты моя». Зато у девушки появилось время поразмышлять и понять суть своих желаний: клинок и ножны, слияние воедино... Зря, ох, зря она сперва так беспечно отнеслась к соединению их губ, к волнующим горячим ласкам искусного рта княжны, к её таким крепким и таким сладостно-властным объятиям, из которых невозможно было вырваться! Недооценила Вишнюта опасность, а всё потому что Любослава Владилична была женщиной... Это-то и усыпило её бдительность, и проворонила она миг, когда оказалась по уши увязнувшей в крылатой и зовущей вдаль тоске по этим орлиным очам, по смелым уверенным рукам, по лучистой улыбке с ласковым прищуром пушистых ресниц. Прекрасная княжна была не просто женщина, а женщина-клинок. А Вишнюта — девушка-ножны.       Посрамлённый Коняй был мрачен и старался поменьше показываться на людях, чтобы не светить своей «красотой» расписной на всё село. Увидевшись с Вишнютой на улице, он проговорил хмуро и недоуменно, будто всё ещё не веря в произошедшее:       — Выходит, и правда женщина?       Девушка окинула его укоризненным взглядом, покачала головой.       — Да, — ответила она нехотя. — С сестрой самого князя Всеслава Владилича ты подрался, горе ты луковое. Твоё счастье, что в живых она тебя оставила, пожалела дурака.       Миновала седмица. Вишнюта с подружками отправилась в лес по ягоды; шумной, весёлой девичьей ватагой шли они вдесятером, аукаясь и перекликаясь, и их корзинки наполнялись земляникой и малиной, а порой и грибы попадались. Вдруг они наткнулись на охотничью стоянку на лесной поляне, состоявшую из пяти или шести шатров, стоявших полукругом, возле которых расселись знатные воины. Хоть одежда на них была скромная и удобная для охоты, без крикливой роскоши, но то, что не простые дружинники они, а вельможи, видно было по драгоценным перстням на их пальцах. Над большим костром на вертелах жарилось мясо дикого вепря, а освежёванная туша висела на толстой ветке дерева, привязанная за задние ноги. От неё топориком отрубали куски и насаживали на вертелы. У одного из воинов был в руках небольшой бочоночек, из которого лилась струя хмельного мёда, а остальные подставляли под неё ковши и кубки, весело переговариваясь:       — Эй, Буймир! Чего мимо плещешь, влагу драгоценную наземь льёшь?       — А ты ковш свой точнее подставляй! Мёда у нас довольно, хватит и самим выпить, и землицу сбрызнуть. Землю, друг ты мой, благодарить надо... За щедрые дары её! Звери по земле бегают, с неё кормятся, а мы кормимся ими.       — И то верно. Охота славная выдалась! Первый кубок — земле-матушке! С благодарностью — и ей, и лесу-батюшке!       И охотник выплеснул наземь полный до краёв кубок, а потом снова подставил под струю из бочонка. Не успели оробевшие девушки повернуть назад подобру-поздорову — мужчины их заметили и стали звать к себе:       — О, красавицы! Какая встреча!       — Идите к нам, голубушки! Устали, уморились, поди, по лесу-то ходить-бродить! Присядьте с нами, отдохните!       — Садитесь, не стесняйтесь!       Девушки мялись, теребя в руках корзинки: предложение как будто заманчивое, ноги у них и впрямь устали, да не крылся ли какой-то подвох в этом гостеприимстве? Щекотливым было их положение: коли беда случится, даже на помощь не позовёшь — лес кругом.       Вдруг полог одного из шатров откинулся, и Вишнюта с ёкнувшим сердцем узнала Любославу Владиличну. Княжна, одетая в чёрный, расшитый серебряными узорами кафтан с кожаным поясом и сдвинутую на одно ухо шапку с алым верхом и меховым околышем, приблизилась к гостьям величавой и лёгкой, уверенной поступью. Её ясноглазый, светлый и притягательный облик завораживал мгновенно, что и отражалось во взглядах сборщиц ягод.       — Ребята, полегче! — обращаясь к охотникам, сказала она. — Не пугайте девушек.       Их с Вишнютой взгляды встретились, и девушка ощутила знакомый сердечный трепет, а княжна смотрела пристально, пронзая её жгуче-нежным, овладевающим лучом: «Ты моя».       — Не смущайтесь, милые красавицы, здесь не одни только мужчины, — улыбнулась она девушкам. — Я — княжна Любослава Владилична. У нас сегодня была удачная охота, так что позвольте пригласить вас на кабанятину... Уж не обессудьте, если дичь жестковата. Если пожелаете, для вас найдутся угощения, более приятные для девичьего вкуса.       Её любезная и обходительная речь, не в пример развязным выкрикам охотников, девушек очаровала, и они немного расслабились, осмелели. Также и прекрасное, молодое и гладкое лицо княжны с сияющими ясными глазами, обращёнными на девушек приветливо и ласково, составляло противоположность бородатым, суровым и грубоватым лицам охотников; среди них она была как большая и сильная, но изящная рысь между неповоротливых медведей. Мужчин девушки побаивались, а к ней тянулись и невольно доверяли, в её присутствии чувствуя себя в безопасности.       — Располагайтесь, девчата, — пригласила она. — Ничего и никого не стесняйтесь и не бойтесь. — И добавила, обращаясь к охотникам: — Девушек — не обижать! Кто обидит — будет иметь дело со мной.       Раздались голоса:       — Помилуй, Любослава Владилична!       — Какие обиды? Что ты, госпожа! У нас и в уме такого не было...       Княжна сказала серьёзно:       — Моё дело — предупредить! Девушки — мои гостьи, и я как хозяйка за них отвечаю. Так что не подводите меня, братцы.       Девушки расселись на траве, а Вишнюту княжна позвала присесть рядом с собой на расстеленной волчьей шкуре. За трапезой прислуживали отроки — готовили мясо, разливали хмельное. Дичь старались хорошо прожарить и приправляли сушёными травами; Вишнюте кабанятина пришлась не очень по вкусу, хотя княжна постаралась выбрать для неё кусочек помягче, с жирком. Из учтивости девушка его съела, а от второго отказалась. К счастью, были и другие припасы: пироги с начинкой из гуся и пшена, намазанные мёдом ломти калачей, вяленое мясо и красная икра.       — Я тебя своей добычей угостила, угости и ты меня своею, — негромко молвила княжна с пристально-нежным взглядом, кивая на корзинку Вишнюты.       У девушки сердце ёкнуло, а по телу рассыпались целые табуны мурашек. Уж не намекала ли Любослава Владилична, что желает кушать ягоды с её губ? Но не могла же Вишнюта прямо при всех делать это! Это — слишком особенное, только для них двоих, а для чужих глаз совсем не предназначенное... Она поднесла княжне несколько ягодок на ладони. Улыбнувшись прищуром ресниц, та придержала руку девушки снизу своей, склонилась над ней и принялась ртом собирать малину вперемешку с земляникой, щекоча кожу Вишнюты дыханием и мягкими прикосновениями губ. Взгляд её при этом то прятался под ресницами, то стрелял из-под них озорным светлым лучиком.       Отведали девушки и мёда, а охотники их то и дело потчевали да подливали ещё. Это был мёд ставленный — благородный напиток пятнадцатилетней выдержки, кубок которого княжна поднесла и Вишнюте. Та отпила пару глотков и, опасаясь захмелеть, хотела отставить сосуд в сторону, но рука Любославы Владиличны не позволила ей — придержала кубок у её губ.       — Такой мёд пьётся только до дна, голубка, — негромко промурлыкала она ей на ушко. И добавила бархатисто-чувственно, обдавая щекотной близостью тёплого дыхания: — Цедить его глотками — всё равно что чмокнуть прекрасную девушку в щёчку, при этом отказавшись от её губ.       Сама она тоже осушила кубок и тут же потребовала наполнить его снова. Встав на ноги, она раскатисто-звучным голосом произнесла:       — Поднимем кубки за эту славную охоту и за не менее прекрасную встречу!       Все охотники дружно встали по её примеру. Вверх поднялись и кубки, и ковши, и налитое в них было выпито до дна. Затем один из воинов поднял кубок за Любославу Владиличну, и его снова осушили стоя, а Вишнюта не могла отвести глаз от княжны. Взгляд девушки так и льнул к ней, любуясь до сладкой сердечной дрожи и её стройным подтянутым станом, схваченным широким кожаным поясом, и длинными точёными ногами, полными упругой пружинистой силы, и величавым поворотом её головы на высокой, красивой шее. За трапезой под открытым небом Любослава Владилична оставалась в шапке, алый верх которой мерцал жемчугом и бисером, а бобровый околыш спереди разделялся на две половинки. В углублении между половинками сидела круглая золотая бляшка в виде цветка с драгоценными каменьями. Щеголевато сдвинутый на одно ухо головной убор открывал висок княжны, чуть мерцавший золотистой пылью щетины, а косица ниспадала ей на грудь. Причёску свою она не только не прятала, но носила с достоинством и подчёркивала таким образом, чтобы её часть виднелась из-под шапки, а за издёвки вроде той, что позволил себе Коняй, могла и настучать по голове, к которой был подвешен несдержанный язык.       Ощущая мягкий, тёплый огонёк, струящийся по жилам, Вишнюта села на шкуру. Бросив себе в рот несколько ягод из корзинки, она потянулась к намазанному тягучим золотым мёдом ломтю калача.       — Девочки — сладкоежки, — со смешком молвила княжна.       Себе она в рот отправила кусок калача с икрой. Другие гостьи, впрочем, налегали не только на сладкое, но и к мясу, и к пирогам, и к икре вполне благосклонно относились. Когда выпитое заиграло у охотников в крови, пошли песни — военные, застольные, былинные... У девушек тоже душа разворачивалась, и они серебристыми голосами тянули о своём, о девичьем — про любовь да разлуку, про суженого, про матушку, что не отпускает на гулянье... Когда запела Вишнюта, все смолкли и заслушались: самой лучшей певицей она слыла в своём селе, и такая слава была ею вполне заслужена. Лился её голос то ручейком хрустальным, то звенел соловьиной нежностью, то летел по ветру, как свободная птица, а порой волнами могучей реки струился. Пела она сосредоточенно, с закрытыми глазами, а когда смолкла и открыла их, её обжёг взор Любославы Владиличны — пристально-пронзительный, полный страстного огня. «Ты моя, моя, — сиял он без слов. — Прекрасная девушка, от чьих губ я не могу отказаться».       Так разволновала-растревожила себе душу Вишнюта, что хоть плачь! Её собственные переживания наложились на проникновенную песню, которую она вдруг необычайно остро прочувствовала и приняла близко к сердцу, спев её не голосом, а собственной душой, да если сверху добавить коварный огонёк медового хмеля, который всё в ней десятикратно подогревал и обострял... Вот и пожалуйста, готово — расчувствовалась, рассопливилась. Слёзы нестерпимо вскипали в горле, и она, чтобы не разрыдаться у всех на глазах, хлопнула кубок мёда, да так лихо всадила его в себя единым духом, что вызвала всеобщее одобрение.       — Госпожа... Я... Мне отойти надобно, — склонившись к уху княжны, приглушённым, дрожащим голосом пробормотала она.       Княжна вскинула на неё внимательный, пристальный взгляд.       — Конечно, милая, — ответила она. И добавила, серьёзно и многозначительно задержав руку девушки в своей: — Только не уходи далеко. И возвращайся поскорее.       У Вишнюты уже внутри всё так клокотало, что казалось — не выдержать ей ещё одного мгновения этого рукопожатия... По дрожи пальцев Любослава Владилична улавливала её состояние, а мокрые глаза девушки отзывались в её взгляде пристальной нежностью и острой, пронзительной искоркой заботы. Про себя Вишнюта молилась: только бы не притянула к себе, не обняла! Тогда она прямо здесь растечётся слезливо-сопливой лужицей, и получится мучительно стыдно и некрасиво.       Она всё-таки высвободила руку и побрела в лес куда глаза глядят, не разбирая дороги. Она пошатывалась и спотыкалась, размазывая по лицу то, что текло из глаз и носа, всхлипывала и подвывала, пока не оказалась на берегу небольшого лесного ручья. Сев у воды, она умылась и на несколько мгновений затихла, но стоило ей вызвать в памяти мерцающий нежностью и заботой взгляд княжны — и пожалуйста, опять всё потекло отовсюду неукротимыми водопадами. И спетая песня снова душераздирающе всколыхнулась, и мучительный клубок собственных чувств к горлу подпрыгнул — всё это остро жалило изнутри, пронзало и выворачивало, и Вишнюта расклеилась окончательно. Наверно, со стороны всё это выглядело очень некрасиво, но ей стало наплевать и на собственный красный нос с истекающими из него ручьями, и на плаксиво перекошенный рот, издающий не самые приятные звуки. Та ещё «песня»... Ей почему-то казалось, что другие девушки плакали изящно и трогательно, одна она превращалась вот в такое красноносое и краснолицее, опухшее, сипло завывающее и сопливое не пойми что.       Наконец она умылась, сделала все дела, под предлогом которых отлучилась, ополоснулась в ручье и устало прилегла на землю, ощущая себя опустошённой и выжатой, вывернутой наизнанку. Хорошо, что всего этого безобразия никто не видел... Вишнюта закрыла глаза, но голова очень мерзко и тошнотворно кружилась.       Услышав шаги, она вздрогнула. Приближаясь к ней, шаги ускорялись, а потом её затормошили руки Любославы Владиличны:       — Милая! Солнышко моё, что с тобой? Тебе плохо?       Княжна приподняла Вишнюту и сгребла в крепкие и заботливые объятия, и сердце от их нежности обливалось тёплыми слезами. Из глаз опять хлынуло, и девушка, обвив княжну руками за плечи, простонала:       — Любослава Владилична-а-а-а...       Та обеспокоенно спрашивала, гладя и вытирая её мокрые щёки пальцами:       — Что, моя лапушка? Что такое?       «Я просто безобразно пьяная, вот и всё», — проплыла в голове гадкая, как напрочь прокисшие щи, мысль, но до острой и сладостной боли хотелось облапить Любославу Владиличну руками, вжаться в неё, уткнуться и реветь, реветь бесконечно... А потом целовать, а потом... стать ножнами.       — Ну-ну... Моя ж ты голубка, горлинка моя, — ласково приговаривала княжна.       Она подхватила Вишнюту на руки и медленным шагом понесла среди проплывающих мимо деревьев. Охотничья стоянка приближалась, всё яснее слышались голоса — и мужские, и девичьи; веселье, судя по всему, вышло на полный свой разгар. Княжна усадила девушку на прежнее место — возле себя, на волчьей шкуре, поднесла к губам кубок и дала выпить несколько глотков мёда, а остальное допила сама. Подружек Вишнюты тоже порядком развезло, и они распустились до полной неузнаваемости... Куда девались недавние робкие скромницы, опасливо теребившие в руках корзинки с ягодами? Вместо них у мужчин на коленях сидели шальные девки-оторвы, растрёпанные, с горящими щеками и осоловелыми глазами: одна заливисто хохотала над тем, что ей нашёптывали на ушко, другая взасос целовалась с рыжебородым охотником, третья хлопала ресницами и увлечённо внимала пламенным обещаниям увезти её далеко и поселить в прекрасном доме... Ещё одна целующаяся парочка вообще завалилась на траву и ничего вокруг себя не замечала, а трое охотников устроили с тремя девушками игру в жмурки. Учитывая количество выпитого, игра просто не могла не сопровождаться падениями и столкновениями с деревьями, а девичий визг стоял на весь лес такой, что у Вишнюты в ушах засвербело.       — Пойдём, милая, нам здесь делать нечего, — сказала княжна, снова подхватила девушку на руки и внесла в свой шатёр.       Внутри она опустила Вишнюту на ложе, застеленное медвежьей шкурой, а полог шатра плотно задёрнула и придавила изнутри камнем, чтобы ветром не снесло. Стало темно, но ненадолго: княжна достала маленький светоч в виде глиняной фигурки медвежонка с искоркой в углублении на животе, и он озарил пространство шатра неярким и таинственным золотистым сиянием с радужными переливами.       — Это колдовская вещица, — объяснила княжна. — Кудесница Чернава Евтихиевна, супруга Всеслава Владилича, такие делает. Он сам гаснет, когда светло, а в темноте зажигается. Хочешь, подарю тебе такой? — Она достала из кожаной сумки второй светильник и вручила девушке. — На, держи.       Вишнюта заворожённо рассматривала светоч, поглаживая пальцами глиняные медвежьи ушки. Искорка совсем не походила на пламя, удивительный огонёк мерцал в углублении медвежьего живота, словно бы зависнув в пустоте.       — Благодарю тебя, Любослава Владилична, — пробормотала девушка с робкой зачарованной улыбкой.       Княжна тоже улыбалась, задумчиво и мягко любуясь ею.       — Это ночник. Он не только тьму рассеивает, но и сны дурные прогоняет. А ещё он может сделать так, чтобы стало тихо.       Она дважды стукнула пальцем по светильнику, и весь шум вмиг исчез — и мужские голоса, и девичьи вопли, и смех с визгом просто пропали, оборвались, будто снаружи не осталось ни одной живой души. Снова два удара пальцем — и звуки вернулись.       — Вот так он и действует. Полезная вещь, когда требуется хорошо выспаться... И не только. — Княжна снова заставила ночник убрать шум, а потом, легонько скользнув пальцами по щеке Вишнюты, замерцала пристально-нежным отблеском колдовских светочей в глазах. — Вот мы с тобой и одни, милая... И никто нам не помешает. А эти... Пусть они там веселятся, нам с тобой до них дела нет. Нас они, кстати, тоже слышать не будут, светоч в обе стороны звуки скрывает.       В наставшем колдовском уединении, окутавшем Вишнюту таинственными мурашками, по её телу заскользили ласковые и настойчивые, уверенные ладони. Под их игривым напором рубашка слетела с девушки, и она стыдливо прикрыла руками грудь, но княжна мягко взяла их за запястья и убрала:       — Не надо, милая... Не закрывайся. Ничего не бойся...       Звякнула пряжка её пояса, и он упал рядом с ложем, за ним последовал кафтан и рубашка, сапоги и портки. Вишнюта, сглотнув, смотрела во все глаза: без одежды Любослава Владилична оказалась не менее прекрасна, чем в ней. Будучи выше девушки и шире в плечах, она и женских изгибов не была лишена, и взгляду хотелось бесконечно скользить по совершенным очертаниям её тела. Под её кожей играли-перекатывались живые бугорки силы — той самой, что придавала крепость её объятиям, из которых Вишнюте было не выбраться...       — Подскажи-ка, на чём мы в прошлый раз с тобой остановились? — защекотало губы девушки её дыхание.       «Она может ВСЁ», — ёкнул горячий комочек. Даже без клинка на поясе, одними только ласковыми и умелыми руками, горячим ртом и пристальной нежностью взгляда-луча, что входил властно и сладко: «Ты моя».       Поцелуи порхали бабочками по телу, дыхание следовало за ними узором: чтобы ножны приняли клинок, их следовало подготовить и окутать завитками околдовывающей ласки. Вишнюта то таяла в кошачьей мягкости, то вздрагивала от шаловливого укуса, а когда ощутила властное проникновение, из её груди вырвался вскрик, а из глаз покатились солёные тёплые ручейки. «Моя, моя, моя», — владел ею клинок, а горячие жадные губы княжны пили её дыхание и её слёзы в поцелуях.       «Твоя, твоя, твоя», — неистово, огненно ёкал горячий сгусток сладкими вспышками с каждым движением бёдер княжны в широко распахнутом обхвате ног Вишнюты. Этот способ слияния был даже ещё острее и сладостнее, ещё ярче, чем проникновение, потому что страстные «моя-твоя» одновременно сплетались в нежном и сильном взаимодействии, слитые в плотном соприкосновении — почти в поцелуе. Когда клинок проникал, ножны принимали, а сейчас их взаимный огонь сосредоточился на поверхности: туго налитую жаром горошинку, которая так страстно пела стрункой, заставляя Вишнюту то и дело втягивать воздух в коротеньком «ах», княжна ласкала собой. У неё самой этот бугорок был крупным и выступал весьма заметно, и Вишнюта ощущала его, горячий и затвердевший — он вжимался в неё и щекотал её, даже чуть-чуть нырял в ложбинку, скользя в обильной влаге. Ладони девушки гладили спину княжны, с каждой горячей волной соприкосновения-наслаждения впивались пальцами в шелковисто-текучие перекаты мышц под кожей. «Твоя, твоя, твоя», — выгибалась шея, принимая ласкающую пляску губ и дыхания. Порой княжна замедлялась, и они обменивались одним-двумя краткими, но чувственными, влажно-звонкими поцелуями, а потом движения возобновлялись. Всё могло бы закончиться быстро, если бы не эти небольшие, искусно и к месту расставленные промедления — княжна умела растянуть и продлить удовольствие.       Вишнюту щекотала свисающая вниз косица, а её ладонь поднялась и легла на чуть щетинистый затылок Любославы Владиличны. «Твоя, твоя, твоя», — нарастала в ней горячая, мощными толчками бьющаяся песня. Ей хотелось всем телом вжаться в княжну, сливаясь в одно дышащее, трепещущее от наслаждения целое, и она оплела её руками, жадно впиваясь пальцами. Всё в ней пело и звенело «твоя!» — всё пронзительнее и сильнее, ощущая упругую крепость точёных, неутомимых и подвижных бёдер княжны, которые властвовали между её распахнутых, приподнятых и согнутых в коленях ног; ими Вишнюте тоже хотелось её как можно крепче обнять, обхватить, скрестив ступни. Колени и руки княжны упирались в ложе, кожа на спине влажно блестела, на нависшем над девушкой лице тоже проступила испарина, а глаза туманились и трепетали ресницами от нарастающего «моя!». «Твоя-моя» соединились в их взглядах, слились в единую поющую струну, верхняя губа княжны поднялась и открыла рычащий оскал великолепных зубов, а Вишнюта зашлась в трепетно-серебристых стонах. На наивысшей ослепительной точке раскинувшейся на весь мир вспышки на неё выплеснулась и щекотно заструилась по телу тягучая влага, по которой скользили впечатавшиеся в неё части тела княжны.       Властный напряжённый трепет отступал, отпуская мышцы и сползая по коже лёгким ознобом. Расслабленная тяжесть наполняла тело Вишнюты, в шатре слышался только шум их глубокого, постепенно успокаивающегося дыхания. Княжна, покрытая блестящей влагой пота, опустилась рядом с Вишнютой на ложе; она переводила дух, а её рука задумчиво-лениво ласкала грудь девушки. В её глазах сквозь туманную дымку отголосков блаженства мерцали улыбчивые искорки: «Да, теперь ты совсем моя. Полностью и окончательно».       Вишнюта сомкнула бёдра, скользя ладонью по разгорячённой коже живота, а босыми ступнями — по медвежьей шкуре. Рядом, обдавая её жарким теплом своего тела, прильнула к ней Любослава Владилична. Липкая влага, оставшаяся между ног, становилась неуютной, и девушка осмелилась тихим, прерывистым от взволнованного дыхания шёпотом спросить:       — Госпожа... А отчего так мокро? Что это?       Её рука, намекая, скользнула по животу вниз. Княжна опять заблестела зубами в коротком смешке, нежно потёрлась носом о щёку Вишнюты.       — Я так кончаю, голубка моя. — Её рука порылась в брошенной около ложа кожаной сумке, выудила платок. — Держи. Оботрись, если это тебе мешает.       Скомканный платочек упал рядом с ложем, ладонь княжны заскользила по телу Вишнюты, и их губы снова слились в поцелуе — теперь уже с новым смыслом, новым трепещущим под сердцем значением. Тёплый, трогательный комочек этого смысла ластился и щекотал Вишнюту под рёбрами, и она льнула им к груди Любославы Владиличны. Так они лежали, сплетённые — сердце к сердцу, кожа к коже; один звучно-влажный поцелуй следовал за другим, пальцы Вишнюты то робко пытались приласкать грудь княжны, то забирались на её плечо, ползли вверх по шее, задевали косицу и раскрывались обхватом ладони на затылке.       Они соединились ещё не раз, то становясь клинком и ножнами, то сплетаясь телами и щекотно-сладостно вжимаясь друг в друга. Княжна, казалось, не знала устали, неугомонная и ненасытная; она неутомимо трудилась над девушкой, отдавала ей свою силу и страстный огонь, стараясь раз за разом основательно ублажить и довести до сияющей вершины. В качестве робкой благодарности за всё это пиршество ощущений Вишнюта попробовала приласкать ртом этот большой выступающий бугорок, и княжна сказала:       — Почему бы вместе этим не заняться? Ты — мне, я — тебе. Разворачивайся.       Смущённая Вишнюта не совсем поняла, как именно повернуться, и княжна, похлопав её легонько по бедру, засмеялась:       — Попой ко мне!       Лишь ближе к вечеру они выбрались, чтобы сходить к ручью и освежиться. Княжна закутала девушку в свой кафтан, а смятая рубашка осталась внутри. В других шатрах тоже, судя по всему, происходило что-то разнузданно-развратное, разухабисто-пьяное; одну из своих подружек Вишнюта увидела обнажённой, лежащей на траве в объятиях голого охотника. Натешившись досыта, эта парочка уснула в обнимку прямо на земле. У охотника на коленях виднелись зелёные следы от травы.       У ручья они разделись и ополаскивали друг друга, поливая из захваченного с собой ковша. На Вишнюту вдруг накатил гадкий, холодящий, невыносимый стыд: что же они с подружками натворили! Зачем не убежали, зачем остались и участвовали во всём этом разгуле? Спрятав лицо в ладонях, она заплакала.       — Что такое, голубка моя? Что ты? — заключая её в объятия и пытаясь заглянуть ей в глаза, спрашивала княжна.       — Как это всё гадко! — вскричала Вишнюта. — Какие мы... дуры! И я... и подружки...       Любослава Владилична отняла её руки от лица, поймала за подбородок, пронзила пристально-орлиным взором. Не суровым, не злым, но от него нутро девушки будто морозом обдало.       — Гадко? Ты жалеешь, что стала моей, милая? Тебе не понравилось? Было плохо в моих объятиях?       Вишнюта не могла выговорить ни слова, только вздрагивала от сильных рыданий, а княжна всё держала её за подбородок, пронзая мучительным лучом испытующего взора.       — Скажи мне, разве что-то плохое и страшное случилось? К тебе прикасался кто-то, кроме меня? Обидел, причинил зло? Тронул хоть пальцем? А за подружек горевать не стоит, у них своя голова на плечах, их никто не принуждал. Пожелай они уйти — поверь, их никто не задержал бы ни на одно мгновение. Если бы хоть одна из них сказала «я не хочу» — она сразу, в тот же миг пошла бы домой. Я здесь главная, голубка. А эти ребята повинуются моим приказам. Ты своими ушами слышала, как я их предупредила. И даже если бы у кого-то из них в штанах задымилось от желания завладеть девушкой, которая этого не хочет — он не посмел бы её тронуть. Одно моё слово — и всё, ничего не будет. А осмелься он ослушаться — и сам он, и его родня об этом горько пожалели бы. Так скажи мне, радость моя: тебе было плохо со мной?       Вишнюта замотала головой, заливаясь слезами. Княжна легонько и бережно вытерла ей щёки, сказала:       — Успокойся, милая. Умойся.       Рыдания никак не хотели униматься, и Вишнюта долго возилась, плеская себе воду в лицо, но княжна её не подгоняла: обсохнув на ветерке, она спокойно и неспешно оделась. Поставив длинную стройную ногу в высоком сапоге на большой камень у ручья и задумчиво глядя вдаль, в озарённое косыми вечерними лучами лесное пространство, она молча ждала, когда Вишнюта закончит своё омовение и успокоение.       Наконец девушка несмело подошла к ней, кутаясь в кафтан. Княжна кивнула:       — Пошли.       Она отдалилась и стала сдержанной, даже не прикасалась к Вишнюте, тогда как во время всех предыдущих свиданий они постоянно держались за руки и часто обнимались. Тоскуя по былой близости, головокружительной и пробирающей до хмельных мурашек, девушка уныло брела следом за княжной, готовая вот-вот снова заплакать: это отдаление и задумчивый холодок были гораздо невыносимее, чем стыдливые сожаления.       Погружённая в свои переживания, Вишнюта совсем не смотрела под ноги, за что и поплатилась — оступилась и упала, ощутив сильную боль в щиколотке. Княжна обернулась и бросилась к ней, ощупала ногу.       — Горе ты моё, — вздохнула она, огорчённо хмурясь. — Ничего страшного, просто сухожилие потянула. Сейчас придём — целительным снадобьем смажем. Всё как рукой снимет.       Идти Вишнюта не могла, и княжна донесла её до стоянки на руках. Усадив её в шатре на ложе, она достала из кожаной сумки крошечный глиняный кувшинчик с пробкой, откупорила и налила себе в пригоршню немного зеленоватой маслянистой жидкости. Когда она натёрла ею пострадавшую ногу Вишнюты, та ощутила приятное тепло, а боль сразу же начала быстро уходить.       — Ну, вот и всё, — сказала княжна. — Лучше стало ножке?       Девушка кивнула.       — Благодарю, госпожа, — чуть слышно проронила она.       В груди у неё теснилась пронизывающая, как осенний ветер, тоска. Она с отчаянной надеждой ловила взгляд Любославы Владиличны, высматривая в нём хотя бы тень прежней ласки, хотя бы искорку улыбки, но та по-прежнему оставалась серьёзной и сдержанной. Взяв у Вишнюты свой кафтан, она надела его и подпоясалась, и девушке осталось только с потаённой грустью вспоминать завораживающую до сладких мурашек красоту её тела, которое теперь скрыла одежда.       Вишнюта с тоской надела рубашку, завязала поясок, достала из поясной сумочки гребешок и привела в порядок свою растрёпанную косу. Княжна погасила колдовские ночники, откинула полог шатра, вышла наружу и звонко, залихватски-пронзительно свистнула.       — Эй, удалые молодцы да красные девицы! — воскликнула она сильным и властным, звучным голосом. — Всё, покуролесили, пошалили — и хорош! Ребята, встаём, себя в порядок приводим, шатры убираем — и по коням! Девушек ещё надо домой проводить.       Охотники зашевелились, заворочались. От побудки очнулись не все, некоторых княжне пришлось тормошить и расталкивать. Моргая осоловелыми глазами и рыча разбуженными медведями, они шарили вокруг себя в поисках одежды и оружия, а те, кто пришёл в себя быстрее, уже принялись исполнять приказ, кряхтя и пошатываясь. Кто-то поковылял за деревья, повинуясь нестерпимому и властному зову выпитого, которое срочно просилось наружу. Княжна строго покрикивала, подгоняла:       — Просыпаемся, хмель из головушек вытряхиваем! Живее, живее, витязи, не спим, шевелимся! Что вы квёлые такие? А ну, подтянулись, соколы мои!       Подружек Вишнюты она тоже поторапливала, но мягче, ласковее:       — Девушки, милые! Пташки мои, лапушки, а ну-ка, живенько встаём, косы заплетаем, пёрышки чистим! Солнышко уж на закат пошло, надо вас до темноты домой доставить. Тут неподалёку ручей есть, можете сходить, ополоснуться. Вишнюта, голубка! Давай-ка, гони своих подружань на водопой!       Девушки поднимались, протирали глаза, озирались; некоторые, обнаружив себя в голом виде, охали и хватались за головы. Вид у всех был ошалелый и растерянный, да и хмель не совсем до конца прошёл. На ходу заплетая растрёпанные волосы, они нестройным, пошатывающимся табунчиком поплелись следом за Вишнютой к ручью. Их и правда впору было гнать, как стадо овечек.       Пока девушки плескались в ручье, Вишнюта стояла, прислонившись спиной к стволу дерева. Её брови горестно изогнулись, ресницы намокли, а губы дрожали... Перед её внутренним взором стоял до пронзительно-сладостной тоски дорогой её сердцу образ княжны — стройной, осанисто-подтянутой, величавой и недосягаемо-прекрасной... Ах, почему, почему она стала такой неласковой, отчего отдалилась? Исчезла её улыбка — и будто солнце за тучи зашло, и стало вокруг сумрачно, холодно, беспросветно.       Вишнюта винила себя и свои глупые слёзы стыда. Наверно, она обидела Любославу Владиличну, которая была с ней в шатре такой нежной и страстной, столько сладкой ласки ей подарила! А она рыдать принялась... Да и слово-то какое сказала — «гадко»! Неужели Любослава Владилична это заслужила?       «И впрямь я дура», — не вытирая слезинок, сочившихся из-под ресниц, ругала себя Вишнюта.       Закончив омовение и одевшись, девушки пошли назад, к стоянке. Там всё было уже убрано, а охотники держали своих коней под уздцы, готовые к отъезду.       — Красавицы! — обратилась к девушкам княжна. — Час поздний, скоро темнеть начнёт. Мы не можем отпустить вас одних по лесу, так что садитесь — подвезём.       Она первая подошла со своим конём к Вишнюте и помогла ей взобраться в седло, но сама осталась пешей. Так же поступили и охотники, беря пример с начальницы их небольшого отряда. Кто-то, правда, вполголоса проворчал:       — Больно много чести девкам... Им — верхом ехать, а нам — пешими топать...       Княжна обернулась, строго хмуря брови.       — Кто это там бухтит? Отставить разговорчики... И не стыдно тебе, братец? Ничего, на своих двоих прогуляешься — чай, ноги не отвалятся! Заодно и хмель развеешь, голову проветришь. Ты — мужчина, воин, тебе положено стойким быть... А девушек беречь надо.       Так они и тронулись в путь по лесу: девушки со своими корзинками ехали в сёдлах, а охотники во главе с княжной вели коней под уздцы. Сама княжна шагала быстро, да и остальных подбадривала:       — Что вы сонные плетётесь, братцы? Похмелье одолевает? Ничего, выветрится! Подтянитесь, соколы мои, шире шаг! — И, возвысив голос, приказала: — А ну, песню запе... вай!       И начала первая, очевидно, сочиняя прямо на ходу:              Кто шагает по лесочку да ворон считает?       То охотники хмельные тяжело вздыхают!       Тошно им с похмелья топать,       Ноги заплетаются!       Грудь болит, вспотела жопа,       А конец — болтается!              Послышались хрюкающие смешки, фырканье. Подхватив заданный ею напев, один из охотников продолжил:              Впереди княжна шагает —       Песней разливается!       Больше всех пила сегодня,       А не спотыкается!              По отряду опять пробежал хохоток. Княжна, посмеявшись вместе со всеми, ответила своему песенному собеседнику:              Ах ты, мóлодец удалый,       Сокол ты крылатый!       Дéвице в любви ты клялся,       Ну а сам — женатый!              Раздался дружный смех. Смутился только тот охотник, которого княжна припечатала своей припевкой: именно он охмурял одну из девушек обольстительными речами, обещая забрать её с собой и поселить в покоях роскошного дома. А княжна добавила, обращаясь к несостоявшейся жертве совращения:       — А ты и уши развесила, голубушка! Не вздумай его слушать. Поёт-то он складно, да опасно верить его песенкам!       Товарищи закидали обольстителя-сердцееда шуточками и ехидными поддёвками; тот сперва отвечал, а потом махнул рукой. Далее княжна завела строевую воинскую песню, которую подхватил уже весь отряд хором, а когда она закончилась, один из охотников запел другую. Так они и скоротали время в пути, да и шагать с песней стало веселее и бодрее.       Вишнюта всю дорогу перебирала в душе картинки-вспышки сегодняшнего дня. Вот распахнулся полог шатра и показалась статная и ладная, ясноокая, удивительная княжна, встречая приветливой речью оробевших перед мужчинами девушек — прекрасная, как глоток чистого воздуха; вот её губы приблизились к уху, бархатисто шепча: «Этот мёд пьётся только до дна...»; пронзительная песня, заботливый взор княжны, пожатие её руки... «Только не уходи далеко. И возвращайся поскорее...»       А потом её крепкие, встревоженные объятия у ручья: «Солнышко моё, что с тобой? Тебе плохо?» И улыбчивые искорки в ласковых глазах: «Хочешь, подарю тебе такой?» Ловкие властные пальцы-клинки, входящие в ножны тела Вишнюты; ненасытные целующие губы, жар её щекочущего дыхания по коже; её стройные сильные бёдра, не знающие усталости... Запредельно-упоительный звон «моя-твоя» их соединённых единой стрункой взглядов, невыносимо-сладкое слияние, жаркое тепло её тела рядом и нежность её поцелуев.       «Гадко», — безжалостной, убийственной ледышкой пронзало это слово душу девушки. Вот это всё — прекрасное, восхитительное! — она додумалась назвать этим словом?! «Обидела, обидела её... Всё испортила», — отдавалось в груди Вишнюты горькое эхо непоправимой ошибки. И теперь княжна ещё и везла её домой на своём коне. А сама — пешком... «Девушек беречь надо». Но заслуживала ли Вишнюта, чтобы её берегли?! После того, что она по дурости своей ляпнула, обидев Любославу Владиличну?.. Её — такую красивую, добрую, заботливую, щедрую на горячие и сладостные ласки? Она после этого ещё и ногу Вишнюте лечила... «Всё как рукой снимет». Неужели за всё это она заслужила такую «награду»?! Это дурацкое «гадко»?!       Вишнюта обливалась ручьями душераздирающе горьких слёз, стараясь отворачивать лицо от княжны. А когда осмелилась всё-таки скосить на неё с седла осторожный заплаканный взгляд исподтишка, сердце съёжилось в груди несчастным озябшим комочком: Любослава Владилична смотрела на неё. Охотники пели, а она молчала и смотрела — по-орлиному пронзительно, неулыбчиво-строго, с искоркой этой загадочной затаённой печали. Хотелось спрыгнуть с седла, упасть на колени, обнять и умолять о прощении, но Вишнюта не посмела... Она смогла лишь отвернуться и опять заплакать ещё горше и безутешнее.       Солнце почти село, у подножья деревьев уже начал сгущаться сумрак. Наконец лес закончился, вдали показались знакомые домики села. Строевая песня смолкла, княжна отдала звучный, раскатистый приказ:       — Отряд... На месте — стой!       В уверенной, непреклонно-стальной суровости её сильного голоса чувствовалось: приказы отдавать она умеет. «Служила в городской рати, была на войне», — вспомнилось Вишнюте. Охотники остановились, а княжна сказала:       — Всё, милые девушки, здесь мы с вами простимся. Мы бы вас до самых ваших дверей довезли, да не хотелось бы народ сельский пугать. Коли вооружённых всадников увидят — всполошатся. Ни к чему людей на ночь глядя тревожить... Дальше сами дойдёте, лапушки, тут уж близко.       Охотники ссадили девушек с сёдел. Княжна протянула руки к Вишнюте, а та, вся размокшая от слёз, опять неловко соскользнула, но Любослава Владилична поймала её в свои сильные объятия — бережные и сдержанные. Она не прижимала девушку к себе ни одного лишнего мгновения и поставила наземь, а потом, порывшись в прицепленной к седлу сумке, достала что-то... У Вишнюты сердце ёкнуло: это был колдовской медвежонок-ночник.       — Подарок свой не забудь, — негромко проронила княжна, вкладывая глиняную фигурку в руку девушки и окутывая её сверху обеими своими ладонями.       Прикосновение было кратким, но затронуло сердце горьковато-сладким, как прощальный поцелуй, дыханием печали, и Вишнюта, уже не прячась и не отворачиваясь, плакала навзрыд. Княжна обожгла её напоследок пронзительным взором, потом опять возвысила голос до стальной властности и отдала приказ:       — Отряд!.. По коням!       И первая вскочила в седло, а её примеру последовали остальные охотники. Хлестнув коня плетью, княжна поскакала прочь, а отряд — следом. Закрыв заплаканные глаза, Вишнюта с болью и отчаянием вслушивалась в отдаляющийся стук копыт и прижимала медвежонка к груди.       Она не сразу пошла домой — подождала, когда просохнут глаза, чтобы не встревожить родных своим несчастным и зарёванным видом. Те и так наверняка беспокоились... Как и следовало ожидать, едва Вишнюта переступила порог родного дома, как мать на неё накинулась:       — Вы где пропадали, гулёны?! Целый день вас не было! Мы уж думали, волки вас в лесу задрали, искать хотели идти!       — Ничего, ничего, матушка, — глухо пробормотала девушка. — Просто заплутали и долго искали дорогу домой.       — Ничего себе — заплутали! — вскричала родительница. И, заглянув в корзинку, удивилась: — А ягоды-то где?       Ягод там и впрямь осталась маленькая горстка на донышке — всё было съедено во время шальной встречи с охотниками.       — Проголодались, пока по лесу плутали, — выкрутилась Вишнюта. — Вот и съели...       Сунув глиняного медвежонка под подушку, она проплакала всю ночь, забывшись мучительной дрёмой только перед рассветом.       Несколько дней княжна не появлялась, а Вишнюта горестно терзала себя: «Дура я, дура! Я обидела её... Я не заслуживаю ни её любви, ни её доброты. Она правильно сделает, если больше никогда не придёт». Ночами она вновь и вновь прокручивала в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое движение княжны и плакала в подушку, засыпая только под утро, и прелестный цвет её юного нежного лица сменился измученной бледностью, а под глазами залегли голубые тени. Она так извела себя этими переживаниями, что почти ничего не ела и сильно ослабела.       Денёк выдался солнечный и погожий, но Вишнюта ничему не радовалась. Двигалась она с трудом, у неё то и дело темнело в глазах и начинало колотиться сердце, но домашние дела сами себя не сделают: у неё были свои обязанности по хозяйству, отлынивать от которых не следовало. Все в её семье трудились, никто не ленился. Как потопаешь, так и полопаешь, как известно.       Она брала воду в колодце под шатром древесных крон, когда вдруг услышала звук знакомого до дрожи сердца голоса:       — Не дашь водицы, красавица?       Руки Вишнюты, вмиг задрожав, выпустили колодезный ворот, и полное ведро ухнуло вниз. Медленно обернувшись, она встретилась с горьковато-ласковым взором глаз Любославы Владиличны, и её сердце заколотилось, как безумное. К волнению от встречи тут же добавились и последствия перенесённых душевных терзаний в виде длительного недосыпа, голода и слабости — голову накрыло жужжащим колпаком, грудь сдавило мертвящим удушьем, а земля поплыла из-под ног, и Вишнюта зашаталась, прижимая руку к сердцу. Сквозь искрящуюся пелену она успела увидеть, как княжна бросилась к ней, а сквозь звон дурноты расслышала её обеспокоенное восклицание:       — Солнышко моё!       Перед тем как она провалилась в бесчувствие, в голове мелькнуло: «Умираю...» Но Вишнюта не умерла — она пришла в себя на траве, а склонившаяся над ней Любослава Владилична брызгала ей в лицо холодной колодезной водой. Солнце пробивалось сквозь листву и кололо глаза лучиками-иголочками.       — Моя ж ты горлинка! — приговаривала княжна, гладя девушку по щекам. — Ну, наконец-то ты очнулась, открыла глазки, моя радость... Что с тобой, милая? Ты захворала? Не пугай меня так, лапушка!       Она сгребла её в свои сильные объятия и приподняла, гладя по волосам и прижимая к себе крепко и нежно. Смочив в ведре с холодной водой платок, она положила его на лоб Вишнюты, а та тихо и устало заплакала. Измученные, надломленные слёзы хлынули из её глаз от возвратившейся ласки Любославы Владиличны — та перестала быть сдержанной и отдалившейся, и теперь её губы тепло щекотали девушку дыханием и целым потоком нежных слов. Вытирая солёные ручейки со щёк Вишнюты, она шептала:       — Радость моя родная, девочка ненаглядная! Не я ли виновата и в слезах твоих, и в нездоровье? То, что было между нами в лесу, в шатре охотничьем... Тебя что-то в этом напугало? Или внушило отвращение? Я тебя ещё там об этом спрашивала, но ты только плакала и плакала, ничего толком не отвечала. Я не знала, что и думать... Или тебя пугаю я сама? Так уж сложилось, что после войны я изменилась... И некоторые особо чувствительные девушки меня боятся. Скажи мне, что с тобой? Хоть словечко вымолви, милая, или я с ума сойду...       Вишнюта, купаясь в её встревоженном, полном нежности, заботы и беспокойства голосе, как в солнечных лучах, истекала счастливыми и сладостными слезами. Она-то думала, что Любослава Владилична обиделась, а та себя винила! Искала в себе изъяны — в себе, такой удивительной и прекрасной, до мурашек безупречной и восхитительной!       — Любослава Владилична, — еле слышно пролепетала девушка. — Ты — самая чудесная госпожа, какую я только встречала в своей жизни... Я... не заслуживаю... твоей доброты...       И она обмякла в объятиях княжны, снова лишившись чувств, только на этот раз — самым сладостным и счастливым образом. Её глаза закатились, голова безжизненно запрокинулась, и она тряпочкой повисла в руках Любославы Владиличны.       Когда дурнота немного рассеялась, и к девушке снова пробились колючие лучики солнца, всё её лицо и волосы над лбом были мокрыми от холодной воды, а по щекам её хлопали чьи-то ладони.       — Вишнюта! Вишнюта, едрить твою налево! Золотце, лапушка, да что это такое?! Что с тобой творится?! Так, ладно, поехали. Снадобье целебное ещё осталось, попробуем подлечить тебя.       Вишнюту подхватили и куда-то понесли, потом она опять провалилась в забытьё, а когда немного вынырнула из него, вокруг сияло солнце, чирикали птицы, а сама она покачивалась в седле, крепко обнимаемая рукой княжны. Вишнюта расплылась в обморочно-блаженной улыбке и простонала:       — Госпожа... Ты сказала «едрить твою налево»... Это звучит так... чудесно...       Ответа княжны она услышать не успела, потому что её глаза сперва съехались к переносице, а потом закатились, и она опять бесчувственно обвисла. Она ещё пару раз всплывала из беспамятства и бормотала какой-то бред, а потом опять проваливалась, пока наконец не почувствовала, как её опустили на прохладное, мягкое и пахнущее чистотой и душистыми травами ложе.       Заботливые руки растирали её шею, лоб, грудь, живот и ключицы каким-то маслом, от которого по телу распространялось щекотно-ласковыми завитками приятное живительное тепло. Оно впитывалось в неё и прогоняло слабость, и девушка окончательно пришла в себя.       Она обнаружила себя на широкой постели, застеленной чистым льняным бельём, вокруг колыхались под ветерком стенки и свод шатра, а свет падал в проём откинутого полога. В проёме виднелась мерцающая на солнце река, далёкие деревья на противоположном берегу и кусочек голубого неба с лёгкими облаками, рядом с ложем стоял невысокий столик с какой-то снедью, а над девушкой склонилась Любослава Владилична. Упираясь рукой в ложе, она нависала над Вишнютой и всматривалась в неё с нежным беспокойством.       — Тебе лучше, милая? — спросила она.       Совсем небольшая расслабленность и вялость в теле ещё оставалась, но Вишнюту уже не затягивало в беспамятство с непреодолимой мертвящей силой. Она пошевелилась, окинула себя взглядом и увидела, что лежит совсем нагая.       — А где моя... одёжа? — пролепетала она.       Княжна показала на бережно свёрнутую рубашку, лежавшую у изголовья ложа. Девушка потянулась за ней:       — Госпожа... Дозволь одеться... А то голой — неловко...       Руки Любославы Владиличны приподняли Вишнюту, властно и нежно обняли, а её улыбчиво-ласковый, бархатистый голос пощекотал ей щёку:       — Милая, ты разве забыла, как лежала в моих объятиях голенькая и прижималась ко мне крепко-крепко? По-моему, после такого стесняться уже нечего.       До рубашки она Вишнюте дотянуться не давала — прижимала к себе, и той пришлось тоже обнять её за плечи. От чувственных воспоминаний жар прилил и к щекам, и ниже пояса ёкнул требовательным комочком, и ладонь Вишнюты скользнула на затылок княжны, не обнаружив там колючек щетины. На изящном гладком закруглении её черепа лежал отблеск солнечного дня, а в глазах мерцали пристально-ласковые искорки.       — Может, всё-таки скажешь, что с тобой? — Княжна нежно потёрлась носом о нос девушки, легонько чмокнула в уголок губ.       Опять сердце Вишнюты горестно заныло, ресницы намокли, и она, пытаясь скрыть слёзы, уткнулась в плечо Любославы Владиличны. Та поймала её за подбородок и заглянула в глаза.       — Ну вот, опять, — огорчённо нахмурилась она. — Что ж у тебя глазки всё время на мокром месте, лапушка моя? Давай-ка, успокойся... И скажи всё как есть.       На столике с кушаньями стоял кувшин, и она налила немного мёда в кубок — опять того самого, благородного и выдержанного, который пьют до дна. Напиток пролился в мучительно пустое нутро Вишнюты и согрел его мягкой, игривой лаской. Себе княжна налила полный кубок, но потягивала его понемножку, пока девушка, роняя слезинки и вздрагивая, всё-таки раскрывала свои душевные муки, терзавшие её все эти дни.       — Сама не знаю, как это дурацкое слово сорвалось с языка, — лепетала она покаянным, отчаянным полушёпотом. И призналась с дрожью смущения: — Всё было совсем не гадко, а прекрасно, госпожа... И сладко... Я только воинов твоих, что в лесу с тобой были, побаивалась немножко... А когда мы остались в шатре одни, я... я никогда в жизни такой сладости не испытывала. Прости меня, госпожа... Прости дуру косноязычную...       Слёзы опять хлынули тёплыми ручьями, но уже не язвили душу мучительным ядом, а изливались удивительно легко и почти сладостно. Княжна единым духом опрокинула в себя остатки мёда, поставила кубок, утёрла рот. Её дыхание защекотало лоб Вишнюты, а потом и губы прижались в крепком поцелуе.       — Сердечко ты моё родное, милое, — вздохнула она. — Условия для нашей первой настоящей близости, конечно, были не самые лучшие, это правда. Весь этот пьяный разгул вокруг... Если уж по-честному, то всё должно было быть так, как сейчас — ни души вокруг, только ты и я. Но вышло так, как вышло... Я, как смогла, постаралась создать нам с тобой уединение, чтобы хотя бы воплей хмельных не было слышно. Но сегодня я исправляю своё упущение, моя радость.       Ветерок чуть колыхал стенки шатра, залетал внутрь и холодил мурашками обнажённую кожу Вишнюты, и она прильнула всем телом к княжне, устроила голову на её плече. Пальцы Любославы Владиличны нежно ворошили прядки её волос, выбившиеся из косы.       — Зачем же ты так изводила себя, голубка? — вздохнула она. — Совсем себя измучила, бедная моя девочка... Ты что же, совсем ничего не кушала все эти дни?       — Почти, — тихо проронила Вишнюта, смежив ресницы и покрываясь мурашками от пухово-лёгких, щекотных касаний.       Пальцы княжны заправили прядку волос ей за ухо, ладонь легла на затылок, погладила по голове. Быстрый чмок в висок — и Любослава Владилична потянулась к столику с яствами.       — Угощайся, моя радость. Подкрепи силы. Снадобье, конечно, тебя немножко взбодрило, но покушать всё-таки надо.       Она поднесла ко рту девушки кусок сдобного калача, на котором розовыми тонкими складочками свернулись ломтики солёной красной рыбы с выбранными косточками. Под рыбой прятались кружочки душистого огурца и веточки зелени. Всё это так восхитительно и дразняще пахло, что рот Вишнюты мгновенно наполнился слюной, а сердце нежно защемило от доброты и заботы, которой Любослава Владилична её опять окутала. Она с упоением кусала, жевала и глотала, а княжна время от времени подносила к её губам кубок с мёдом.       — Много пить не обязательно, голубка... Глоточек-другой, чтоб только не всухомятку кушать.       — А как же... пить до дна? — Вишнюта улыбнулась, похрустывая огурчиком на зубах.       — Ничего, за мёд не переживай, — засмеялась Любослава Владилична. — Он не пропадёт.       Следом за калачом с рыбой она скормила Вишнюте грудку жареной утки и сладкую творожную ватрушку со смородиной и мёдом. Остатки напитка из кубка девушки она влила в себя. Потчуя Вишнюту, княжна и о себе не забывала: макая маленькие кусочки калача в мисочку с красной икрой, она отправляла их себе в рот, потом съела утиную ножку и несколько ломтиков солёной красной рыбы, похрустела немного и огуречными кружочками.       — Благодарю тебя за щедрость твою, госпожа, — уткнулась ей в плечо Вишнюта с выступившими слезами.       — Да что ж такое с этими глазками, а?.. Опять они на мокром месте, — нежно пожурила её княжна.       Сна у Вишнюты все эти дни тоже почти не было, и на неё в самый неподходящий миг непреодолимо навалилась склеивающая веки сытая дрёма.       — Госпожа, прости меня, — простонала она. — Что-то меня сморило...       — Ничего, моя милая, отдыхай, — сказала княжна. — Ложись. А я буду рядом... Больше ни о чём не тревожься и не думай. Забудь всё плохое. Спи, лапушка.       Прикосновение головой к ложу — и провал.       Проснувшись и протерев глаза, Вишнюта огляделась: княжны нигде не было... Всё так же стояли остатки яств на столике, колыхались стенки шатра, озорной ветерок залетал внутрь и норовил приласкаться к нагому телу, а чувствовала девушка себя превосходно — будто заново родилась. Словно и не было этих ужасных дней! Быстро надев рубашку и обувшись, она вышла на прекрасный речной простор: шатёр стоял на высоком обрывистом берегу, с которого открывался завораживающий вид. Водная рябь сверкала, стайки птиц рассекали огненное закатное небо, вдали виднелись тёмными точками очертания рыбацких лодочек, а кроны деревьев на противоположном берегу золотисто колыхались в тёплом сиянии вечера. Вишнюта огляделась, и её охватил холодок испуга: опять княжны нигде не было! Неужели ушла? Но ведь обещала быть рядом...       — Госпожа! Любослава Владилична, ты где? — бегая по берегу, звала девушка.       Позади раздался голос:       — Здесь, моя радость.       Вишнюта обернулась с облегчением. Княжна шагала к ней по ковру цветущих трав, и узор её кафтана мерцал золотыми завитками, а изящные закругления её безупречного черепа напоминали лощёно-шелковистую, натёртую мягкой тряпочкой кожицу яблока. Вишнюта, не отрывая немигающего, зачарованного взгляда от этого зрелища, не могла решить, в каком виде голова Любославы Владиличны её больше завораживала: с напылением крошечных золотых искорок щетины или же побритая вот так, как сейчас — до блеска. Пожалуй, и в том, и в другом случае она притягивала к себе взгляд, и девушка не могла представить себе никого, кому эта причёска шла бы больше, чем ей. Было в этом что-то острое и пронзительно-дерзкое, воинственно-опасное — быть может, какой-то вызов, усмешка? Дескать, только попробуй что-нибудь сказать и посмеяться надо мной — спуску тебе не дам! Любослава Владилична и не дала: Коняй за свой грубый выпад в эту сторону трёпку получил основательную. Всё в облике княжны было безукоризненным, ни единой нелепой или некрасивой чёрточки не проступало в нём: отточенным, как стальной клинок, совершенством мерцал он, щекоча сердце девушки влюблённым томлением. Спелым колоском лоснились переплетённые прядки косицы, увенчанной на конце лазоревыми блёстками накосника, но самыми удивительными звёздами сияли чистые, светло-голубые яхонты больших ясных глаз. Их взор наполнял грудь девушки щемящим, окрыляющим трепетом, а очертания скул и подбородка княжны излучали уверенную, твёрдую силу, от которой тело и душу охватывала будоражащая рябь мурашек, а внизу властно, сладко и горячо ёкало желание стать ножнами для клинка.       — Любослава Владилична, — сорвалось нежным, восхищённым выдохом с губ Вишнюты.       Она с разбегу повисла на плечах княжны, а та с мягким смешком приподняла её и принялась кружить на себе, взяв её стан в кольцо пьянящих и крепких объятий. Шаловливая ладошка девушки заползла на затылок Любославы Владиличны, а губы раскрылись под горячей лаской поцелуя. Прильнув всем телом и самозабвенно жмурясь, Вишнюта ощущала мощное биение сладостного жара внизу; один поцелуй перетекал в другой, порой прерываясь страстным чмоком, а огненный взор княжны, трепет её ноздрей, возросшая сила объятий и взволнованное дыхание окутывали девушку озорными мурашками. Взяв руку Любославы Владиличны, она направила её себе под подол, и пальцы княжны угодили в обильную горячую влагу. Задрожав прищуром ресниц, княжна проговорила бархатисто, негромко и многообещающе:       — Дразнишь меня, шалунья маленькая? Ну, сейчас ты доиграешься, голубка.       «Да! Да, я хочу доиграться!» — напряжённой от щекотного, трепещущего счастья стрункой пело всё внутри у Вишнюты, и она с бессознательной игривостью прикусила губку, стрельнув ресницами. Пронзительными искорками мерцали глаза княжны в ответ, а её ладонь скользила по изгибам тела Вишнюты, прильнувшей к ней ластящейся кошечкой. Ещё один влажно-звучный, дразнящий поцелуй соединил их губы — и княжна, подхватив девушку на руки, стремительным шагом понесла её в шатёр.       Очутившись на ложе, Вишнюта буквально выпрыгнула из рубашки. Княжне понадобилось на несколько мгновений дольше, чтобы сорвать с себя одежду, а когда они наконец переплелись в объятиях, Вишнюта взвизгнула, извиваясь от щекотки.       — Ай, ай! — вскрикивала и истошно хохотала она.       Может, до далёких рыбаков в лодках и донёсся её смех — она об этом не задумывалась. Защекотав её до изнеможения, княжна от озорства перешла к нежности, и Вишнюта затрепетала ресницами, ощутив сосками горячую влагу её рта.       Если в первый раз она чувствовала скованность и робость, то сейчас от них не осталось и следа. Она сама стала ненасытной и жадной до наслаждения и с головой нырнула в череду ласк — то страстных и бурных, то трепетно-чарующих и томных. Вновь становясь ножнами, она двигала бёдрами и насаживалась на пальцы княжны, а крик наслаждения лился из неё свободно и беспрепятственно. Когда они соединились головами в противоположные стороны, Вишнюта опять ощутила неутомимую силу бёдер княжны — нешироких и изящных, но полных тугих мышечных перекатов под кожей. Рука девушки ласкала одно из этих восхитительных точёных бёдер, впитывая ладонью эту внутреннюю мощь.       — Мне больше нравится, когда глаза в глаза, — прошептала она, когда они переводили дух, сидя лицом друг к другу с переплетёнными ногами.       — И мне, — ласково трепеща ресницами, дохнула ей в губы княжна, а её прикосновения плясали лёгкими бабочками вокруг её сосков.       Вишнюта ни на что не променяла бы невероятный, запредельно-восхитительный звон этой единой струнки, в которую превращались их взгляды в эти ошеломительные мгновения приближения к наивысшей точке. Она до восторженных, окрыляющих мурашек хотела бы это снова испытать, но нужен был небольшой отдых, и они его себе устроили, предаваясь неторопливым и долгим, вдумчивым, глубоким и самозабвенным поцелуям. Прервавшись на кубок мёда, распитый на двоих, они вернулись к слиянию губ, и когда оно становилось особенно звучным, у Вишнюты порой вырывался смешок.       — Отставить хиханьки-хаханьки, — шутливо-строго нахмурилась княжна. — Не отвлекайся от дела.       Некоторое время девушке удавалось целоваться серьёзно, с жаром и самоотдачей, но какой-то непоседливый смешливый комочек так и прыгал в груди. Она не выдержала и фыркнула, и княжна стиснула её крепкими объятиями.       — Так! Сейчас чья-то попа у меня получит! — двинув бровью, пригрозила она.       Вишнюта потёрлась носом о её нос.       — А что ей дадут, можно спросить? — мурлыкнула она игриво.       Глаза княжны заискрились озорством, и она повалила девушку на постель. Вишнюта ойкала и ахала: на её зад обрушилась целая череда страстных и нежных укусов.       — Дохихикалась, лапушка? Вот тебе и «ой»!       Княжна наконец перевернула Вишнюту на спину и прильнула к ней всем телом, скользя жадной ладонью по изгибам. Клинок её взгляда пронзал девушку сладостно-властным «моя», и горячий сгусток мощно содрогнулся, призывно раскрываясь, как лопнувшая древесная почка. Переводя его послание на язык тела, нога Вишнюты переплелась с ногой княжны и с намёком заскользила, а княжна тронула подбородок девушки и погладила подушечкой большого пальца её приоткрытые губы. Он уступил место целующим губам, а рука Вишнюты забралась на шею Любославы Владиличны, лаская ладонью этот восхитительно изящный переход в гладкий затылок.       И она снова испытала звон струнки двух взглядов, сладостно содрогаясь в песне «моя-твоя», и страстный обхват её ног принимал в себя неутомимую силу бёдер княжны. Отголоски упоительной вспышки таяли в вечернем небе, затихали в шелесте деревьев и плеске реки, а княжна покрывала поцелуями её запястья, окутав сначала одно, потом второе щекотной нежностью губ.       — Это самая сладкая ловушка для моего сердца, — задумчиво проговорила она, рассматривая их и легонько лаская пальцами голубые жилки под тонкой кожей. — Тоненькие девичьи запястья... У меня кое-что есть для них.       С этими словами она просунула руку под ложе с краю и выудила оттуда два золотых обручья с темно-пурпурными каменьями, собранными в виде цветочков. Таких сверкающих цветочков на каждом из них сидело двенадцать, а между ними сияли золотые листочки, собранные в розетки по три и оплетённые изысканным и тонким филигранным узором. Застегнув оба украшения на руках ошеломлённой девушки, Любослава Владилична улыбнулась и нежно чмокнула её в уголок губ.       — Ой, госпожа! — воскликнула Вишнюта, потрясённо разглядывая таинственные переливы фиолетовых искорок в глубине камней. — Ой, что ты, зачем?!       — Чтобы сделать красоту этих чудесных запястий ещё ослепительнее. — И княжна, замерцав ласковыми звёздочками в глазах, по очереди поцеловала обе руки девушки. — Вишнёвые яхонты* подходят для этого наилучшим образом. (*Аметисты — прим. авт.)       — Госпожа, не надо, это слишком щедро, я не возьму! — воскликнула Вишнюта, пытаясь разобраться с застёжками, но у неё тряслись пальцы, и снять обручья не получилось.       От ошеломительного размаха щедрости княжны она испугалась до слёз, и солёные капельки замерцали у неё на глазах, а губы затряслись. Брови Любославы Владиличны растроганно дрогнули, а пальцы смахнули с ресниц девушки слезинки.       — Эй... Ну что ты, что ты, лапушка! Плакать-то зачем?       Она сгребла Вишнюту в такие крепкие объятия, что попытки снять обручья пришлось прекратить. Девушка прильнула к княжне, уткнулась, и её рука, одетая сверкающим украшением, заскользила по плечу Любославы Владиличны.       — Меня порадует, если ты их примешь, — защекотало её мокрые ресницы тёплое дыхание. — А откажешься — я огорчусь. Очень.       Вишнюта сдалась и притихла: огорчить княжну она боялась больше всего. Ей хватило и того несносного «гадко»... Любослава Владилична задумчиво любовалась своим подарком на запястьях девушки и время от времени прижималась губами к голубым жилкам, подрагивая ресницами и согревая кожу Вишнюты щекоткой своего дыхания.       Когда они выбрались из шатра, солнце висело совсем низко, озаряя берег тёплыми янтарными лучами.       — Опять меня весь день дома не было... Ушла по воду — и пропала! — сокрушённо и виновато вздохнула Вишнюта. — Ох, и ругать меня будет матушка!       — Не бойся, не будет, — привлекая её к себе и лаская щекоткой пальцев её подбородок, улыбнулась княжна. — Вот увидишь.       — Почём ты знаешь, Любослава Владилична? — удивилась Вишнюта.       — Ей будет не до этого, — усмехнулась княжна нежно-озорным прищуром ресниц.       Придя домой, Вишнюта обнаружила кучу подарков и свою ошеломлённую родню. На столе стояла большая корзина крупной садовой малины и плотно набитая солёной красной рыбой кадушка, на лавке у стены выстроились рядком шесть бочонков со ставленным мёдом (точно такие же девушка видела у охотников в лесу), а сестрицы Вишнюты спорили из-за новеньких, расшитых бисером сапожек, не в силах решить, кому какие взять. А матушка крутилась в лисьей шубке на плечах, и было совершенно очевидно, что ругать дочь она сейчас не в состоянии.       — Ох, дитятко! — всплеснула она руками. — Что ж эта твоя госпожа-подруга вытворяет-то! Подъехала повозка, а из неё люди выскакивают — важные, в кафтанах да шапках! Говорят — подарки от Любославы Владиличны. И как давай всё это добро в дом таскать! А я как на лавку села — так и не встала! Дух у меня перехватило, ноги отнялись!       Отец и братья Вишнюты тоже получили по паре добротных сапог и полушубки из чернобурки. Ещё из съедобных подарков были пять туесков душистого и тягучего мёда, мешок орехов и мешок вяленой садовой вишни без косточек.       Встречались Вишнюта с княжной пару раз в седмицу. Иногда Любославе Владиличне было нужно отлучиться на несколько дней подряд; она рассказывала, что исполняет важное государственное поручение князя — обустраивает крепости, чтоб врагу, коли он нападёт, трудно и несподручно было вглубь земли Черноозёрской продвигаться. Одна из таких крепостей возводилась в десятке вёрст отсюда, близ города Доброславля. А село, в котором Вишнюта жила, звалось Лугарево.       Гроздьями сверкающих самоцветов переливались их нежные и страстные встречи — одна прекраснее и драгоценнее другой. Яркими летними красками ложились они в сердце Вишнюты, складываясь в нём в завораживающий узор, в который она окуналась до самозабвения. Так промчались полтора месяца; они катались верхом по окрестностям, рыбачили и пекли добычу на костре, сплетались в любовных объятиях в шатре. Вишнюта умела играть на свирели и часто услаждала слух княжны, а также пела для неё. Была Любослава Владилична очень умная и учёная, много всего знала; когда принималась она что-нибудь занимательное рассказывать, Вишнюта слушала с открытым ртом, точно в сказку погружаясь. Об одном княжна только рассказывать не хотела — о том, как она воевала. Если Вишнюте случалось заикнуться про её воинскую стезю, взор княжны темнел и схватывался стальным холодком.       — Не надо об этом, милая, — говорила она, стараясь смягчать отзвук рубящихся клинков в голосе. — Ничего приятного и познавательного для тебя в этом нет, поверь.       Пробовала княжна учить Вишнюту грамоте: показывала на кусках берёсты буквы, объясняла, как они в слова складываются. Объяснять она умела очень доходчиво и понятно. Девушке тоже хотелось ей что-нибудь подарить, и она вышила для неё платочек.       Как-то раз, гуляя по берегу реки, они встретили перепуганных мальчишек. Оказалось, что они забавлялись, ныряя в воду с крутого места, и один из них прыгнуть-то прыгнул, да не всплыл.       — Милонька, Милонька не всплывает! — кричали ребятишки.       У Вишнюты сердце похолодело и колени затряслись: Милонька был её младшим братишкой. Поймав испуганный, умоляющий взгляд девушки, Любослава Владилична быстро и без малейшего колебания скинула кафтан и сапоги, после чего незамедлительно бросилась в воду. Вскоре она показалась над поверхностью, потом опять нырнула, а спустя ещё некоторое время вынесла из воды на руках обмякшего, безжизненного Милоньку. Голова мальчика была запрокинута, глаза закрыты, с волос стекала струйка воды.       — Там коряга была на дне, — сказала княжна, взобравшись по крутой тропке наверх и опустив мальчика на траву. — Вот об неё он головой, видать, и ударился.       Вишнюта вся обмерла от ужаса, глядя в бледное и мокрое лицо братишки: неужели конец?! Но Любослава Владилична, осмотрев и ощупав Милоньку, сказала:       — Попробуем привести мальца в чувство. Голова и шея у него целы как будто.       Снадобье целебное в маленьком сосудце у неё было в седельной сумке, и она смазала Милоньке лоб, растёрла грудь и живот. Вскоре Милонька пошевелился, закашлялся, и изо рта у него хлынула вода. От пережитого испуга за братца у Вишнюты колени подкосились, и она осела наземь, прижав пальцы к трясущимся губам.       — Ничего, голубка, — ласково сказала ей княжна, согрев её теплом заботливого взгляда. — Жив парнишка, а сейчас и здоров станет.       Вскоре Милонька смог сесть. Вид у него был ошарашенный и какой-то пришибленный; княжна, погладив его по мокрым волосам, молвила строго:       — Перепугался, голубчик? И правильно, бойся. Это урок тебе — впредь не станешь глупостями заниматься, в опасных местах в воду нырять.       Она отнесла братца к Вишнюте домой. Матушка с младшими сестрицами как раз обед готовили: на столе белела мука и лежало раскатанное тесто для пирогов, топилась печка, пахло нарезанным зелёным луком. Когда в дом вошла мокрая до нитки княжна с точно таким же мокрым Милонькой на руках, у матушки вырвалась из рук сковородка и загрохотала по полу. Хорошо хоть пустая, а не со снедью.       — Ох, батюшки! — всплеснула родительница руками. — Что стряслось-то?! Милонька, паршивец! Ты что опять вытворил, зараза ты этакая?!       — Да пустяки, матушка, утоп твой сынок, — с усмешкой сказала Любослава Владилична. — Не до смерти, а так, немножко совсем. Испугом отделался.       Сначала родительница, бледная и сверкающая слезинками на глазах, обрушила на Милоньку град ругательств, оттаскала его за уши и огрела пару раз по заднице скалкой; потом она, ахая и охая, рассыпаясь в поклонах и благодарностях, предложила княжне:       — Госпожа, благодетельница ты наша! Ты хоть одёжку на печке просуши! А то ведь вымокла вся как есть, до ниточки! Озябнешь, застудишься ещё!       Блеснув зубами в улыбке, княжна ответила:       — Не тревожься, матушка. Я воин закалённый, от купания не простужаюсь.       Но обсушиться она не отказалась. Сняв мокрые портки и рубашку и облачившись на голое тело в свой сухой кафтан, который она сняла перед прыжком в воду, Любослава Владилична присела на лавку, а мать Вишнюты засуетилась, захлопотала, поднесла гостье «для сугреву» кружку хмельного мёда — из ею же подаренных бочонков. За подарки тоже долго благодарила, даже слезу пустила от чувств.       Пока одежда Любославы Владиличны сушилась на печке, подоспел и обед, и она на него осталась, не побрезговав простой сельской пищей — пирогами с зелёным луком, яйцом и пшеном. Всё семейство Вишнюты взирало на важную гостью с почтением и — что уж скрывать! — с любопытством и некоторым удивлением. Особенно младшеньких завораживала её гладкая голова, отражающая блики света; более всех глазела сестричка Нежата, а когда необычная гостья, вскинув на неё пристально-пронзительный взор своих твёрдых и ясных глаз, подмигнула, девочка тут же застенчиво потупилась и даже вжала голову в плечи. А губы княжны чуть приметно тронула улыбка.       Прошло ещё некоторое время. Однажды Любослава Владилична пришла на свидание какая-то мрачная: не улыбалась Вишнюте, не шутила, брови её были сурово сдвинуты, губы сжаты, а взгляд мерцал пронзительно-горькими искорками. У девушки сразу сердце заныло от дурного предчувствия.       — Что с тобою, госпожа? — обеспокоенно спросила она. — Что ты хмуришься, ненаглядная моя Любослава Владилична? Случилось что-то худое?       Княжна попыталась расправить сдвинутые брови, приподняла уголки губ в подобии улыбки, погладила девушку по плечам.       — Не бери в голову, милая. Всё хорошо, моя лапушка.       С этими словами она привлекла Вишнюту в объятия и поцеловала с какой-то особенной трепетной нежностью. Они покатались верхом, княжна опять с помощью лука и стрелы добыла большую рыбину, и они с Вишнютой уселись у костра, дожидаясь, когда та изжарится. День был жаркий и душный, и Любослава Владилична скинула кафтан, оставшись в рубашке. На её голове проступали капельки пота, и она, достав подаренный ей Вишнютой вышитый платочек, время от времени промокала лоб и череп.       — Госпожа, напечёт тебе головку-то, — беспокоилась девушка. — Ты её хоть шапкой прикрой... Или давай в тенёчек пересядем, вон под те ивы.       — Дело говоришь, горлинка, — чуть улыбнулась княжна.       Они пересели в узорчатую тень речных ив. Время от времени Любослава Владилична подходила к костру, чтобы перевернуть кусочки рыбы другой стороной, а когда та изжарилась, принесла палочку с нанизанными на неё рыбными ломтиками под ивовую тень.       — Посолить забыла, — нахмурилась княжна, попробовав.       Щедрой щепотью она осыпала все ломтики. Вишнюте кусок в горло не лез; хоть княжна и заставляла себя улыбаться, но получалось плохо, и сердце девушки щекотало холодящее дыхание какой-то беды. Они съели по паре ломтиков рыбы, после чего Любослава Владилична привлекла Вишнюту в объятия и с нежно-пронзительным, задумчивым взором попросила:       — Спой мне, пташка моя сладкоголосая.       Вишнюта исполнила её просьбу. Княжна слушала, иногда вздрагивая ресницами и щурясь, и взгляд её наполнялся непонятной горечью, а губы застывали в каменной суровости. После каждой песни княжна легонько гладила пальцами щёки Вишнюты и окутывала её губы трепетной лаской поцелуев, а потом вдруг прошептала:       — Спой ту песню, милая... Какую ты в лесу пела.       Снова всколыхнулась в сердце девушки та памятная встреча в охотничьем шатре, насквозь пропитанная медовым хмелем и звенящая колдовством их самых первых настоящих любовных объятий. Всё, что между ними было до этого слияния на покрытом медвежьей шкурой ложе, казалось лишь осторожным вступлением, тихой и чарующей присказкой к главному повествованию.       Помнила Вишнюта и слёзы, которые сама же этой песней в себе и всколыхнула, и сейчас опасалась их возвращения. В горле что-то подозрительно кольнуло призраком солоноватой тоски, но княжна так крепко сжимала ей руку, так пронизывала сверкающим взором, что девушка не смогла отказать ей. Её голос немного дрожал, когда она запела:              Грусть-тоска моя, змея холодная,       Что ты сердце сушишь мне ночами тёмными?       Что в оконце смотришь, тьма голодная,       Что блуждаешь тропками бездомными?              Что зовёшь меня туманной силою,       Что осенним серебром на косы веешь мне?       Что трепещешь птицею бескрылою?       Сердца стылого не отогреешь мне.              Две руки, две белые лебёдушки       По весне сливались песней сладкою,       Да захолодили злые дождики       Кудри русые седою прядкою.              Две тропиночки друг к другу ластились,       И плелись следы узором солнечным,       Да беда, махнув крылами ястреба,       Сердце рассекла холодной молнией.              Грусть-тоска моя, подруга верная,       Увилась за мною неотступно ты.       Тонкой ниточкой звезда вечерняя       Душу штопает стежками крупными...              С каждым звуком этой песни всё пронзительнее, всё горше плакали струнки души, и Вишнюта, прикрыв трепещущие ресницы, на княжну даже взглянуть боялась. А разомкнув веки, вздрогнула и телом, и сердцем: Любослава Владилична, упираясь локтем в согнутое колено, обхватила себе голову раскрытой ладонью и сидела с закрытыми глазами, а её верхняя губа подрагивала, приоткрывая горький оскал. Вишнюта застыла в мертвящем холоде, испугавшись, что натворила своей песней что-то ужасное, непоправимое, и в оцепенении ждала, когда княжна наконец откроет глаза и что-нибудь скажет. Сама она ни голос подать, ни тронуть её не смела.       Наконец ресницы Любославы Владиличны разомкнулись, и на Вишнюту усталым осенним солнцем поднялся её взгляд, точно туманом подёрнутый. И сквозь эту тоскливую мглу далёкой звёздочкой мерцала нежность — не ясная, озорная и жаркая, как летний полдень, полная игривой страсти и силы, а осенне-зябкая, надломленная и раненая. Посреди душной жары повеяло Вишнюте в лицо холодом, и тёплые ручейки не могли согреть его, сколько ни струились по щекам.       В лице княжны что-то дрогнуло, тень нежной жалости проступила в изломе её бровей, и она притянула Вишнюту к себе, окутала согревающей силой объятий.       — Ну-ну, горлинка... Не плачь, моя родная.       Губы девушки утонули в поцелуе, да таком неистово-страстном, что она просто захлёбывалась в нём, не успевая отвечать. Её ослабевшие от леденящего предчувствия ладони растерянно гладили плечи княжны, а та, крепко прижимая её к себе одной рукой, второй жадно скользила по изгибам её тела, забиралась под подол и оголяла ей бедро чуть ли не по пояс.       Они сплелись в объятиях прямо на земле, полураздетые, не тратя времени на долгие вступительные ласки и почти сразу перейдя к главному. Это было быстро, неистово, жадно и почти грубо, на каком-то отчаянном надломе, на пронзительно звенящей нотке; когда ослепительный всплеск схлынул, Вишнюта немного подрагивала, бурно дыша, а княжна, распустив завязки ворота её рубашки, забралась рукой внутрь и нежно мяла её грудь. Ладонь девушки прижимала эту ласкающую руку сверху, словно стараясь задержать подольше. Их лица были соединены в полуобороте друг к другу, и губы княжны обдавали щёку Вишнюты жаром дыхания.       Откуда-то повеяло тревожной прохладой, порыв ветра взъерошил ивовые кроны, зашумел предупредительно: скоро что-то разразится. Край неба и впрямь темнел густыми и грозными, тёмно-сизыми тучами.       — Гроза надвигается, милая. Пойдём-ка отсюда подобру-поздорову, а то как попадём в ненастье!.. — Любослава Владилична поднялась, подтянула и завязала портки, надела кафтан и подпоясалась, протянула руку девушке.       Вишнюта, уцепившись за неё, встала. По крутой, узенькой и весьма опасной тропке, изобилующей торчащими древесными корнями и камнями, они стали взбираться на высокий берег, и княжна крепко держала девушку за руку, страхуя от падения. Шелестящие встревоженные ивы, тёмное пятно угасшего костра и ломтики недоеденной рыбины остались внизу, на узкой, чуть-чуть наклонной полоске суши у самой воды... А также незримый, но угадываемый сердцем след от двух тел на земле, сплетённых в страстном слиянии.       Конь княжны пасся на длинной привязи, изредка приподнимая голову, поводя чуткими ушами и поглядывая на угрожающе-тёмный край неба. Любослава Владилична направилась было к нему, но Вишнюта вцепилась в её руку и задержала.       — Что, лапушка? — Та обернулась вопросительно.       Девушка и сама не знала, почему ей так хотелось медлить вопреки надвигающемуся ненастью... Что-то трепетало, пело и рыдало горестной стрункой в груди, и эти последние шаги до коня казались такими убийственными, просто непереносимыми!       — Госпожа, скажи а... Я ведь у тебя не первая? — спросила она то, что взбрело в голову. — Были и другие девушки?       — Ну очень своевременный вопрос, горлинка! — вскинула бровь Любослава Владилична, бросив выразительный взгляд в сторону набиравших грозную силу и густоту туч.       — Госпожа, ну, скажи! — упёрлась Вишнюта, отчаянно вцепившись в её руку и не двигаясь с места.       «Задержаться любой ценой, — пела горестная струнка. — Не делать эти последние шаги к коню...»       Тучи отражались в глазах княжны, омрачая их холодящей угрюмостью.       — Были, лапушка. Для чего тебе это понадобилось именно сейчас?       Пальцы Вишнюты с таким отчаянием вцепились в её руку, а в глазах расплескалась такая боль и мольба, что брови княжны дрогнули и сдвинулись с тенью нежного участия и горьковатой заботы.       — Ну что ты, моя родная? Что такое? — Её рука скользнула обнимающим полукольцом вокруг стана девушки, пальцы приласкали щёку, поймали подбородок.       — Они были... красивые? Ты их... любила, госпожа? — Грудь Вишнюты вздымалась от невыносимого звона горькой струнки, ноздри трепетали, а губы подрагивали.       Взгляд княжны мерцал в невесёлом прищуре.       — Да, красивые, голубка моя. Любила. А они меня, как оказалось — не очень.       Вжимаясь в неё всем телом, Вишнюта уронила с губ следующий вопрос:       — А ты их всех сильно любила? Или какую-то — сильнее всех?       Тучи шли, как полчища врагов, страшные и угрожающие, ветер крепчал и с каждым порывом становился всё холоднее, гнал по свинцово-сизой речной глади густую рябь. Глаза княжны веяли таким же грозовым холодом и мерцали отблеском боли.       — Та, которую я любила сильнее всех, оставила от моего сердца одни осколочки. — Её голос звучал негромко, ровно, почти холодно, но под остывшим пеплом теплилось прошлое. — Осколочки эти я собрала и вместе сложила, но это всё равно уже не сердце. Это кучка осколков.       Ладошка Вишнюты заскользила по её плечу, осторожно гладя, но княжна на робкую ласку не отзывалась, словно превратившись в угрюмого зверя с жёсткими губами и холодными глазами. Девушка обмерла, с ужасом понимая, что этого зверя достала наружу из княжны она сама — своими глупыми расспросами. И не знала теперь, как его задобрить, успокоить, смягчить... Исцелить.       — Прости, госпожа, — пролепетала она. — Я, наверно, не могу себе представить, как это больно — когда сердце из осколочков сложено.       Каменно-суровые губы княжны чуть двинулись, и с них сорвалось негромко, отрывисто, жёстко:       — Да. Это очень больно. И очень холодно. Хочешь почувствовать, как?       И, не дожидаясь ответа, она подхватила Вишнюту на руки и зашагала вдоль берега. Остановившись там, где он был обрывистым и обвалившимся, подмытым водой, она с девушкой на руках приблизилась к краю. То и дело ворчал гром и поблёскивали вдали молнии, а передний край страшных туч был совсем близко, но ещё не закрыл собой солнце — оно озаряло землю и мерцало в глазах княжны колючими искорками, горело на её ресницах. Носки её сапог уже нависали над краем обрыва, дальше могло быть только падение, но княжна стояла как вкопанная, суровая и туго натянутая струной. Вишнюта, глянув вниз, похолодела и уцепилась за её плечи: там колыхалась рябью тёмная вода и торчали большие камни. От мысли о падении на них её пронзало ледяными молниями ужаса, а сердце превращалось в съёжившийся, смертельно озябший комочек. А тут ещё и гром с ветром добавляли страстей: раскат грохнул оглушительно и страшно, отдавшись гулким ударом в груди, а ветер словно старался сдуть обеих вниз, налетая могучими порывами.       — Любослава Владилична, пожалуйста! — пискнула Вишнюта с мольбой, жмурясь и обнимая княжну за шею. — Прошу тебя, отойди назад, мы упадём!       Ничто не дрогнуло в суровом лице Любославы Владиличны, а её точёное тело, состоявшее из стальных мышц, держало каменно-непоколебимое равновесие на самом краю, да ещё и с девушкой на руках. Снова грохнул раскат, а кусочек береговой почвы с шуршанием обвалился под сапогами княжны, оставив её держаться почти на одних пятках — она чуть заметно качнулась, но устояла. С ледяной вспышкой ужаса в груди Вишнюта вскрикнула, а княжна сказала:       — Заледенело сердечко? То-то же. А моему — ещё холоднее.       Точно рассчитанным, сосредоточенным движением она отступила от края, не выпуская Вишнюту из надёжной, стальной хватки своих рук. Первые капли дождя уже шлёпались ей на череп, разбиваясь и покрывая его брызгами, скатывались ручейками по лбу и оседали на бровях, а намокшая рубашка Вишнюты прилипла к телу.       Набросив Вишнюте на голову свой кафтан и закутав её, княжна усадила её в седло, а сама вскочила позади. Её собственная рубашка мгновенно вымокла до нитки, с кончика косицы капала вода; череп, брови и ресницы тоже были мокрыми, по голенищам сапог струились ручейки. Ливень хлестал, а страшные, толстые и ветвистые молнии били в землю — то справа, то слева, то спереди, то сзади.       — Ай, ай! Убьёт! — взвизгивала Вишнюта.       — Ничего, на мне рубашка колдовская, зачарованная, от всех бед меня бережёт, — сказала княжна. — Прижмись ко мне покрепче — глядишь, и сама цела останешься.       Верный конь, повинуясь всаднице, неустрашимо и бестрепетно нёс обеих среди бушующей опасности, а гроза, как разумная злая стихия, неистовствовала и без конца била молниями, будто преследуя их. Когда луч небесного гнева ударил в дерево, мимо которого они проезжали, Вишнюта истошно завизжала.       — Не бойся, не бойся, — шепнула княжна, прижимая её к себе крепче. — Уцелеем, рубашка своё дело безотказно делает.       Молнии били вокруг них ещё не раз, и девушка вскрикивала, а княжна шептала: «Не бойся». Её собственное лицо, суровое и бесстрашное, заливали струи дождя.       Как и все грозы, эта буря недолго безумствовала. Когда конь остановился под знакомым деревом, всё уже стихло, только всюду разлились лужи да валялись сломанные ветки. Вишнюту под конец поездки трясло, она тяжело хватала воздух открытым ртом и порой начинала мелко-мелко дрожать от рыданий. Княжна спустила её с седла, и у девушки подкосились ноги. Она осела на траву, а княжна присела рядом, подстелив свой вымокший кафтан; гладя Вишнюту по влажным волосам, как ребёнка, она промолвила:       — Сразу надо было домой ехать... Но кое-кому срочно понадобилось в моём прошлом копаться.       Вишнюта рыдала, и её грудь ходила ходуном от сильных, долгих выдохов. Любослава Владилична всё гладила и гладила её по голове тяжёлой, сильной рукой, и её глаза были уже не холодными, как грозовые тучи, а чуть усталыми и печальными. Придвинувшись к девушке, она обняла её, поймала за подбородок и накрыла её губы своими.       Вишнюта дрожащими губами ловила её поцелуи, а та дарила ей их щедро, без счёта.       — А я... красивая? — в промежутке между ними спросила Вишнюта. — Ты меня любишь?       Ресницы княжны дрогнули с горьковатой нежностью.       — Самая красивая, — шепнула она. — Люблю.       Вишнюта с исступлением оплела её объятиями и впилась ей в губы, а та незамедлительно ответила горячей и щедрой лаской нового поцелуя. Девушка самозабвенно прикрыла глаза и не видела, что неподалёку стоял Коняй и смотрел на них. У него трепетали ноздри и сжимались кулаки, но он не двигался с места, только сверлил целующуюся пару взглядом. Когда их губы ненадолго разомкнулись, Вишнюта заметила его и тихонько ахнула, а кузнец развернулся и зашагал прочь.       — Ох... Он нас видел, — пробормотала девушка, ошарашенно моргая и вытирая губы рукавом от поцелуйной влаги.       — Ну так и что ж? — усмехнулась княжна уголком рта.       Они немного помолчали, сидя под деревом. Выглянуло солнце и озарило мокрую зелень, снова пели птицы, а в воздухе висела душная, тяжёлая сырость. Тронув пальцами щёку девушки, княжна проговорила:       — Лапушка моя... Мои дела здесь завершились. Завтра я уезжаю... Не знаю, свидимся ли мы снова.       Вишнюта помертвела. Княжна на миг прикрыла глаза, между её бровей пролегла горькая складочка. Подняв на девушку пронзительно-нежный взгляд и крепко накрыв ладонью её безжизненно упавшую на колени руку, она сказала:       — Девочка моя милая, тебе не склеить кучку осколков обратно в живое и целое сердце. Я люблю тебя, моя радость... Но не так, как ты того заслуживаешь. Я внутри покалеченная. Если ты станешь пытаться меня исцелить, ты сама о мои осколки поранишься.       Её слова отзывались горестно-гулким эхом в разом угасшей, застывшей и опустошённой душе Вишнюты.       — Что мне... делать теперь? — сухим шелестом осеннего листа сорвалось с её губ.       Княжна бросила прищуренный взор в сторону ушедшего Коняя.       — Вон, за него замуж ступай. И живи себе, детишек рожай.       — Я... Я не хочу за него! — вырвалось у Вишнюты. — Он... здоровенный и страшный! У него ручищи... На одну положит, другой прихлопнет! Я его боюсь...       Княжна усмехнулась невесело.       — Его боишься, а меня не боишься? Я же у тебя на глазах ему по шее наваляла! Значит, посильнее его буду. Вот только силу эту я не направляю на тех, кто слабее и нежнее. Просто не могу. Он из той же породы, по нему это видно. Не тронет он тебя и пальцем, любит он тебя. И за тебя сражался достойно, пусть и проиграл. Он пытался защитить тебя от мерзавца, который не смог бы дать тебе счастья и разбил бы тебе сердечко... И он был прав. Я и есть этот самый мерзавец... С осколками вместо сердца.       Княжна поднялась на ноги, набросила на одно плечо мокрый кафтан, придерживая его за ворот.       — Прощай, радость моя, — тихо проронила она. — Ступай домой.       Вечером к дому Вишнюты подъехала повозка, и уже знакомые люди в кафтанах и шапках стали вносить в дом всяческое добро: домашнюю утварь, перины и подушки, пуховые одеяла, отрезы ткани на рубашки, полотенца и скатерти, мешки с мотками шерстяной пряжи... Даже изящную плетёную детскую колыбельку с вышитым пологом-занавеской и готовой постелькой для младенца внутри. С особой торжественностью они внесли свадебный наряд из ослепительной золотой парчи, а также украшения для невесты: жемчужный кокошник с шёлковым покрывалом, жемчужное ожерелье и такие же серёжки. На красной подушечке роскошно мерцали расшитые бисером парчовые башмачки, какие только княжеские особы и носили.       — Приданое для дочери твоей старшей, хозяйка, — сказали они потрясённой матери Вишнюты.       Родительница наблюдала за всем этим с прижатыми к груди руками и широко распахнутыми глазами. Две дюжины бочонков ставленного мёда посланцы внесли в дом со словами:       — А это чтоб гости на свадьбе достойно погуляли.       Сама же невеста горько рыдала, уткнувшись в подушку. Мать присела рядом, тронула за плечо.       — Чего ревёшь? Вон, сколько добра опять нам привалило от щедрой госпожи!       — Любослава Владилична... уезжает, — глухо прорыдала в подушку Вишнюта. — Насовсем...       Родительница вздохнула, проговорила:       — Видела я, как ты на неё смотрела, когда она Милоньку из воды спасла и домой принесла. Вот тогда и поняла, что у вас за «дружба». Не смотрит так девица на свою подружку, она так смотрит на друга сердечного, на сокола своего ясного! — Помолчав, мать добавила: — Вот и хорошо, что уезжает княжна, с глаз долой — из сердца вон! А глупости эти ты из головы выбрось! Засиделась ты в девках, голубушка... Всё, хватит дурью маяться. За Коняя замуж пойдёшь. Давно по тебе добрый молодец сохнет, а ты ни «бе», ни «ме», ни «кукареку»... Осенью свадьбу и сыграем. А то совсем с ума сошла девка — княжну ей подавай!       Когда бледная после бессонной ночи Вишнюта опять брала воду в колодце, к ней подошёл Коняй.       — Слыхал я, что княжна от нас уезжает, — сказал он. — Это правда?       Вишнюта молча кивнула, доставая ведро воды. А Коняй, помогая ей перелить воду из колодезного ведра в домашнее, добавил:       — Видел, как она тебя под деревом целовала. Что у тебя с нею было?       Вишнюта выпрямилась, сверкая прищуренными глазами.       — ВСЁ у меня с ней было, — отчеканила она с вызовом. — Обнималась я с нею на ложе, и такое мы вытворяли, что тебе и не снилось.       Коняй засопел, а потом выпалил:       — Иди за меня замуж, Вишнютка! А дурь эту забудь! — И добавил тихо, смущённо: — Люблю я тебя... Сильно. Нужна ты мне. Очень нужна, горлинка моя.       — И тебя не смущает, что невеста-то — того-этого? После княжны? — криво усмехнулась девушка.       — Так она ж не мужик! — простодушно воскликнул кузнец. — Что она может?       Подойдя к нему и ткнув пальцем в его богатырское плечо, Вишнюта обожгла его вызывающим, дерзким взглядом.       — О-о, мой милый, вот тут ты ошибаешься, — сказала она с холодным смешком. — Любослава Владилична ТАКОЕ может, что мужики ей в подмётки не годятся.       И она, вскинув коромысло на плечи, зашагала к дому — стройная и горделивая, не сломленная, с горько сдвинутыми бровями. Кузнец крикнул ей вслед:       — Мне мать твоя сказывала, что приданое уже готово! И свадьба на осень назначена! Так что ж — дело решённое?       — Мне надо подумать, — отозвалась девушка, плывя лебёдушкой с двумя вёдрами, а на её запястьях сверкали роскошными фиолетовыми цветами и золотыми листьями парные обручья.