Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Милорада, закончив свои труды в лечебнице и собираясь отправиться на учёбу, спустилась вниз. Утром и днём она лечила хворых детишек, затем обедала и ещё некоторое время помогала в лекарственной лавке. Ей нравилось возиться с целебными снадобьями — расставлять по полочкам, искать и подавать нужные; неплохо выучившись читать, она быстро находила требуемые средства по привязанным к ним берестяным надписям. Освоив основы грамоты, она решила углублённо изучать науку о веществах и посвящала ей три занятия в седмицу. Из лечебницы она уходила раньше наступления вечера, трудясь неполный день.       Сняв рабочую одёжу — косынку и льняной балахон, Милорада набросила на голову свою шёлковую накидку и обвязала её вокруг шеи. Что-то заставило её выглянуть в приоткрытое окно, и нутро ёкнуло: у крыльца лечебницы, блестя на солнце бритой головой с косицей, соскочила с седла Любослава. Ввиду тёплой летней погоды княжна обходилась без кафтана: поверх вышитой рубашки длиной до середины бедра на её плечах мерцало золотыми узорами голубое корзно. На богато расшитом поясе с драгоценной пряжкой висел кинжал.       Ощутив слабость в ногах, Милорада прислонилась спиной к стене возле окна. Нутро то жаром обливалось, то холодком, сердце гулко бухало в груди... Она даже глаза прикрыла, стараясь глубоким дыханием унять волнение. Немало прошло времени с того зябкого осеннего утра, когда княжна, проронив «прости и прощай», развернулась и ушла без оглядки, но ещё не изгладился из памяти Милорады её облик — суровый, точно в ледяную броню закованный, со стылым блеском стали в глазах и горько сжатыми губами. Смертельным заморозком обдал сердце её прощальный холод, а в глубине зрачков княжны мерцала боль — обузданная, безмолвная, спрятанная под этим панцирем отчуждения. Милорада тогда приникла к нему, прильнула отчаянно, но не растопили его тёплые слёзы, Любослава сказала: «Не жди меня больше». И слово своё сдержала — ни разу не заглянула в домик Малуши с Будишей, хотя Добруню с Заринкой навещала в свои приезды, по-прежнему балуя их подарками и ласково называя их своими ненаглядными рыбками. Больно Милораде было слушать рассказы младших сестриц, а те удивлялись, почему княжна больше не заглядывает сюда. Пришлось им сказать: «Мы с Любославой Владиличной решили больше не видеться».       Страшных снов с воинами-мертвецами Милорада больше не видела, колдовской ночник защищал её от них, но почерневшее от прощального мороза сердце стало дряблым, как увядший бутон. С войны княжна вернулась изменившейся; это был уже не тёплый и родной, озорной, молодой и ясноглазый Любослав Батькович, а какой-то взрослый, суровый воин с убийственно-твёрдой, несгибаемой сталью в глазах. Не ясное летнее небо сияло в его очах, а холодные клинки мерцали. Целовал он горячо и страстно, но без прежней сладкой трепетности, овладевал Милорадой на ложе тоже как-то по-новому: в нём стало больше настойчивого, жадного, уверенного напора и меньше проникновенной нежности. А может, это лишь казалось Милораде? Может, та болезнь всё-таки что-то сделала с её головой, и там, внутри, что-то повернулось не в ту сторону... Но ведь сестриц и всех остальных она воспринимала по-прежнему, изменения произошли только с княжной.       Милорада отчаянно старалась принять эти изменения, вобрать в своё сердце воина с глазами-клинками, но в нём стало много острых граней и углов, и они ранили, царапали её изнутри. Любослав Батькович помещался в ней мягко, гладко и удобно, как горячая медовая оладушка, обмазанная маслом, а этот воин был весь какой-то стальной, тяжёлый и твёрдый, носить его образ в себе было всё равно что железяку в себя воткнуть и ходить с нею. Нет, воин ни одного грубого слова ей не сказал, он звал её русалочкой и любимой горлинкой, прижимал к своей груди и обнимал до мурашек крепко, но взглянуть ему в глаза было всё равно что на острые клинки грудью насадиться.       Она с горечью понимала: прежним он уже не станет, эти перемены — насовсем. Лишь порой она робко шептала ему на ложе: «Будь со мною понежнее, ненаглядный мой». Он ласкал её неудержимо, пламенно, она утопала и захлёбывалась в его поцелуях, но лишь тень былой нежности, лёгкой и голубоглазой, оставалась в нём горьким призраком — призраком самого первого лета, когда на голове Милорады был венок с кувшинками, а Любослав Батькович, юный и нецелованный, трепетно и восхищённо касался её тела.       Нельзя было вернуться в их самое первое лето, оно ушло за огненную стену войны, за смертельный лязг стали, за грохот битв, и сгинуло там безвозвратно. А самое горькое заключалось в том, что в этих переменах не было вины воина с глазами-клинками. На родную землю напал враг, и он без колебаний устремился в самую гущу кровопролитных сражений. Враг не дошёл до Черноозёрска, воин не пропустил его, защитил Милораду и Добруню с Заринкой, и за это она была готова слезами омывать дорожный прах с его сапог, за это её душа простиралась перед ним ниц в земном поклоне, но самое первое кувшинковое лето ушло навеки, и ласковая небесная синева сменилась блеском боевой стали.       Милорада скрывала от княжны свой внутренний разлад, она не считала себя вправе заявить ей: «Ты стала какая-то не такая». «Не такой» Любослава стала, защищая родную землю от врага — и Милораду с младшими сестрицами в том числе. Да Милорада язык себе отрезала бы, если бы с него сорвался такой упрёк — дескать, изменилась ты... Вот и молчала она, стараясь сделать то, что, как ей казалось, она обязана была сделать — остаться верной, любящей и ласковой несмотря ни на что. Но у неё внутри что-то сломалось, повернулось не в ту сторону то ли в голове, то ли в сердце, и княжна это чувствовала.       И настал тот страшный осенний день, когда на столе стоял подгоревший яблочный пирог, а сама Милорада лежала на полу и надрывно выла, будто её живьём пополам распиливали. «Скажи правду» — от этих слов все нитки, которыми она пыталась сшивать то, что расползалось и расклеивалось, лопнули. Все её бережные, старательные стежочки, которыми она усердно латала дыры и разрывы, в один миг поползли, не в силах сдержать неизбежное, страшное... Воин лишь своим сильным, закованным в сталь плечом двинул — и всё треснуло, повисло безжизненными лоскутками, и Милораду ослепило мертвящей болью: ничего не вышло, всё рушилось и гибло неудержимо, безвозвратно.       В тот день перед ней встала в полный рост горькая действительность: ни к чему её попытки сохранить то, за что она отчаянно цеплялась, не приведут. Цеплялась-то она за дорогое её сердцу прошлое — за венок с кувшинками, за небесную синеву первого лета, за юного нецелованного Любослава Батьковича, от которого в нынешней княжне не осталось и следа. Вместе с княжной измениться, вырасти и повзрослеть должна была и любовь Милорады к ней: новую Любославу Владиличну и любить нужно было как-то иначе. Что-то новое должно было вырасти и созреть на удобренной пеплом прошлого почве настоящего... Но — не выросло, не созрело, сколько ни поливала Милорада своими слезами посеянное семечко. Росток новой любви оказался нежизнеспособным и зачах, захирел, не успев даже выбраться из оболочки семени.       Случилось то, чего Милорада так страшилась: она осталась с голодной дырой в душе, скорбная и опустошённая. Всё, что у неё осталось — лишь память о первом лете, о венке с кувшинками, ласковая и светлая, дорогая сердцу, но — уже неживая, призрачная, увы... Настоящая, нынешняя, живая Любослава, мерцая горьким инеем первого осеннего мороза в глазах, сказав «прости и прощай», ушла не оборачиваясь. А что ещё ей оставалось делать? Ведь росток новой любви к ней так и не проклюнулся из захиревшего, безжизненного семени.       А ведь сама Милорада тоже переменилась, она уже не была прежней русалочкой, бесстыжей нагой чаровницей в венке с кувшинками. Она так и говорила Любославе после восьмимесячной разлуки, когда их снова бросило в объятия друг к другу в весенних сумерках цветущего сада: «Уж не русалочка я... Не та я, что прежде была». Что ответила княжна? «Ты ещё прекраснее, чем прежде, горлинка моя». Что же это выходило, что же получалось? А получалось, что княжна смогла вырастить новую любовь из семечка, а она, Милорада — нет.       И оставалось ей только корить и казнить себя: «Я не умею любить...» Оставалось ей только горько повторять вслед ушедшей Любославе её же собственные слова, сказанные тем весенним вечером: «Без тебя не живу я, пуста грудь моя. Мёртво всё во мне без тебя! Мёртво и темно...»       А тем временем княжна, привязав коня к коновязи у крыльца, отошла в тень деревьев: солнце хорошо припекало. Из-за пояса она достала небольшой пучок цветов — белых и голубых колокольчиков, а также нивяника. Милорада, осторожно выглядывая в окно, недоумевала: зачем она здесь и для кого эти цветы? Любослава явно кого-то ждала... Но ведь не её же, не Милораду! Оборачиваться назад было не в её привычках; если после восьми месяцев разлуки они и воссоединились, то только потому что княжна исполнила приказ Милорады — «уходи!». Тогда они расстались, всё ещё любя друг друга; увы, тем зябким осенним утром княжна ушла сама, больше не чувствуя любви к себе, а потому и возврата к прошлому не могло быть.       И пока Любослава ждала там, Милорада тоже не могла выйти — просто не находила в себе сил попасться ей на глаза. Ведь если она выйдет, пробежать мимо незамеченной не получится, придётся остановиться и поклониться хотя бы из учтивости... Нет, нет, ей и всколыхнувшейся старой боли хватило с лихвой, а снова напороться на глаза-клинки — это уже слишком. Так и стояла Милорада у окна, не зная, сколько продлится эта пытка, пока по лестнице не спустилась Владислава Своймировна — новая, недавно пришедшая в лечебницу врачевательница. Была она овдовевшей княгиней из Звонграда и приехала в Черноозёрск смертельно больной; еле-еле добралась она живой до целительных рук Чернавы Евтихиевны, но та всё же успела спасти и саму княгиню, и её семилетнюю дочку, у которой были признаки того же недуга. Едва оправившись от хвори, Владислава Своймировна пожелала стать помощницей своей спасительницы в деле исцеления страждущих. Как и Милорада, она часто работала неполный день: её отпускала сама Чернава Евтихиевна, считая, что её истощённые недугом силы ещё не до конца восстановились, а потому ей не следовало их перенапрягать.       Держалась Владислава Своймировна очень просто и скромно, своим княжеским достоинством не кичилась, не возносилась над другими врачевателями лечебницы, которые были преимущественно простыми, не знатными людьми. Приходя на работу, она снимала свой нарядный бирюзово-золотой летник и украшенный жемчугами и каменьями головной убор; облачаясь в рабочую одёжу — точно такой же, как у Милорады, льняной балахон и косынку — она переставала отличаться от прочих целителей лечебницы. Красивые башмачки с золотыми узорами она на время работы меняла на простые кожаные чуни.       Сейчас она переоделась в свой княжеский наряд и направлялась к выходу. Заметив Милораду, прислонившуюся к стене и стоявшую с бледным лицом, она подошла и участливо спросила:       — Милорада, голубушка! Что с тобою? Отчего ты стоишь здесь?       Милорада только и смогла пробормотать:       — Ничего, Владислава Своймировна... Я... просто чуть-чуть устала. Постою немножко и домой пойду.       Княгиня Звонградская посмотрела на неё с заботой и обеспокоенностью.       — Ты плоховато выглядишь, моя хорошая... На тебе прямо-таки лица нет! Позволь проводить тебя до дома. Ты, если я правильно помню, совсем рядом живёшь?       Да, Владислава Своймировна была очень добрая и участливая, чуткая и сострадательная госпожа, но сейчас её доброта оказалась так некстати!.. Уж лучше бы она прошла мимо... Милорада попыталась учтиво отказаться от помощи:       — Госпожа, что ты, не нужно... Не беспокойся обо мне. Мне просто от духоты самую чуточку нехорошо стало. Жара такая нынче стоит... Немножко переведу дух и сама дойду, а ты не утруждайся. Сердечно благодарю тебя за участие...       — Погода и впрямь тяжкая, дышать невозможно, — согласилась Владислава Своймировна. — А мне вовсе не составит никакого труда тебя проводить, тем более живёшь ты близко. — И добавила с тревогой: — Бледненькая ты очень, неспокойно мне за тебя... Нет, я тебя одну не покину, даже не проси! Пойдём, пойдём, голубушка моя.       Продолжать сопротивляться её ласковой и сердечной заботе было совестно и мучительно неловко, и Милораде пришлось подчиниться. Они вместе вышли на крыльцо под ослепительные и жаркие лучи солнца.       — Тихонько, тихонько, — приговаривала Владислава Своймировна, поддерживая Милораду. — Не спеши, шагай осторожно. Вон там, через двор — твой дом и есть?       Чтобы попасть в дом Будиши с Малушей, и впрямь нужно было всего лишь пересечь двор лечебницы и выйти за калитку. Вдоль забора тянулась пешая тропа, а за нею уже начинался плетень их садика. Милорада кивнула, а сама похолодела: Любослава, стоявшая в тени деревьев, снова сунула цветы себе за пояс и решительной, стремительной поступью направилась к ним.       — Что случилось? — спросила она, подойдя.       — Здравствуй, Любослава Владилична, — сказала княгиня Звонградская. — Да вот — Милораде стало худо от жары да духоты. Стояла у окошка, к стенке прислонилась, вся бледная... Да ещё и отказывалась — мол, сама дойду! Да как же она дойдёт сама, коли ногами еле передвигает?       Взгляд Милорады блуждал по широколиственным зарослям подзаборного лопуха, не в силах встретиться с глазами княжны. Ощущая нарастающую слабость и бешеное сердцебиение, она пошатнулась.       — Ох, держи её! — воскликнула Владислава Своймировна, обращаясь к княжне.       Ноги Милорады оторвались от земли: Любослава без раздумий подхватила её на руки. Та, ощущая неотвратимую близость глаз-клинков, жмурилась, отворачивала лицо и задыхалась. Среди жары её вдруг обдало ознобом и бросило в холодный пот, а княгиня Звонградская уже заботливо направляла:       — В тенёчек её, в тенёчек! А я сейчас за холодной водицей сбегаю!       Ослепительное солнце сменилось спасительной тенью древесных крон, а капельки пота струились по лбу, щекотно стекали вдоль переносицы. Присесть под деревьями было негде, и Любослава держала Милораду на руках. Та прошептала:       — Любослава Владилична... Отпусти, прошу тебя...       — Даже не подумаю, — ответила та серьёзно. — Вот полегчает тебе — тогда, может быть, и отпущу.       Волны озноба чередовались с каким-то внутренним грудным жаром и трепетом под рёбрами, пот струился ручейками, а воздух, казалось, стал бесполезным: сколько Милорада ни втягивала его в себя, он не насыщал её дыхательную потребность. Сперва ей показалось, что княжна укачивает её на руках, но потом она поняла, что кружится всё: и деревья, и залитый солнцем двор, и безоблачное небо.       — Ах ты, бедняжечка!       Это вернулась Владислава Своймировна с запотевшим кувшином ледяной колодезной воды. Пощупав запястье Милорады, она озабоченно воскликнула:       — Да у неё сердечко частит-тарахтит... Просто заходится!       Она развязала и сняла с Милорады головную накидку, умыла её водой из кувшина. Велев ей откинуть назад голову, она стала поглаживать и надавливать ей на шею под нижней челюстью сперва с одной стороны, потом с другой. Затем она велела ей набрать воздуха в грудь и задержать дыхание, а потом натужиться и покашлять, после чего наконец дала напиться прямо из кувшина.       — Пей больше, — приговаривала она. — Ещё, ещё, моя хорошая! Вот так... Умница.       Сердцебиение понемногу унималось, кружение замедлялось, а Владислава Своймировна заботливо вытирала Милораде мокрое лицо платком.       — Ну, вот и получше стало, да? Любослава Владилична, давай-ка её отнесём домой, тут близко совсем... Вон он, её домик — через двор, за забором!       «Она знает, где я живу, нет надобности показывать», — чуть не сорвалось с языка Милорады, но голос затерялся где-то в груди, так и не пробившись наружу. Широко и скоро шагая, княжна несла её, а Владислава Своймировна едва поспевала следом с кувшином в руках.       Когда Милорада была уложена дома в постель, участливая и добросердечная княгиня Звонградская даже не подумала сразу уйти. Она смочила холодной водой два полотенца, одно положив ей на лоб, а второе — на шею, а сама уселась на краю ложа.       — Да мне полегчало уже, — чуть слышно пробормотала Милорада. — Благодарю за заботу... Не утруждайся, Владислава Своймировна...       — Да перестань ты, какие труды! — воскликнула та. — Как я могу уйти, когда ты еле живая? Может, и полегчало тебе немного, но явно недостаточно, чтобы оставить тебя одну.       Так и сидела она около Милорады, время от времени смачивая полотенца холодной водой. Заметив у княжны за поясом цветы, попросила:       — Давай-ка их сюда, Любослава Владилична, красоту-то такую... Поставим тут, чтоб Милораде глаз радовали.       Княжна хотела что-то сказать, но Владислава Своймировна уже налила воды в высокую глиняную кружку.       — Давай, давай... Вот сюда, прямо у изголовья и поставим.       Цветы встали около головы Милорады — рядом с ночником-зайчиком. А та, встретившись с глазами княжны, вдруг увидела, что уже и не стальные они вовсе, не суровые и не холодные, а пронзительно-ясные, полные искреннего, мягкого сострадания и заботы. По щекам заструились тёплые ручейки, и Милорада уткнулась в подушку. Владислава Своймировна принялась её ласково успокаивать:       — Ну что ты, голубушка, что ты!       Но слёзы текли нескончаемым потоком: Милорада вдруг поняла, что видит настоящую Любославу... Эта новая княжна была взрослее Любослава Батьковича из их первого лета, но в ней не осталось и стальной жёсткости незнакомого воина с глазами-клинками. Она была светлой и прекрасной, наполненной каким-то новым внутренним сиянием, чистым и мягко ласкающим сердце. Неужели она всё это время была такой, а чужой воин Милораде просто мерещился?! Неужели до сих пор глаза ей застилала пелена какого-то искажающего морока, и только сейчас она увидела правду?       Владислава Своймировна, встревоженно и огорчённо вытирая ей слёзы платком, искренне беспокоилась о ней и спрашивала, отчего Милорада плачет, но та не могла рассказать того, что ей так внезапно, так горько и ошеломительно открылось. А Любослава, склонившись к уху княгини Звонградской, промолвила тихо:       — Я на крылечке подожду... Она скорее успокоится, если я выйду.       — Ты думаешь? — удивлённо вскинула брови та. — Ну хорошо, ступай...       А Милораду вдруг уколола в сердце догадка: они знают друг друга. И это было не просто шапочное знакомство на уровне «здравствуй — до свиданья», а нечто... Нечто большее. Особенное. Княжна вышла, а Владислава Своймировна осталась у постели Милорады и пробыла с нею ещё долго, то и дело меняя холодные примочки по мере их согревания. Наконец самочувствие Милорады улучшилось настолько, что заботливая княгиня Звонградская сочла возможным покинуть её.       — Отдыхай, голубушка, — проговорила она ласково, гладя её по волосам. — Если завтра будешь чувствовать себя слабовато, не ходи в лечебницу, лучше наберись сил. Я отпрошу тебя у Чернавы Евтихиевны.       Она поцеловала Милораду в обе щеки и вышла, а той вдруг пришло в голову выглянуть в окно... То, что она увидела, подтвердило её догадку об особенном роде их с Любославой знакомства: княжна протянула спустившейся с крылечка княгине Звонградской ещё один, точно такой же пучок цветов, а та с улыбкой приняла его и вложила руку в ладонь Любославы. Княжна нагнулась, их лица нежно и доверительно сблизились, а в следующий миг губы обеих слились в поцелуе.       Нет, похоже, новый внутренний свет Любославы был заслугой этой женщины: она сумела смягчить глаза-клинки сиянием любви, а Милорада с этим, увы, не справилась...       Глиняная кружка, сброшенная на пол, разбилась, а цветы упали в лужу воды. Подушка заглушила долгий, горестный вопль, а затем последовавшие за ним отчаянные рыдания. Княжна с Владиславой Своймировной уже пересекли маленький садик у дома и шли по двору лечебницы, а потому не могли слышать этого. Княгиня Звонградская села в свою повозку и улыбнулась Любославе в окошко дверцы, прижимая цветы к губам, а та вскочила в седло. Её голова опять заблестела на солнце, а конь весело встряхивал гривой: он застоялся у коновязи и был рад резво помчаться, обгоняя повозку.       Одумавшись, Милорада с жалостью подобрала ни в чём не повинные цветы и поставила в кувшинчик, осколки разбитой кружки подмела в совок, вытерла с пола лужу. Сердце вдруг кольнуло, и она, ахнув и похолодев, застыла с прижатой к груди рукой... Впрочем, вскоре боль отступила, и побледневшая Милорада устало села на край ложа. Руки подрагивали, а ноги налились тяжестью, как будто к щиколоткам по стальной гире привязали.       Нечто подобное у неё уже было сразу после той грудной болезни, подцепленной ею от дочки: то ли пять, то ли шесть приступов сердечной боли она перенесла, но не обмолвилась об этом даже словечком, потому что не любила жаловаться, не хотела никого беспокоить. Постепенно это как будто прошло само, она выздоровела и забыла о тревожных ощущениях в сердце. И вот — оно вернулось... Чувствуя себя не в силах идти на учёбу, Милорада опустилась на ложе и закрыла глаза. Бескрайняя, всеобъемлющая, обездвиживающая тоска наполняла её, а перед мысленным взором стояла картинка — княжна с Владиславой Своймировной, слившиеся в поцелуе.       На следующий день она всё-таки нашла в себе силы пойти на работу в лечебницу, а во второй половине дня посетила занятия в училище. Владислава Своймировна, увидев её, участливо спросила о самочувствии, и Милорада ответила:       — Благодарю, госпожа, я здорова.       Однако клыкастый зверь боли лишь затаился, готовясь к нанесению нового удара. Спустя несколько дней он набросился на её сердце, и на сей раз это был уже не кратковременный укол, а страшное, невыносимое жжение в груди, которое отдавало в левую лопатку и левую руку. После работы в лечебнице Милорада сходила домой перекусить и собралась на учёбу, как вдруг её накрыло этой болью так, что в глазах вмиг потемнело, а по телу побежали волны мертвенного озноба с проливным холодным потом. Она попыталась схватиться рукой за край стола, чтобы не упасть, но пол качался и уплывал из-под ног. Скатерть поползла, на шум бьющейся посуды прибежала служанка.       — Ох! Милорада Вогулична! — испуганно затормошила она молодую хозяйку, распростёртую на полу с закатившимися глазами. — Что с тобою?       Серые губы Милорады шевельнулись:       — Беги во дворец... Позови княжну Любославу Владиличну... Пусть придёт... поскорее... Мне... надо ей кое-что... сказать... Скорее... Я... умираю...       Перепуганная и заплаканная служанка кинулась на поиски княжны. Она нашла её в трапезной палате, за княжеским обедом; во время трапезы прислуживали только стольники, а низшей прислуге входить в палату не разрешалось, и стража скрестила перед девушкой бердыши.       — Куда ломишься? — строго сказали охранники. — Не видишь — князь с мужами обедать изволят?       — Да пустите меня! — закричала служанка. — Мне Любославу Владиличну надобно известить! Срочно!       — Вот закончится обед — тогда и известишь, — сказали стражники.       — Ребятушки, не могу я ждать конца обеда! Моя хозяйка, Милорада Вогулична, помирает! — расплакалась девушка. — Пока Любослава Владилична обедать закончит, её, бедняжечки, уж в живых не будет!       Любослава через закрытую дверь смутно расслышала восклицание служанки, но чётко до её слуха донеслись только два слова — «Милорада помирает». Поднявшись из-за стола, она сказала князю:       — Прости, государь, дозволь немедленно отлучиться. Кажется, с Милорадой беда.       — Ступай, сестрица, — посерьёзнев, ответил тот.       Выскочив за двери палаты, княжна увидела залитую слезами служанку из дома Будиши и Малуши. Девушка пролепетала:       — Любослава Владилична! Милорада Вогулична... Беда с нею! Она зовёт тебя, худо ей! Сказать ей что-то тебе надобно!       — Беги за Чернавой Евтихиевной немедленно! — велела ей Любослава. — Скажи ей, пусть поспешит к Милораде.       А сама со всех ног бросилась в домик супругов-лекарей. И лечебница, и домик располагались недалеко от княжеского дворца, и ждать, пока оседлают коня, княжна не стала — помчалась бегом. Ещё никогда в жизни она так быстро не бегала! Казалось, будто её ноги даже земли не касались...       На крыльцо домика она влетела в один прыжок, распахнула дверь, в сумрачных сенцах споткнулась о какой-то пустой бочонок и едва не упала. Ругнувшись шёпотом, с грохотом откинула бочонок ногой и ворвалась в жилую комнату.       Милорада лежала на полу около стола посреди черепков битой посуды и трепетала веками. По-видимому, во время падения она уцепилась за скатерть и стащила её; одна её рука лежала, откинутая в сторону, а другая была прижата к сердцу.       — Милорада! — Любослава, похолодев, бросилась к ней, подхватила на руки и перенесла на постель. — Милорада, ты меня слышишь?!       Безжизненная бледность лица бывшей возлюбленной дохнула ей в душу тоскливым осенним холодом... Неужели — всё?! Не успела?! Руки затряслись, касаясь гладких и когда-то таких родных щёк, гладя по шелковистым волосам.       — Милорада... Голубка, отзовись!       Не к добру, ох, не к добру была эта недавняя дурнота Милорады, когда пришлось нести её до дома! Владислава сказала тогда, что у неё сердце зашлось в бешеном биении, оттого и худо ей стало... Тогда беда как будто отступила, Милораде полегчало, но, видно, не до конца. А сейчас, похоже, разыгралось продолжение той хвори. Любослава осторожно похлопывала её по бледным щекам, окликала:       — Милорада! Милорада, я здесь! Ты звала меня? Я здесь...       Девушка только трепетала ресницами и хрипела, прижимая руку к груди с левой стороны, где, судя по всему, и притаилась смертоносная беда. Успеет ли Чернава Евтихиевна ей помочь?! Любослава лихорадочно обвела взглядом комнату в поисках какого-либо облегчающего средства — да хотя бы простой воды; на столике у изголовья стояли увядшие цветы в кувшинчике и ночник-зайчик... В животике у него было небольшое углубление, в котором тускло мерцала искорка волшбы. Волшба! Отчаянная надежда вспыхнула, раскинула светлые крылья, и Любослава, схватив глиняную фигурку, приложила её к груди Милорады — прямо туда, где лежала её влажная и холодная ладонь.       — Ну же, ну! Помоги ей, — приговаривала княжна, обращаясь к зайчику. — Ты же не простой, ты колдовской! Может, ты не только сны худые отгоняешь, но и исцелять умеешь?!       Глаза Милорады приоткрылись, сквозь ресницы проступил ещё немного туманный, но уже более-менее осмысленный взгляд.       — Очнулась! — обрадовалась княжна, осторожно, легонько поглаживая её пальцами по щекам. — Легче тебе, голубка?       Милорада втянула воздух в грудь, её глаза зажмурились, между ресницами выступили слезинки.       — Любослава Владилична... Я хотела тебе сказать, что люблю тебя, — глухо, сипло проговорила она. — Не прежнюю тебя, а нынешнюю. Не хмурься, я не прошу тебя ко мне вернуться... Знаю, что слишком поздно я это поняла... Твои очи... Они преобразились, в них сияет свет любви, но уже не ко мне... Владислава Своймировна зажгла этот свет, а я... Я не смогла. Не сумела я вырастить росточек новой любви, который был тебе так нужен... А теперь уж поздно... Прости меня...       И Милорада содрогнулась от тихого, хрипловатого рыдания. Горьким, страдальческим был изгиб её бровей, а бледное лицо выражало усталую обречённость. Любослава, сдвинув брови и склонившись над нею, задумчиво ворошила пальцами прядки её волос, опечаленная этим запоздалым признанием. Не держала она обиды на бывшую возлюбленную, не винила её в том, что её сердце перестало узнавать и растерялось, не понимая, что чувствует к воину со смертью в глазах. Разве можно винить сердце? Оно или любит, или нет, приказать ему невозможно. Чернава Евтихиевна, давая княжне ночник от дурных снов, говорила что-то об открывшемся после болезни даре Милорады... Некой способности видеть то, чего не видят обычные люди. «И дар, и проклятие», — сказала тогда кудесница. Может быть, из-за этого проклятого дара русалочка и видела в Любославе что-то пугающее — нечто, вставшее преградой на пути любви.       Так или иначе, нельзя было винить Милораду в том, что не смогла заново полюбить изменённую войной княжну, окутанную отголосками смерти, овеянную эхом кровавых битв. Если в её сердечко закралось семя страха, любовь в нём не могла выжить: страх для любви губителен.       Но в сердце самой княжны всё это оставило глубокую и калечащую рану. Через мертвящую боль пыталась она понять, отпустить, не винить... Кровью раненого сердца выводила она письмена новой, бескрылой жизни — уже без любимой: «Не вини, забудь, оставь, прости. Она не виновата, что так вышло, виновата война». Но если не винить Милораду в угасании её чувств было вполне естественно, то что делать с собственной любовью к разлюбившей русалочке? Как победить тоску по ней, как стереть её милый образ из памяти, чтобы он перестал ранить и звать, манить горьким призраком прошлого? Любовь — не изношенная рубашка, с себя просто так не снимешь... Пыталась она заглушить боль многочисленными девушками и женщинами, но то была лишь мимолётная, поверхностная страсть, которая тоски одинокого сердца не утоляла, а лишь на время отвлекала, помогала не думать о русалочке...       Спустя месяцы горьких мук, запрятанных на самое дно души, родился светлый ответ: несчастливая любовь исцеляется только другой, счастливой любовью. Нужна была женщина, которая или навеки заберёт в свои нежные руки раненое сердце, или разобьёт его насмерть, и такая женщина пришла в её жизнь, ласково и живительно коснувшись души Любославы песенкой в садовой беседке. Одного лишь её голоса было достаточно, чтобы понять: это она. Та самая. Одним лишь голосом жалкую кучку осколков она превратила в сердце — снова целое и живое.       Любослава вжалась губами в бледный лоб Милорады, горько сдвинув брови. Да, тёплые чувства к ней ещё оставались — неугасимая искорка заботы, беспокойство о её благополучии, искреннее желание счастья для неё. Крик служанки «Милорада помирает» ворвался в душу чёрной птицей горя, обдал ледяным мертвящим дыханием близкой утраты; Любослава даже подумать боялась, что будет, если с Милорадой случится что-то непоправимое... Нет, даже представить страшно. А что теперь делать с этим запоздалым «люблю», она тоже не представляла, это слово легло на душу горьким грузом.       — Как ты? — только и смогла она глухо спросить, прижимая к очагу недуга глиняного зайчика. — Полегче тебе?       Волшба зайчика как будто облегчила боль, Милорада немного ожила, хотя и усталым, печальным был её взгляд. Но сейчас главное — дождаться Чернаву Евтихиевну, её спасительные руки должны были довершить исцеление, княжна в это непоколебимо верила.       И кудесница вскоре пришла, а с нею примчалась и испуганная, плачущая матушка Милорады. Увидев, что дочь жива, она упала ей на грудь, разрыдалась:       — Ох, дитятко моё, дитятко...       Княжна была вынуждена мягко взять её за плечи, потому что та своими объятиями закрывала кудеснице доступ для исцеления. Борена Городятична ещё и упиралась, цеплялась за дочь, не желала её отпускать, и пришлось Чернаве Евтихиевне придать своему мягкому журчащему голосу строгость:       — Голубушка, ты дашь мне твоё дитятко вылечить или нет? Мне к её груди руки приложить надо, а ты не пускаешь. Отойди-ка в сторонку ненадолго.       Борена Городятична опомнилась и разжала отчаянную хватку своих материнских объятий, чем и воспользовалась Любослава, успокоительно обняв её и прижав к себе. Теперь княгиня-целительница смогла беспрепятственно возложить на больное место свои сияющие ладони и влить в грудь Милорады живительный свет.       — Вот так, пусть хворь уходит, — ласково приговаривала она. — Что ж ты молчала-то, голубушка? Вижу, что не первый раз у тебя такая боль.       — Прости, госпожа, не хотела я никого беспокоить, — тихо, виновато пробормотала Милорада.       Чернава Евтихиевна с укором покачала головой, а Борена Городятична воскликнула:       — Государыня! Что с Милорадушкой, что за недуг её сразил?       Кудесница устремила мягкий, грустноватый взор на княжну, вздохнула.       — От тоски-кручины сердечко Милорады занедужило. А началось всё после хвори, с которой сперва её дочка слегла, а потом и она сама. Врасанку-то она к врачевателю отнесла, а сама в лечебницу не пошла, своими силами лечиться стала. Вот недуг тот и повредил ей сердечко, надорвал и ослабил его... А недавно она, видимо, поволновалась, что-то её сильно встревожило или испугало, ёкнуло ослабленное сердечко и дало трещинку... Ну, ничего, трещинку эту мы залечили, и больше не будет сей недуг Милораду беспокоить, изгнан он навеки.       Родительница желала знать, что же напугало Милораду настолько, что её сердечко не выдержало, но та грустно отмалчивалась, отвернув бледное, залитое слезами лицо, а княжна горько сжимала губы и хмурилась. Наконец она тихо, глуховато попросила:       — Чернава Евтихиевна... Борена Городятична! Прошу вас, оставьте меня с Милорадой ненадолго вдвоём. Надо мне перемолвиться с нею парой слов наедине.       Кудесница проницательно замерцала своими глубокими, звёздно-ночными очами и заботливо, участливо обняла родительницу Милорады за плечи.       — Пойдём, матушка, посидим на лавочке у крылечка. Пусть они поговорят. За дочку не тревожься, её сердечко уже в безопасности.       Они вышли, а княжна присела на край постели. Взяв руку Милорады в свои, она несколько мгновений согревала её между ладонями, а потом проговорила:       — Прости меня, голубка. Боюсь, это моя вина... Не следовало мне тогда приходить к лечебнице и тревожить тебя. Но я не к тебе приходила, а Владиславу Своймировну хотела встретить. Не думала я, что так получится... Надеялась, что обойдётся, что не увидимся мы, но... Вышло так, как вышло.       Она говорила это, обращаясь к ушку Милорады: та, отвернув лицо, роняла слезинки на подушку.       — Не вини себя, Любослава Владилична, — чуть слышно отозвалась она. — Откуда тебе было знать, что так выйдет? Я и сама о своём недуге не знала, не думала, что сердечко моё трещинку даст... Не кори себя. И меня тоже прости...       — Тебе-то за что прощения просить, милая? — вздохнула Любослава, легонько целуя её прохладные пальцы. — В чём ты виновата?       — В том, что любить тебя не умею, — всхлипнула Милорада. — Когда ты нуждалась в моей любви, я не смогла её тебе дать... Мерещился мне вместо тебя кто-то чужой...       — Хорошая моя... — Княжна склонилась, коснулась дыханием ушка и виска девушки. — Не ты виновата, что любить не умеешь, а война. Надолго лёг на меня её отпечаток кровавый, его-то ты и видела. Страшный он очень... А страх убивает любовь. Нет в этом твоей вины, не смей так думать.       — А Владислава Своймировна смогла полюбить тебя, как есть... И ей ничего не мерещилось, — проронила Милорада, снова будто упрекая себя.       Любослава молчала несколько мгновений, горьковато-задумчиво сдвинув брови, затем проговорила:       — Она не видела разницы. Не довелось ей видеть моего «до» и «после». И не приходилось ей перестраивать свою любовь, подлаживать её под мои изменения. Я ни в чём тебя не упрекаю, голубка. Тяжкое испытание тебе выпало... Любила-то ты одного человека, а вернулся уже совсем не тот... Как можно было требовать от тебя, чтобы ты этого нового человека полюбила? Принудить сердце нельзя — либо оно любит, либо нет. — Легонько, горьковато-нежно прильнув губами к волосам Милорады, Любослава шепнула: — Всё, чего я желаю — чтобы ты была здорова и счастлива, милая.       — Здорова, может быть, и буду, — прошелестел ответ Милорады. — Благодаря чудотворным рукам Чернавы Евтихиевны. А вот счастлива — это уже теперь вряд ли...       Не было у княжны обнадёживающего, утешительного ответа на эти слова. Она могла лишь сжимать пальцы Милорады и греть её руку своими.       Вернулись Чернава Евтихиевна с Бореной Городятичной. Кудесница дала Милораде недельный отпуск, чтобы закрепить исцеление, а её родительницу отпустила из дворца на это же время, чтобы та приглядывала за дочерью.       Владислава Своймировна не знала, что княжну связывало в прошлом с Милорадой, и Любослава рассказала ей правду. Хотя она и твёрдо верила в непобедимость целительных рук Чернавы Евтихиевны, но беспокойство за Милораду всё равно оставалось. Задумывалась она и о том, как обе её возлюбленные, бывшая и нынешняя, станут трудиться вместе в одной лечебнице, каково им будет уживаться и выносить присутствие друг друга; напрашивалась мысль, что кому-то из них придётся уйти...       Впрочем, вскоре судьба смилостивилась и сама ниспослала выход из сложившегося непростого положения. Милорада после недельного отпуска вышла на работу, и буквально в тот самый день в Черноозёрск приехал из Зимграда купец Завьял Видославич с хворым семилетним сынишкой Добротко (то было ласкательное имя, а полное — Добродей). Мальчик после перелома позвоночника не мог ходить, и отец надеялся на чудотворные руки знаменитой целительницы. Самой Чернавы Евтихиевны в тот день в лечебнице не было, и свою помощь предложила Милорада. Добротко раздели по пояс и устроили на лежанке, и молодая врачевательница долго, вдумчиво гладила ладонями его спину и ноги. Завьял Видославич был потрясён, когда у сына вдруг дёрнулась стопа!.. Ноги Добротко уже год были совершенно неподвижными и ничего не чувствовали, и вдруг — первое движение почти сразу после касания целебным светом... Растроганный и обрадованный отец даже прослезился.       Ноги купеческого сына и наследника обрели подвижность и чувствительность в тот же день, но стоял он на них пока неуверенно и шатко, без поддержки отцовских рук норовя упасть. Милорада объяснила купцу, что за год пребывания в недвижимом состоянии мышцы ног его сына утратили силу и значительно уменьшились, и на их полное восстановление требовалось некоторое время. Целебное воздействие на перебитую спину вернуло ногам способность к движениям, но их предстояло разрабатывать и укреплять ходьбой и упражнениями — сперва с опорой на костыли или ходунки, а потом и без оных. Подстегнуть и ускорить их восстановление можно было целительным воздействием, но для этого купцу с сыном пришлось бы остаться на некоторое время в Черноозёрске. На какое именно, Милорада пока не могла сказать.       Купец, подумав, сказал, что сможет задержаться на месяц: на своих торговых делах он перед отъездом оставил управляющего. У плотника-умельца он заказал для сына деревянные ходунки; Милорада нарисовала их и объяснила, какими они должны быть. Перекладины-опоры для рук были сделаны мягкими, с набивкой из конского волоса и кожаным покрытием, и вскоре мальчик уже вовсю разгуливал с ними по двору лечебницы под присмотром отца и самой Милорады. Целительница время от времени поглаживала его худые, иссохшие от неподвижности ноги ладонями, и мальчик говорил, что чувствует горячую силу, которая струится в нём от этих прикосновений. После этого ему было гораздо легче ходить, чем без целебного воздействия.       — Ну, значит, Добродей Завьялович, будем продолжать лечить твои ножки, — с улыбкой сказала Милорада.       Гуляя с сыном и целительницей во дворе лечебницы, Завьял Видославич немного рассказал о себе. Его супруга скончалась во время родов три года назад, а новорождённая дочурка осталась в живых. Старшая дочь полтора года назад вышла замуж, а дома его ждали ещё три младших дочки. Сын был у него единственный, и на него Завьял Видославич возлагал надежды как на наследника торгового дела, но год назад мальчик, упав с высоты, утратил подвижность и чувствительность ниже пояса. Выжил он чудом, сломанная спина срослась, но ноги перестали ему повиноваться и даже прикосновений не ощущали.       Милорада каждый день вливала в ноги Добротко целительный свет и придумывала для них восстановительные упражнения. Понемногу они становились всё крепче и сильнее, мальчик ходил всё увереннее, а спустя месяц попробовал пройтись сам, без помощи ходунков, и у него это получилось.       — Батюшка, смотри, я сам иду! — радостно воскликнул он.       Походка у Добротко была пока чуть прихрамывающая, но он уже не падал, не шатался и не хватался за ходунки. Протягивая к отцу руки и сияя улыбкой от уха до уха, он шагал через двор, и купец, растроганно воскликнув: «Умница, сыночек!» — подхватил мальчика в объятия и закружил. Милорада смотрела на них с улыбкой.       — Хромота пройдёт со временем, — сказала она. — Нужно только больше ходить пешком, гулять подолгу каждый день. Лучшее упражнение для ног — это ходьба.       Завьял Видославич, замерцав многозначительными, задумчиво-ласковыми искорками в глазах, проговорил:       — Хотел бы я, чтобы ты, прекрасная Милорада Вогулична, увидела, как мой сын бегать начнёт.       Нутро у Милорады хоть и ёкнуло, но виду она не подала, промолвила тихо:       — Ехать тебе пора, Завьял Видославич... Месяц, на который оставался ты, истекает. Или ты на второй задержаться думаешь?       — Я, Милорада Вогулична, думаю вот что, — сказал купец, решительно подходя к ней с сыном на руках. — А поезжай-ка ты в Зимград вместе с нами, прекрасная целительница!       — Что ты, Завьял Видославич! Как же я поеду? — чуть слышно пробормотала Милорада.       — Как? Женой моей поедешь, вот так, — одной рукой обнимая сына, а второй сжимая пальцы смущённой врачевательницы, ответил купец. — А дочурка твоя моим деткам сестрицей станет. Что скажешь на это?       Милорада, пролепетав, что ей надо подумать, убежала не в лечебницу, а домой. Там она, хлопнувшись лицом в подушку, прорыдалась от души, а вечером навестила свою родительницу и всё рассказала. Борена Городятична даже руками всплеснула от радости.       — Да неужто, доченька! — воскликнула она, сияя глазами. — Ох, счастье-то какое тебе привалило! Вот что я тебе скажу, дитятко... Такой мужчина на дороге не валяется! — И родительница, загибая пальцы, начала деловито перечислять достоинства жениха: — И богатый-то он, и домовитый, и сердцем добрый, и семьянин — деток любит... Да и собой хорош! Хватайся, хватайся за него, голубушка моя! Даже не смей нос воротить... Такой муж — подарок тебе от судьбы! Награда за все твои горести! Станешь его деткам матушкой, а он Врасанке батюшкой станет... А там, глядишь, и родишь ему ещё детушек! Ох, и счастливая же у вас семья выйдет!       Был Завьял Видославич и впрямь мужчиной видным: рослым, сильным, голубоглазым, а серебряным морозцем его русые кудри прихватило только самую малость — на висках. Годами тоже как будто не стар — тридцать восемь лет и зим на свете прожил. А что человек он хороший, то Милорада по тёплому свету его ясных глаз видела. В этом свете хотелось греться и впитывать его сердцем.       Она увиделась с ним на следующий день во дворе лечебницы, где тот гулял с сыном. Купец, устремив на неё блестящий, испытующий взор, спросил:       — Ну, что надумала ты, Милорада Вогулична? Когда мне у Борены Городятичны руки твоей просить?       — Да хоть сейчас, уважаемый Завьял Видославич, — потупив ресницы, проронила Милорада. — А за батюшку мне сам государь Всеслав Владилич: под его опекой я здесь живу, у него и проси руки моей.       Купец в тот же день к князю и обратился за разрешением забрать его подопечную в качестве супруги, а матушка Борена Городятична была обеими руками «за» и чуть ли не прыгала от счастья. Благословение Всеслава Владилича было получено, а Чернава Евтихиевна благословила Милораду даром — поместила к ней в грудь независимый источник целительной силы, чтобы та могла продолжать лечить людей уже на новом месте.       Обсудив свадебные дела и будущую жизнь, решили, что Борена Городятична с дочерью и зятем поедет в Зимград. Родительница стала и Добруню с Заринкой с собой звать, но те не хотели покидать крепко любимую ими Любославу Владиличну и прерывать учёбу: они всерьёз решили стать наставницами в приюте. Немало слёз пролилось с обеих сторон, но девочки в своём решении остались тверды. Значит, предстояло им с матушкой, старшей сестрицей и племянницей разлучиться...       — Ничего, в гости друг к другу ездить станем, — пообещал Завьял Видославич.       Ему нужно было на пару месяцев съездить домой и привести дела в порядок; решили, что Добротко в это время поживёт в Черноозёрске и продолжит восстанавливать ноги с целительным воздействием Милорады. Осенью Завьял Видославич вернулся вместе с дочками, и в княжеском дворце сыграли его с Милорадой свадьбу. Добротко к этому времени уже вовсю бегал, и не было на празднестве более неутомимого плясуна, чем он.       После свадьбы уехало пополнившееся семейство купца в Зимград. Отнюдь не нищей стала Милорада невестой, князь дал за ней достойное приданое, которое везли на пяти повозках. А в шестой ехала сама Милорада в богатом одеянии купчихи, держа на коленях свадебный подарок Чернавы Евтихиевны — горшок с белыми цветами, которые покачивали головками и шелестели колдовским шёпотом. Ей предстояло посадить их в цветнике под окнами своей новой опочивальни.       — Цветы эти — хранители любви, — на прощание сказала кудесница. — Пусть твой дальнейший путь, дорогая Милорадушка, пройдёт под светлой сенью её крыльев.       Покачиваясь на сиденье повозки и склонив к горшку с колдовским чудом голову в жемчужном свадебном кокошнике с нежно-розовым шёлковым покрывалом, Милорада нежно поглаживала пальцами их белые чашечки и улыбалась. Порой её взор туманился слезой, но ненадолго: рука мужа с платком касалась её век и бережно осушала мерцающую влагу с её ресниц. Уткнувшись в его сильное плечо, Милорада закрыла глаза, а её рука покоилась в его большой тёплой ладони.