Глава 44. Чудо под дубом и искушение. Зверь-людоед
25 марта 2025 г., 10:14
Туч становилось всё больше. Чёрными громадами наплывали они, наползая друг на друга всё плотнее, страшные и огромные, веющие холодом, и коленопреклонённая человеческая фигурка под большим раскидистым дубом казалась крошечной и беззащитной перед мощью небесной стихии. По зелёному морю травы с трепетом шли волны, покорные напору разбушевавшегося ветра; трепетали и края одежды на фигурке под могучим деревом, а чёрное покрывало и вовсе чуть ли не срывало прочь с головы. «Прочь, прочь, в укрытие! Сейчас неподходящее время для твоего дела», — хмурились тучи, гневаясь на человека, копошившегося под покровом шелестящей кроны. Вспышка молнии озарила облачную утробу, но фигурку это не напугало, не остановило: она взмахивала рукой, что-то вонзая в землю, а рядом в траве стоял небольшой ларчик.
Удар, ещё удар... Кинжал втыкался снова и снова, а рука отгребала землю прочь, расширяя ямку под корнями дуба. Грязь набивалась под ногти, корни травы оплетали пальцы, а дыхание вырывалось из груди тяжело, с хрипом. Ямка была предназначена для украшенного драгоценными камнями ларчика, а рука с набившейся под ногти грязью углубляла её, выкидывая наружу отколотые кинжалом комья плотной и слежавшейся в камень почвы.
Клинок вонзился около ямки, ларчик лёг на дно... Нет, глубина оказалась недостаточной, и руки продолжили свою работу: одна разбивала землю клинком, вторая выбрасывала комья. Из-под чёрного покрывала свисали длинные тёмные пряди с обильной проседью, и если бы не порывы ветра, которые откидывали их назад, они бы путались и мешали работе.
Снова «примерка» — и опять глубина не удовлетворила обладательницу копающих рук, а между тем ветер всё крепчал, молнии сверкали, а гром грохотал, предупреждая: сейчас хлынет ливень! А то и град посыплется... Нет, не устрашились руки, всё копали и копали, пока ямка наконец не стала достаточно глубокой — в три высоты ларца от донышка до крышки. Пальцы с забившейся под ногти грязью приподняли крышку, коснулись тонкой прядки волос, когда-то золотисто-русой, а теперь — с инеем седины; короткая, дрожащая ласка — и крышка снова опустилась, а на неё посыпались комья земли.
Женщина с чёрным покрывалом на распущенных волосах подняла к гневным тучам опустошённое горем лицо, и вспышка молнии отразилась в её глазах, сделав их серебристо-белыми... Рука вскинулась, и из неё вылетел сгусток света, раскинувшийся над дубом радужно переливающимся полупрозрачным куполом. Приняв на себя разряд ослепительной небесной силы, колдовской купол спас дерево — оно устояло и не загорелось, но женщина вскрикнула и с широко распахнутыми глазами опрокинулась на спину...
*
Чернаве приснился сон: укромная лесная полянка, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь зелёный шатёр листвы... И сжатый чьей-то рукой меч в ножнах, к которому ей надлежало приложиться губами, принося присягу. В душе звякнули тревожные бубенчики удивления: как?.. откуда?.. почему?.. Холодными каплями дождя упали эти вопросы на сердце, недоумение пронзительно горчило: зачем присяга, ведь у неё уже есть государь — самый любимый, родной и единственный?.. И — кому? Чья рука держала меч? Холодное дыхание беды окутало её, и она с сиплым криком «нет!» села в постели... — Что такое, горлинка? За окном занималась летняя заря, золотя верхушки яблонь в саду, пробовали голоса проснувшиеся птицы. Разве в такое прекрасное, безмятежное утро могло случиться что-то плохое? Рука князя ласково откинула прядку волос кудесницы, упавшую ей на лицо, скользнула по щеке. — Что, ягодка? Худое приснилось? Чернава молча уткнулась в грудь мужа, вцепилась в него объятиями, а сама дышала тяжело, прерывисто. Под рёбрами точно ветер холодный гулял — беду накликал, крыльями чёрными трепетал... — Ничего, — пробормотала она. — Куда ночь, туда и сон... Это заклинание она повторила, открыв окно и выглянув в сад, и слова, сорвавшись с её губ тихим шелестом, смешались с шорохом тихого ветерка, чуть приметно колыхавшего озарённую рассветными лучами листву. — Куда ночь, туда и сон... Тёплые руки князя легли сзади на её плечи, и её ресницы затрепетали, смыкаясь; самые надёжные, самые родные на свете объятия прогоняли своей живительной дневной силой ночной морок, побеждали торжеством яви наваждение сна. Вдыхая утреннюю свежесть, лившуюся в окно, Чернава оттаивала, оживала и согревалась. Нет, не хотелось верить ей в худое, и отринула она от себя прочь тревожные мысли, улыбнувшись навстречу новому дню. Двадцать два лета, двадцать две зимы миновало со дня их с князем свадьбы; старшая дочь Всеслава уже пять лет была замужем и родила им первых внуков — девочку и мальчика. Её брат-близнец Любомир, однако, ещё оставался холост и проявлял большую увлечённость врачеванием. Радомил и Здерада также помогали в лечебнице и преподавали в училище, а младшие дети, Владила и Людмила, ещё учились. За минувшие годы Черноозёрской земле пришлось воевать ещё дважды: один раз — опять с кангелами, которым всё не сиделось в своей степи без набегов, а второй — с соседом, князем Всебудом Милютичем, княжившем в городе Селиборске-Красном. Всебуду пришло в голову, что некоторые пограничные города и сёла Черноозёрской земли когда-то принадлежали его прадеду, и он решил их себе вернуть, но Всеслав Владилич с сестрицей Любославой на поле битвы разъяснили ему всю неправомерность, а главное — бесполезность его земельных притязаний. Почему на поле битвы? А добрых слов Всебуд не желал слушать, вот и пришлось разговаривать с ним по-плохому — на языке оружия. Сам воинственный князь был ранен в бою и захвачен в плен, а по прибытии в Черноозёрск исцелён Чернавой и... к досаде кудесницы, влюбился в неё, да так, что не захотел уезжать домой даже после того, как селиборцы прислали черноозёрцам-победителям за своего владыку огромный выкуп. Смех и грех: страстью Всебуд воспылал такой, что был готов отказаться от своего княжеского достоинства и сделаться слугой прекрасной целительницы. Разумеется, Всеслав Владилич был против такого оборота дела, и пришлось венценосному пленнику всё-таки отправиться восвояси. Сумма выкупа за князя Селиборского вышла поистине разорительной, что послужило воинственным соседям дополнительным наказанием за нападение: теперь они сто раз подумают, прежде чем снова соваться. «Кто к нам с мечом придёт... тот с голой задницей и пустым кошельком уйдёт», — с таким напутствием уехал Всебуд в родные края. В его случае — ещё и с разбитым сердцем. Травник Будиша, уже совсем седенький, ввиду преклонных лет оставил должность заместителя Чернавы в лечебнице, теперь на его месте трудилась Владислава Своймировна. Уйдя на заслуженный отдых, Будиша, тем не менее, продолжал собирать травы и приготовлять из них снадобья, а также с удовольствием возился в своём небольшом садике у дома; выращивал он капусту, огурцы, репу, лук, чеснок, зелень и некоторые лекарственные травы. Он сам делал опрятные грядочки, сажал, полол и поливал, собирал достойные урожаи, а свой маленький клочок земли удобрял из года в год навозом, золой и компостом из травы, листьев и ботвы. Вишни у него в саду росли даже крупнее и слаще княжеских. Супруга Малуша два года назад тихо ушла во сне, и Будиша вдовствовал, а по хозяйству ему помогали девушки-прислужницы, которых ему дала Чернава. Старику немного надо: чтобы рубашка чистая была всегда, обед на столе да банька истопленная. Парился Будиша неизменно дважды в седмицу. А ещё он по просьбе Чернавы составил письменный труд о свойствах известных ему лекарственных растений; черновики он писал на бересте, сшивая заполненные письменами куски коры в книжечки, а когда труд был готов, его отдали переписчикам, и они сделали большую пергаментную книгу. Чтобы снабдить «Травник» изображениями, Будиша приложил к берестяным черновикам аккуратно высушенные образцы растений, и художники по ним выполнили рисунки к каждой статье. С готовой книги сняли две копии, одну из которых князь послал в Зимград, а вторую подарил старшей дочери Всеславе. К слову, именно этому «Травнику», несколько расширенному и дополненному другим автором, суждено было в будущем попасть в руки к целительнице Рамут, и его пергаментные страницы навья станет листать и внимательно изучать, знакомясь с врачевательским искусством Воронецкой земли. Рисунки, выполненные по образцам трав, она найдёт весьма хорошими. (Книга «Больше, чем что-либо на свете», глава 9). Что касается Владиславы Своймировны, то её целительский дар за минувшие годы действительно очень вырос; независимый источник силы, помещённый ей в грудь Чернавой, набрал мощь, и она стала второй после самой кудесницы врачевательницей в лечебнице. Лишь волшбу творить она не могла: полностью свой дар Чернава пока никому не передавала, помня о горькой обратной стороне этой силы. Князь Ворон терял всех, кого любил... Не передалось ли это свойство её собственному дару? Эта мысль маячила тёмным облачком, смущала и холодила душу Чернавы, вот и опасалась она делиться с кем-либо своими колдовскими способностями целиком. Если что, Владиславе Своймировне тоже было кого терять... Ибо на её пальце мерцало точно такое же, как у самой княгини-целительницы, кольцо с филигранным узором. Нет, не по волшебству Марушиного камня появилось это украшение на её руке: их с Любославой соединила сама Чернава. Очень красивой парой были княжна-воительница и хрупкая целительница — парой, напоминавшей Чернаве себя и Всеславу из прошлого. Очень уж кудеснице хотелось счастья для них... Неугомонный и неисправимый женолюб Любослав Батькович с его неприкаянным сердцем, совсем запутавшимся в бесконечных похождениях, кажется, наконец-то встретил ЕЁ — ту самую... И его надо было женить. Задавшись целью воссоздать узы, которыми был скреплён её собственный с князем союз, кудесница потратила несколько лет на доскональное изучение этого чуда с колдовской точки зрения; самый главный вопрос был — хватит ли у неё могущества, чтобы создать нечто подобное? Не замахнулась ли она на неподвластные ей области? Ведь это был уже не уровень кудесников, а уровень божеств! Чудо, вещественное свидетельство которого мерцало у них с князем на пальцах, сотворила сама Маруша; сможет ли она, земная чародейка, повторить это удивительное творение? «Ох, Чернава Евтихиевна... Ох и замахнулась ты! По себе ли ты сук рубишь?» — говорила она себе мысленно. Ко всему прочему, она хотела не просто повторить это чудо, но и видоизменить его, сделав его безобидным и изъяв из него малейшие намёки на недобрую, опасную сторону. Механизм, который они с Всеславой когда-то запустили возле камня, чуть не погубил свадебное посольство из Угрома, устраняя посягательство на их узы; вот эту-то сторону Чернава и хотела убрать из задуманного ею чуда, чтобы и союз сохранялся, и никто от этого не страдал. Задумка — ого-го какая... Вот только по плечу ли ей? «Тебе это по силам», — шептало «второе сердце», сияющим комочком ласкаясь в груди, и Чернава взялась за работу. Пять лет у неё ушло на изучение, год она трудилась над видоизменением и смягчением Марушиного чуда, а когда кольца были готовы, кудесница пригласила Владиславу Своймировну и княжну Любославу для бракосочетания под дуб — под дорогое её собственному сердцу древо любви. Теперь уже она не сомневалась: это было действительно особенное место, а могуществом его наделила величайшая во Вселенной сила — любовь. Под дубом не было волшебного камня, но сие обстоятельство не делало это место слабее. Чернава сама была этим камнем. «Всё ли я сделала так, как надо?» — ёкнуло сомнение, когда кудесница держала на ладони пару скромных колечек, горячих от наполнявшей их могучей силы. Руки влюблённой пары ожидали этого подарка, глаза взволнованно сияли... «Если я сейчас надену им кольца, назад пути уже не будет», — думала Чернава, глядя на хрупкую княгиню-вдову, чем-то похожую на неё саму, и на княжну Любославу, в чьём образе до сердечного трепета отражались знакомые и любимые черты... Да, если уж и сочетаться им узами, то именно здесь, в этом месте. Прикрыв глаза, Чернава услышала ответ... «Второе сердце» шептало в груди: «Да. Всё правильно. Всё так». И кудесница надела кольцо сперва на палец Любославы, а вторую половинку чудесного творения поместила на руку её возлюбленной. Только ей самой была видна сияющая ниточка, которая сразу перекинулась от кольца к кольцу, соединив влюблённых. А потом случилось нечто удивительное... Дуб вспыхнул и засиял переливчатым светом, а на его нижних ветках Чернава увидела трёх смеющихся девочек разных возрастов — постарше и помладше. Девочки спрыгнули с дерева и с криками «матушка! матушка!» бросились обнимать Владиславу Своймировну. Сияние дуба всё усиливалось, пока не наполнило собой весь мир, а потом вдруг сосредоточилось в одном небольшом сгустке размером с орех, и сгусток этот влетел в грудь Любославы, а следом и девочки, став совсем крошечными, запрыгнули внутрь княжны. Причём запрыгнули они в весьма особенное место ниже пояса, которое можно было со всем правом назвать детородным. Любослава покачнулась и распростёрлась на траве без чувств, а испуганная Владислава Своймировна кинулась к ней, тормоша и хлопая её по щекам. — Любуша... Родненькая! Чернава Евтихиевна, что с нею?! А кудесница стояла, точно молнией сражённая. Суть свершившегося чуда ошеломила и её саму: древо любви, дети... Что получалось, если сложить то и другое вместе? А получалось, как ни крути, то же самое, что когда-то и у них с Всеславой... Только Всеславе для этого пришлось переместиться в мужское тело, чтобы её «сияющий кинжал» стал ещё и оплодотворяющим. — Ничего худого с нею не случилось, — с улыбкой успокоила Чернава встревоженную Владиславу Своймировну. — Сейчас она придёт в себя, и я вам расскажу, что вас ожидает. Вскоре Любослава очнулась, и кудесница предрекла только что соединившейся паре, что у них, кроме Измиры, будут ещё три дочки. На немой вопрос «КАК?!», застывший в глазах у обеих, она ответила рассказом о древе любви, о сияющем ростке и о кинжале с ножнами, а также о девочках на дубе, которых она только что видела. Сперва они обрадовались, а потом Владислава Своймировна озадачилась вопросом: — Но как объяснить их появление? Ведь непременно спросят, кто их... отец. Что придумать в ответ на это? — А придумывать ничего особо и не надо, — улыбнулась Чернава. — Просто скажи, что дочек этих создала для тебя я. Я кудесница, я многое могу, в том числе и это. Моё имя повергает людей в трепет... Поверь мне, услышав его, спрашивающий тотчас умолкнет. При любых расспросах ссылайся на меня, и от тебя отстанут. — Что же это выходит, Чернава Евтихиевна? — проговорила Любослава. — Дочек создала ты... А я как будто ни при чём? — Ну почему же? — Кудесница ласково тронула её плечо, успокоительно погладила. — Это — ответ для любопытствующих людей, если они вас будут спрашивать. А между собою вы будете знать, что это — ваши общие детки. Им самим правду расскажете, когда они подрастут и научатся не болтать лишнего. — А... на кого они будут похожи? — пожелала узнать Владислава Своймировна. Чернава прикрыла глаза, вызывая в памяти образ девочек на дубе, улыбнулась. — Волосы у них будут тёмные, как у тебя, а личиками и глазками они уродятся в Любославу Владиличну, — сказала она. Соединившаяся пара направилась к повозке, а кудесница немного задержалась возле дуба, чтобы с теплом в сердце полюбоваться им. Дерево уже не сияло, но внутри у Чернавы светлокрылой птицей трепетала радость: у неё получилось, годы колдовской работы увенчались этим светлым и удивительным чудом! Глядя вслед двоим влюблённым, Чернава улыбалась, и её переполняло счастье за них, как будто это не у них предстояло появиться трём дочкам, а у неё самой... Но стоило ей снова вскинуть взор к могучей кроне, как внезапно настала тьма. Солнце погасло, повеяло жутким шепчущим холодом, и ледяные лапы ужаса сдавили грудь Чернавы. Ветви дуба слабо мерцали огоньками-светлячками, а за спиной кто-то стоял... Почти не чуя ног под собой, кудесница медленно повернулась и увидела высокую фигуру в чёрном плаще. — Дитя моё, — услышала она мягкий бархатный голос. — Я горжусь тобой! Ты проделала удивительную, потрясающую работу. Я в восхищении! — В... Владыка Ворон? Это ты? — Губы Чернавы почему-то плохо повиновались ей, а по телу бегали мурашки онемения. — Здравствуй, моя дорогая девочка, — ласково ответила фигура. — Я несказанно рад видеть тебя. Я наблюдал из своего чертога за твоей работой и от всего сердца желал, чтобы у тебя всё получилось. И ты достигла успеха! Ты всё верно понимаешь: такая работа — уровень не земных кудесников, а богов. Ни одному человеку до сих пор не удавалось сотворить ничего подобного! Это поднимает тебя над всеми смертными созданиями и делает равной богам! Ты достойна быть среди них. Подойди ко мне, дитя моё... Подойди и возьми то, что даст тебе пропуск на высший уровень. Фигура протянула руку, и на раскрытой ладони замерцал... сияющий жёлудь? Ну да, всё верно, Чернава опознала плод дерева, под которым стояла. А вот лица дарителя никак не могла рассмотреть: оно пряталось в непроглядной черноте, лишь ниспадающие на плечи волосы тускло серебрились в лучах какого-то невидимого источника света. Звёзды? Возможно... — Что за уровень? — спросила она, делая один шаг. — Дитя, ты не только повторила чудо, созданное Марушей, но и усовершенствовала его! — сказала фигура. — По сути, ты превзошла её. Только вдумайся в это, дорогая: ты превзошла БОГИНЮ! Ты уже выше её! ТЫ ВЫШЕ ВСЕХ! Так займи же место, которого ты достойна! Подойди, возьми этот плод твоих трудов, он по праву принадлежит тебе. Ты заслужила его! «Выше всех...» А кто выше всех возносится, тот — что? Правильно, ниже всех падает! «Второе сердце» не просто ёкало — оно звенело набатным колоколом в груди Чернавы. Оно кричало: «Стой, не подходи! Сначала проверь его...» — Прежде чем я подойду к тебе, назови своё имя, — сказала она. — Но ты же знаешь, кто я, — отозвалась фигура с недоумением. — Назови своё НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ! — жёстко потребовала кудесница. Её загадочный собеседник издал горловой рык, как будто пытался произнести что-то, но не мог. И чем сильнее он старался и тужился, тем громче рокотала внутри у Чернавы тревожная струнка. — Подойди сюда сам, — выдвинула она новое требование. Рычащая фигура покачивалась из стороны в сторону, но не могла переступить границу, очерченную кроной дерева. «Вот, вот оно!» — выла и ревела внутренняя струнка. Пальцы руки, державшей жёлудь, начали покрываться шерстью, человеческие ногти превращались в звериные когти, удлинялись и загибались крючками, а плод вдруг вспыхнул и озарил... нет, не лицо, а чудовищную волчью морду с тлеющими угольками глаз. Из-под длинных волос, падающих на плечи, начали прорастать и закручиваться извилистые, как у горного барана, рога. — Имён у меня множество, а настоящее запрещено к произнесению. Ты будешь смеяться, но даже я сам не могу его произнести! — прорычало чудовище сквозь жуткий оскал, и до Чернавы долетал испепеляющий жар его хриплого дыхания. — Что ж, девочка, ты раскусила меня, не поддалась на искушение... А жаль! Ты сейчас в зените своей силы! И ты поистине лакомый кусочек для меня. Ну ничего... Мы с тобой ещё обязательно встретимся! Встретимся мы и с жителями этого мира... Не думайте, что вы навеки закрыли мне сюда доступ... До встречи, дорогая, до самой скорой встречи! Всё исчезло так же внезапно, как появилось. По-прежнему сияло солнце, мирно шелестела крона дуба, Владислава Своймировна садилась в повозку, а княжна отвязывала своего коня от молодого деревца. На раскрытую ладонь кудесницы упал жёлудь — самый обычный, не колдовской; сжав его в кулаке, она подошла к стволу и устало прислонилась к нему. Древо любви... Оно защитило её, не пустило чудовище внутрь своей кроны, и Чернава гладила морщинистую кору, роняя слезинки благодарности. Она понимала, на чём зверь хотел её подловить — на гордыне. Ну, ещё бы! Сотворить чудо, приблизившее её к божественному уровню — тут было отчего возгордиться, было отчего вознестись и возвеличить себя не только над людьми, но даже над богами... Но ничего не вышло: гордыни у Чернавы не существовало изначально, она всегда считала себя недостойной той славы, которой её окружали люди, а сила, с помощью которой она творила чудеса, принадлежала не ей, а её учителю — князю Ворону. А вот если бы она говорила: «Моё! Моё искусство, моя сила...» — кто знает, шелестела бы сейчас так безмятежно дубовая крона над её головой?! — Благодарю... Благодарю тебя, мой учитель, — прошептала она, смиренно склоняя колени и опускаясь на траву. — Ты укрепил моё сердце и дух, не позволив впасть в заблуждение и оступиться. В очередной раз убеждаюсь: я — ничтожная песчинка перед твоим величием... Её ладонь лежала на могучем стволе дуба, тёплый комочек «второго сердца» сиял мягко и ласково, успокоительно, распространяя по телу живительный свет и наполняя задрожавшие и ослабевшие члены новой силой. Обещание чудовища «ещё встретиться» не добавляло радости и спокойствия, но с такой внутренней поддержкой кудесница чувствовала себя окрылённой и готовой ко всем невзгодам. Спустя год у Измиры появилась маленькая сестричка — Дана (т.е. «данная»). Для двух других дочек, которым только предстояло родиться, Владислава Своймировна с княжной уже придумали имена: Даринка и Даромила. Их появление на свет стало возможным благодаря чуду, подаренному Чернавой, поэтому во всех именах слышались отголоски слов «давать», «даровать». Даринка пришла в этот мир через два года после Даны, а пару месяцев назад Владислава Своймировна сказала кудеснице, что ждёт третью дочку. Сама она ничуть не изменилась за минувшие годы, лицом оставшись примерно в двадцатилетнем возрасте, как и сама Чернава. Была ли то заслуга источника силы, которой кудесница с нею поделилась? Возможно. Как бы то ни было, Владислава Своймировна, будучи тонкой-звонкой, хрупкой и нежной, таковой и оставалась, не вернув себе до конца утраченный за время недуга вес, и даже беременности не заставили её поправиться. Что ещё произошло за истекшие годы? Любославины «рыбки», Заринка с Добруней, выросли и стали наставницами в приюте. Обещание не выходить замуж они держали (по крайней мере, пока), полностью отдавая себя своей работе, а нерастраченные материнские чувства дарили приютской малышне, обучая их грамоте и счёту. А три года назад к ним присоединилась и Измира, став наставницей у младших детей в школе; по стопам родительницы-целительницы она не пошла, предпочтя учительскую стезю. Свою робость и замкнутость она уже спустя пару лет жизни в Черноозёрске успешно преодолела, и во многом это стало возможным благодаря наладившейся семейной обстановке, а также дружбе с детьми князя: те росли здоровыми, весёлыми, добрыми и общительными, и Измира понемногу исцелилась, оттаяла душой и расцвела рядом с ними. Увы, не обошлось и без печальных событий. Год назад отошла к праотцам Здерада Мирославовна — тихо и мирно, во сне. Перед кончиной она тяжко не болела: Чернава всегда внимательно следила за её самочувствием и своевременно принимала целительные меры, стоило только княгине-матери ощутить хотя бы намёк на нездоровье. В последние несколько лет княгиня лишь страдала прерывистым дыханием во сне, храпом, возросшей дородностью фигуры и дневной сонливостью; лекари советовали ей избегать положения на спине, отдавать предпочтение сну на боку или спать сидя, опираясь на подушки. Последний совет исполнить не удалось, в таком положении Здераду Мирославовну мучила бессонница, поэтому к ней приставили ночных прислужниц, следивших за положением её тела в постели. Но увы — видимо, не уследили-таки... Вследствие длительной остановки дыхания наступила и остановка сердца. Осмотрев тело почившей княгини, Чернава пришла к выводу, что конец настал быстро и не причинил ей больших страданий: Здерада Мирославовна крепко спала и не успела что-либо толком почувствовать. Сперва кудесница винила себя: дескать, что-то проглядела, упустила, недостаточно хорошо лечила и так далее. А потом, после некоторых раздумий, она поняла: душа остаётся на земле, покуда у неё есть дела и задачи, и бесконечно продлевать человеку жизнь вряд ли получится. Здерада Мирославовна прошла большой путь, вырастила всех детей, вдоволь нанянчилась с внуками, даже правнуков успела увидеть. Для самой Чернавы она стала не просто свекровью, а настоящей второй матушкой. Со своей стороны кудесница сделала всё возможное, чтобы продлить её земное существование: полная и малоподвижная, склонная к сильным душевным переживаниям, без постоянного наблюдения и врачебной помощи Здерада Мирославовна отошла бы в мир иной намного раньше. Осторожному совету Чернавы не налегать на съестное, дабы уменьшить тучность тела, у неё следовать не получалось: поесть она любила и зачастую утешалась едой, заедая переживания. Как это ни грустно, но оставалось только отпустить её с миром в чертог покоя.*
Случаи нападения Марушиных псов на человека были довольно нечастым явлением. Племя лесных волколюдей охотилось преимущественно на диких животных, изредка могло атаковать стада рогатого скота на пастбищах. Причём второй способ добычи пропитания среди самих оборотней не приветствовался, а собратьев, нарушавших этот обычай, могли даже изгонять из стаи. Такому изгою не оказывалось никакой поддержки, он становился отщепенцем, за жизнь которого никто не дал бы ломанного гроша. И никто не сожалел, если его убивали охотники: раз он не дружит с головой, туда ему и дорога. Марушины псы вовсе не были безумными убийцами, бросающимися на всё живое, у них существовали свои обычаи и правила, и одним из таковых как раз и был запрет на приближение к человеку и на нанесение урона имуществу людей. Оборотни предпочитали спокойно жить своей жизнью подальше от людской «стаи». Давным-давно между людьми и оборотнями было заключено своего рода соглашение — не трогать друг друга. Заключили его и из соображений поклонения богине Маруше (псы были её детьми, а значит, священными и неприкосновенными), и с точки зрения простого здравого смысла — во избежание кровавых стычек с многочисленными жертвами. В этом соглашении предусматривалось и право на месть по принципу «око за око». Другое дело, что одолеть Марушиного пса для человека было незаурядной, очень непростой задачей. Впрочем, нельзя сказать, что совсем невозможной: бывали случаи, когда оборотни попадались в звероловные ямы, а уже тяжело раненного Марушиного пса, пронзённого острыми кольями, охотники могли добить. Однако в такие ловушки попадались только неосторожные или неопытные оборотни — чаще всего, молодняк. Матёрого человеко-волка у охотников завалить не было шансов — если, конечно, он не был недавно ранен. Рану Марушин пёс мог получить, к примеру, в стычке с медведем или в схватке с собственным собратом (если два оборотня что-то не поделили между собой — скажем, добычу или женщину). Порой случались стычки между стаями за охотничьи владения; псы, получившие раны в таких схватках, могли быть уязвимы для людей-охотников. Впрочем, далеко не всегда люди решались нападать даже на получившего увечья Марушиного пса: как-никак, священный зверь, да и сородичи могли отомстить. Но в середине двадцать третьего совместного лета Чернавы и князя Всеслава Владилича произошли события, которые потрясли Черноозёрск: в окрестностях города объявился оборотень-людоед — одиночка, изгнанный из стаи за свои наклонности. В солнечные дни он, конечно, прятался, а в пасмурную погоду или в сумерках ходить в лес за дровами, грибами и ягодами стало опасно, зверь нападал и на мирных людей, и на вооружённые охотничьи отряды, пытавшиеся его выследить и уничтожить. Охотиться в окрестностях Черноозёрска ему приходилось по той причине, что назад к изгнавшей его стае он вернуться уже не мог, там его могли убить сородичи, вот и некуда ему было деваться — пришлось обосноваться здесь, наводя ужас на жителей города и окрестных сёл. Охотился он и на зверей, но к человеческой крови его тянуло неимоверно — настолько, что по ночам он даже мог врываться в сельские дворы, выбивать двери с петель и нападать на спящих жителей. Жрал он всех, кто попадался, но больше всего ему по вкусу была нежная детская плоть. Спасения от него никакого не было: самых крупных сторожевых псов весом с крепкого взрослого мужчину он легко перекусывал пастью пополам, да и что могли противопоставить ему мирные сельские жители, вооружённые лишь своими хозяйственными орудиями? Ни вил, ни топоров зверь не боялся, обладая молниеносной быстротой и невероятной силой. Не то что ходить в лес в тёмное время суток — даже просто ложиться спать стало страшно: кто мог знать, в чей дом ворвётся кровожадный волк-исполин в очередной раз? Он преодолевал огромные расстояния, даже не касаясь лапами земли, и за одну ночь мог натворить бед сразу в нескольких селениях, находившихся друг от друга довольно далеко. Орудуя в окрестностях Черноозёрска, в сам город оборотень-людоед пока заходить не решался, но недалёк был тот час, когда такая решимость к нему однажды придёт... Требовалось принимать меры, причём незамедлительно. Когда сообщения о творимых чудовищем злодействах дошли до князя, он задумался о том, как избавить людей от этого жестокого и неуёмного убийцы. Действовать следовало так, чтобы сами охотники не пострадали, потому что жертвами пса-людоеда пало уже немало народу, пытавшегося с этой напастью бороться самостоятельно. Немало отважных охотников зверюга загубил, и нужно было придумать что-то особенное и очень действенное. А когда люди сами не могут с чем-то справиться, к кому они обращаются? Правильно, к кудесникам. Вот и князь обратился к своей любимой супруге-чародейке: — Чернавушка, как бы нам этого душегубца изловить? Да так, чтоб и его поймать, и самим от него не огрести... Не найдётся ли у тебя какого-нибудь средства? Чернава, подумав, вскоре нашла ответы: следовало лишить зверя-людоеда способности быстро передвигаться по слою хмари и отбить у него чутьё, после чего загнать в звероловную яму с кольями и там добить. (Яснень-трава в окрестностях Черноозёрска не росла, и воспользоваться её отваром, смертельным для волков-оборотней, жители не могли). Временно очистить от хмари окрестности, а заодно и лишить оборотня обоняния могла зачарованная соль, коей для этой цели кудесница изготовила несколько мешков. Для защиты отряда охотников от когтей и зубов пса-людоеда Чернава сделала обереги в виде полых глиняных фигурок с искоркой волшбы внутри, которые следовало вешать на шею, а на боевой топор своего супруга она наложила колдовскую сетку-узор, которая придала этому оружию огромную убийственную силу, способную уложить с одного удара даже оборотня. — Родной мой, не забудь защитную рубашку, — предупредила она князя. — Я её вообще не снимаю, горлинка моя, — заверил тот, обнимая жену. — Благодарю тебя, кудесница моя прекрасная. Теперь мы этого злодея непременно уничтожим. Для разбрасывания колдовской соли по окрестностям выбрали ясный солнечный день. Чернава обещала, что действия этого средства хватит на седмицу — именно в такой промежуток времени и предстояло отряду охотников уложиться. Одна щепотка соли очищала площадь, равную небольшой деревне; средство разложили по мешочкам и раздали сотне дружинников, которые распределились по местности, поделенной на участки. Чтобы было видно, какая площадь уже обработана, Чернава придала соли свойство покрывать землю небольшим мерцанием. Лишённый хмари-помощницы, оборотень утрачивал способность передвигаться быстрее молнии, и при загоне в яму-ловушку она уже не могла его защитить от падения на колья. Обереги с волшбой, которые кудесница раздала охотникам для защиты, должны были оказывать на зверя отпугивающее действие, чтобы он не бросался на их носителей, а спасался от них бегством. Это и должно было в итоге загнать оборотня в то место, где его ожидал конец. Охотничий отряд из сорока дружинников возглавил сам князь, к которому присоединилась его сестра Любослава, сын Любомир, младший брат Волислав, а также несколько старших княжьих мужей, пожелавших сопровождать государя в столь серьёзном и опасном предприятии. Был среди них и Выйбор Карашаевич — уже совсем седовласый, но ещё могучий и крепкий. Ему перевалило за шестьдесят, но стариком его назвать не поворачивался язык; о возрасте говорили только серебристо-белые волосы и борода, а на лице даже сколько-нибудь заметных морщин не пролегло. Он по-прежнему оставался огромен, как медведь, и его богатырская фигура напоминала ствол кряжистого дуба. За минувшие годы он прихворнул всего раз — сердце зашалило, но его немедленно излечила Чернава, питавшая к нему дочернюю нежность. Выследить и нагнать пса-людоеда удалось не сразу. Собак по его следу пускать немедленно после распыления соли было нельзя, так как они тоже могли потерять нюх, поэтому пришлось выждать сутки и только после этого приступать к поискам. Начали от последнего места его зверств — деревни Бодешино, которая располагалась в пяти вёрстах к югу от города; несмотря на то, что уходил оборотень оттуда всё ещё по слою хмари, слабый след запаха, доступный для улавливания собаками, на земле всё-таки оставался, хотя отпечатков лап и не было. Слишком далеко зверь-убийца уйти не мог, потому что жажда человеческой крови манила его безумно, а уже в десяти вёрстах от Черноозёрска начинались охотничьи угодья изгнавшей его стаи, и при попытке вернуться туда он мог быть убит собственными собратьями. Разумные и осторожные, не обезумевшие на почве людоедства Марушины псы не подходили к людскому жилью ближе, чем на эти десять вёрст. В пылу преследования княжич Любомир зацепился за ветку и не заметил, как потерял колдовской оберег. Обнаружилась пропажа не сразу; увидев, что у сына на груди больше нет глиняной фигурки с искоркой волшбы внутри, князь проворчал: — Растеряха! Сняв свой оберег, он отдал его княжичу. Тот сперва не хотел брать, но князь настоял. — Ты хоть рубашку-то защитную не забыл надеть? — обеспокоился он вдруг. — Конечно, надел, батюшка, — ответил сын. Княжич был немного рассеян — водился за ним такой грешок с самого детства, поэтому князю пришло в голову проверить. — А ну-ка, распахни кафтан! — велел он. Любомиру пришлось развязать кушак и распахнуть полы кафтана. И что же? Под ним оказалась рубашка с очень похожей вышивкой, но не та самая! Вышивку эту делала его младшая сестра Здерада, но, конечно, без всякой вредоносной мысли: просто очень уж понравился ей этот узор, и она задумала его повторить. Получилось похоже точь-в-точь, но с одной лишь разницей — волшбы в этой вышивке не было ни капли. Отличить рубашки друг от друга на беглый взгляд было трудно, приходилось всматриваться очень внимательно: колдовская вышивка Чернавы излучала тепло и чуть переливалась искорками. А Любомир в спешке не проверил, не присмотрелся — вот и обмишурился, перепутал. — Это не та рубашка! — воскликнул рассерженный князь. — Сын! Тебе уже тысячу раз твердили: не торопись, смотри в оба глаза! Доколе ты будешь таким раззявой? А ну, снимай! — Зачем, батюшка? — смутился княжич, раздосадованный собственным недосмотром. — Снимай, кому говорят! — повторил приказ Всеслав Владилич, сурово повысив голос. Тот, с досады и смущения красный до корней волос, повиновался. Князь снял собственную рубашку и отдал ему, а на себя надел простую, не волшебную рубашку княжича. Она села туговато: сын был сложен поизящнее отца. — Государь! — сказал Выйбор Карашаевич. — Негоже тебе совсем без защиты-то оставаться! На, возьми хоть мой оберег! И он, сняв с себя глиняную фигурку, протянул князю. Тот покачал головой: — Нет, друг мой Выйбор, я так не согласен. Не хочу тебя без защиты оставлять. Но седой воин сам надел государю на шею оберег и отошёл в сторону, сделав рукой знак, что ничего и слышать не желает. Князь вздохнул. — Ну хорошо... Благодарю тебя, друг мой верный, — молвил он. — Но теперь уж, коли ты без защиты, то будь добр — сам поберегись, не лезь на рожон впереди всех, коли зверя встретим. — Да уж поостерегусь, — усмехнулся тот. — Куда мне, старику! Вы, молодые, и без меня справитесь. Погоня продолжилась. Ловчих ям, к слову, было сделано несколько по всем окрестностям, чтобы гнать зверя-людоеда к ближайшей из них. Свечерело, сгустились сумерки. Наконец след привёл отряд к деревне, где, судя по горестным крикам, только что побывал зверь-убийца. Воины зажгли факелы, и дрожащий свет озарил всадников. — Что у вас тут случилось? — спросил князь, когда отряд подъехал к дому, из которого доносились вопли. Плачущий старик сказал ему, что огромный зверюга выбил дверь, ворвался в дом и растерзал всю его семью. Взрослых просто убил, а двух младших детишек сожрал... Вернее, одного проглотил на месте, а второго утащил с собой в лес — видимо, чтобы доесть там. Сам старик чудом уцелел — прятался на полатях под потолком. — Ничего, дедуля, — ожесточённо дрогнув верхней губой, проговорил князь. — Мы этого душегубца выслеживаем и непременно отыщем. Пощады ему не будет, отольются ему твои слёзы! След оборотня стал отчётливым: уже сказывалось отсутствие прослойки из хмари. Конный отряд мчался что было сил, и вскоре по рыку ощетинившихся собак охотники поняли, что цель близко. Зверь-людоед завершил своё пиршество в лесной чаще буквально в паре вёрст от деревни. От похищенного им мальчика ничего не осталось: оборотень заглотил его полностью, вместе с костями. После людоедства его обычно охватывала сонная истома и лень, и мохнатое чёрное чудовище устроилось на отдых в опустевшей медвежьей берлоге под корнями огромной ели. Охота на зверей лишь утоляла его телесный голод, но не доставляла такого опьяняющего удовольствия. Сквозь дрёму зверь услышал топот конских копыт и насторожённо поднял голову. Расслабление после вкушения человеческой крови вкупе со странным притуплением обоняния сыграло с ним злую шутку: он подпустил к себе всадников слишком близко. Это не были простые сельские охотники, с которыми он вполне легко расправлялся — на него мчался многочисленный отряд вооружённых до зубов княжеских воинов. Впрочем, зверь был готов сразиться и с ними. Выскочив из укрытия, он хотел броситься в бой, но внезапный луч ужаса, ослепив и оглушив, заставил его прижаться брюхом к земле. Всадники окружали его, и на груди у каждого члена отряда висел мерцающий источник этой жути... Вместе с мерным, болезненно пронизывающим мозг мерцанием этот источник издавал страшный квакающий звук, от которого душа оборотня леденела, и хотелось бежать со всех лап прочь, только бы не слышать это жуткое «куа-куа-куа». Лучи звёздочек на груди у воинов не выглядели яркими, но вонзались в мозг, точно раскалённые иглы. Оборотень озирался, ища хотя бы какой-то свободный просвет в окружении, в который можно было бы улизнуть... И такой промежуток нашёлся. Зверь огромным прыжком ринулся туда — в тишину тёмного леса, желанную и спасительную. Но страшное кваканье преследовало его: воины гнались за ним, заставляя его двигаться в нужном им направлении. Стоило ему чуть отклониться в сторону, как тут же несколько всадников преграждали ему путь. Хмарь не приходила ему на помощь, и оборотень не мог ускориться, да ещё и лапы то и дело спотыкались, будто их оплетали незримые путы. Мозг наполнился мерцающей рябью и болезненными вспышками, дыхание вырывалось из груди с хрипом, мышцы горели и подёргивались от мелких судорог, а кости ломило. Веко правого глаза дёргалось беспрестанно. Зверь, выбиваясь из сил, бежал... пока земля под лапами вдруг не провалилась, оказавшись настилом из веток, прикрывавших ловчую яму. Будь здесь хмарь, оборотень избежал бы падения, но спасительная радужная сила не приходила на помощь, и зверь всей своей тяжёлой тушей рухнул прямо на толстые заострённые колья. Один продырявил ему печень, другой прошёл насквозь через кишки. Лес огласился рёвом боли, а яму окружали воины. — Ну, вот ты и попался, злодей, — проговорил величавый человек с орлиными глазами. — Получи же воздаяние за все свои зверства! «Проклинаю тебя! Убив меня, ты сам станешь мной! Людской крови жаждать будешь», — изрыгнул предсмертную, мучительную мыслеречь оборотень, и человек с орлиным взором, услышав у себя в голове эти слова, оторопел и застыл на долю мгновения. Но лишь на долю, рука его не дрогнула — мерцающий топор взлетел в беспощадном взмахе и обрушился зверю прямо промеж глаз. Лезвие вошло глубоко, расколов череп оборотня почти до самого основания — без сомнения, это был смертельный удар. Дёргающийся глаз чудовища вздрогнул в последний раз и затих. Вышла из-за облаков луна, озарив тускло-серебристым светом яму. Под её лучами огромные звериные лапы превращались в человеческие руки и ноги, густо поросшие тёмными курчавыми волосами, а волчья морда стала бородатым лицом, густо залитым кровью. Князь, стоя на краю ямы, наблюдал за этим преображением с сурово сдвинутыми бровями и сжатым ртом. Нынешняя охота не походила на обычную: добычей стал не медведь, кабан или лось, а жуткое существо — человеко-волк, чьё могучее тело пронзили колья, а череп был расколот безжалостным и неотвратимым ударом топора. Да и охота ли это была? Скорее — возмездие за череду кровожадных убийств, жертвами которых стали беззащитные, ни в чём не повинные люди. В том числе и дети. Мёртвое существо в яме лишь обликом походило на человека, но суть его внушала ужас и отвращение. В густой бороде виднелся рот с крупными, как у лошади, зубами, среди которых выделялись длинные заострённые клыки — пара верхних и пара нижних. — Каков злодей... Отъявленный мерзавец! — глухо процедил Выйбор Карашаевич, подойдя к краю ямы. — Всё, отбегался... Надо его народу показать, чтоб убедились, что с ним покончено. И не боялись больше. — Ты прав, друг мой, — кивнул князь. — Но целиком нет смысла его тащить, хватит и головы. А тело в этой яме и закопаем. О предсмертных словах оборотня он промолчал, не зная, стоило ли придавать им значение. По приказу князя голову чудовища отделили от туловища, а яму засыпали вместе с останками. Держа голову рукой в перчатке за спутанные чёрные волосы, князь дрогнул верхней губой от внутреннего отторжения на грани омерзения, которое внушало это создание; лицо было уродливым, с грубыми перекошенными чертами, кожу покрывали какие-то шрамы и неровности наподобие оспин. Широкий нос, низкий скошенный лоб с могучими надбровными дугами, а брови срослись в одну полосу жёсткой шерсти, нависавшую над глазами мохнатым козырьком. Страшнее всего были, конечно, клыки — длинные и острые, покрытые каким-то грязным налётом у корней. В свете зажжённого светоча он заметил насекомых, которыми кишела копна чёрных волос, кое-где свалявшихся подобно войлоку. Брезгливо поморщившись, он бросил голову в подставленный дружинником мешок и тщательно отряхнул руку. Опасаясь, что какие-то мелкие твари могли забиться в швы перчатки, пока та соприкасалась с волосами, князь снял её и бросил. Ему подали запасную пару. Ему с его чистым и опрятным черепом подобное, конечно, не грозило, но с перчатки твари могли бы заползти в одежду, а оттуда разбрестись по всему телу... Бррр, гадость.
