Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Тонкие пальцы скользили по рисунку вышивки, лаская чуткими подушечками завитки серебристых пёрышек, переплетённых с алыми гроздьями ягод красной смородины. Каждая ягодка заканчивалась чёрной точечкой-узелком.       Остриё иглы вонзилось, и на коже проступила капелька крови. Губы зашевелились, шепча слова, и капелька впиталась в ягодку с разноцветно-радужным мерцанием, а большие, устремлённые ввысь глаза совсем не смотрели на вышивку. Они были невидящими.       Рука вдохновенно порхала лёгкой бабочкой над тканью, и узор волшбы отвечал на её воздушную ласку, дышал-переливался на иголке, которая сама ныряла и выныривала, кладя стежок за стежком. Искусная кудесница-вышивальщица не прикасалась к игле пальцами, а её незрячие глаза застыли в стеклянно-задумчивом блеске, устремлённые куда-то за окно светлицы, где шелестел и ронял осенние листья яблоневый сад. Ей не требовалось телесное зрение, чтобы создавать колдовской узор: он рождался из её любящего сердца. На каждую ягодку она сажала капельку крови — капельку себя самой.       

*

             Отгудело, отполыхало страшное пламя погребального костра; шепча головками белых цветов на своих склонах, княжеский курган принял в свои недра прах Всеслава Владилича — на сей раз уже бесповоротно и навеки, без светлой тайной подоплёки и шёпота цветочных чашечек: «Жив, жив!» В прошлый раз, когда они провожали его телесную оболочку из предыдущей жизни, оборванной стрелой убийцы, князь шёл рядом с Чернавой в своём нынешнем облике, и это утешало кудесницу, вливая в неё силы; сейчас во время шествия к месту упокоения пальцы Чернавы сжимала рука новой княгини Любославы Владиличны. «Чернавушку береги», — такими были последние напутственные слова князя, и младшая сестра их неукоснительно исполняла, заботливо поддерживая кудесницу. Она неотступно находилась рядом и не выпускала руку Чернавы из своей почти всё время, за исключением костра. Отдав лучникам с зажжёнными стрелами страшные приказы «готовсь! — цельсь! — огонь!», а затем — «мужи, шапки — долой!», Любослава сурово и непреклонно отстояла с обнажённой головой всё сожжение. В это время Чернаву обнимали дети.       После тризны Чернава побывала на полянке, где закончилась жизнь князя, и там её встретили шепчущие белые цветы. Опустившись на колени, кудесница зарылась в них лицом и принимала прохладную ласку их лепестков. А больше всего хранителей любви выросло там, где в землю впиталась кровь из пронзённого кинжалом сердца её любимого сокола. И снова в эти непростые мгновения родная душа была рядом, целуя её дрожащие, похолодевшие пальцы цветочной нежностью.       Поклонившись этому месту, Чернава провела остаток дня в молчании. Спустя ещё пару дней она положила в драгоценный ларец прядку волос своего супруга, срезанную перед погребением, села в повозку и велела везти её к самому памятному, самому дорогому для её сердца месту — древу их с князем любви.       День был жаркий, и к полудню начали собираться грозовые тучи. Покачиваясь в повозке, Чернава поглаживала на коленях ларец, и узор из каменьев на его крышке мерцал торжественно и прохладно. Скрипели колёса, позвякивала упряжь коней, и кудесница втягивала в грудь душный предгрозовой воздух... А в её памяти воскресал далёкий день, когда их с княжной Всеславой губы слились в первом поцелуе. Они тогда наткнулись в лесу на разбойников, один из них метнул нож и сбил Чернаве серёжку, порвав при этом мочку уха. А потом небо оделось сизой, сверкающей бронёй грозовых облаков, хлестнул ливень, прибивая траву, и только под дубом было сухо.       Воин-телохранитель открыл дверцу повозки и подал кудеснице руку. Она вышла, прижимая к себе ларец, и устремила взгляд на памятный её сердцу дуб. Каждая ветка, каждый лист были ей знакомы и дороги, и она ласкала взором могучую крону, ничуть не изменившуюся, не поредевшую с годами. «Всеславушка, Всеславушка», — слышалось кудеснице в шелесте листвы. Всеславушка — это и Всеслава, и Всеслав. Обе половинки жизни её любимой души сливались воедино в этом ласковом имени. Отшелестел его светлый и родной звук навеки, улетел в небесную высь на соколиных крыльях.       Озарённое солнцем дерево раскинулось на пригорке, поросшем зелёной шелковистой травой, в которую так и хотелось погрузиться босыми ногами... Чернава, отдав гридю на время свой ларец, разулась, а ветер налетел и заиграл её мерцающими серебром волосами под вдовьим покрывалом.       — Погода портится, госпожа, — заметил воин. — Того и гляди, гроза грянет...       — Ничего, пусть громыхает, — ответила кудесница, устремляя прямой, твёрдый и решительно распахнутый взор навстречу воинственным тучам. — Мы ещё посмотрим, кто кого одолеет.       Воин посмотрел на Чернаву с недоумением. О чём она? Что или кого она собиралась одолеть, в какой схватке? Чему или кому бросали вызов её смелые, то тёмно-звёздные, то озаряемые внутренними вспышками глаза? И зачем ей понадобилось разуваться?       Босые ноги ступали по мягкой траве, поднимаясь по склону пригорка к подножью дуба, а руки крепко держали ларец с прядью. Солнце пробивалось тонкими копьями-лучами сквозь крону, а тучи наползали на небосклон с запада, тёмные и дышащие холодом. Им-то глаза и бросали вызов...       Колени Чернавы погрузились в шёлковый ковёр травы, а сердце колотилось в груди, втягивавшей тяжёлый, душный воздух. Прижав напоследок ларец к себе, она опустила его наземь, а затем вынула из ножен кинжал — тот самый, чья безжалостная сталь остановила биение родного сердца. Кровь с него была уже очищена, но ладонь чувствовала её жар и её стук в жилах.       Бах! Удар вонзившегося в землю клинка гулким эхом прокатился по всему телу Чернавы, сотряс её сердце. Не кирку, не мотыгу, не заступ она взяла, чтобы вырыть углубление, а именно кинжал — в память о самом первом слиянии, свершившемся под кроной дуба. «Я хочу быть ножнами для твоего клинка», — сквозь толщу лет звенел любовный призыв.       Удар! Ещё удар... Мать-земля расступалась, становясь ножнами, сырая, липкая и плотная; с огромной неохотой отпускала она клинок, и Чернаве приходилось прилагать большое усилие, чтобы выдёргивать его. Пот струился по её лбу, и она утирала его рукавом; тяжёлым, изматывающим оказалось это последнее соитие, но она должна была его совершить.       Кинжал вспарывал земное чрево, вонзался в него, чтобы семя любви оплодотворило его, а ветер крепчал и грозно трепал вдовье покрывало, путал и ерошил пряди волос под ним. Сверкнула первая молния, и Чернава бросила пронзительный, непреклонно-стальной взор на небо.       — Не пугай! Не боюсь тебя, — сквозь напряжённый оскал рыкнула она.       Она рыла ямку, примеряла в неё ларец, вынимала и снова трудилась, увеличивая глубину. Не щадя рук, выгребала и выкидывала она комья почвы; земля чёрной каймой набивалась под ногти, обнажившиеся древесные корни коричневой сетью опутывали ей пальцы. «Бабах!» — прокатился над землёй первый громовой раскат.       Послышалось ржание: кони боялись грозы. А кудесница не боялась, она словно ждала схватки с кем-то... Крона дуба колыхалась и шумела под могучими порывами ветра, а руки Чернавы, выбросив из ямки последние комья земли, опустили на дно ларец. Открыв напоследок крышку и приласкав прядку волос, она закрыла ларец и принялась засыпать его почвой. Когда упала последняя пригоршня, Чернава вонзила в земляной холмик кинжал.       — А если бы ты приняла моё приглашение, дорогая, я обезвредил бы горькую сторону твоего дара! — прогромыхал из туч чей-то голос. — И тебе не пришлось бы никого терять!       Чернава вскинула голову. Исполинская фигура ростом выше дуба, заслоняя собой полнеба, склонилась над нею, и из её оскаленной волчьей пасти вырывались языки удушливого пламени, а закрученные рога, толстые и ребристые, сыпали искры со своих кончиков.       — Но ещё не поздно, дитя! Ещё не поздно всё исправить! — сотряс землю громовой рокот, и к Чернаве протянулась огромная когтистая лапа. — Иди ко мне в услужение, и за это я дам тебе всё, о чём ты только можешь мечтать... И даже то, о чём не можешь!       На одной из верхних веток дуба вспыхнул сияющими крыльями сокол, и Чернава всей своей встрепенувшейся душой рванулась к нему — защитить, спасти! А исполинское чудовище раскатисто захохотало:       — Если ты пойдёшь под мою власть, я воскрешу твоего возлюбленного! Просто выбери любое тело, и я верну его душу на землю! И вы снова будете счастливы вместе долгие, долгие годы! Решай же, дитя! Я даю тебе последнюю возможность сделать выбор!       Ветер с удушливым запахом пожара почти сдувал Чернаву с ног, она заслонялась рукой от вспышек молний, которые метали глаза чудовища, но голос не изменил ей, прозвенев неумолимым клинком:       — Нет! Я не верю твоим лживым обещаниям, безымянный и прóклятый! Уйди прочь! И убери свои грязные лапы от моей родной души!       Горло зверя издало гортанный рык, от которого земля дрогнула под ногами кудесницы.       — Ну что ж... Ты сделала выбор! Не захотела мира — получишь войну! И вся эта земля её получит! — рявкнул он, скаля клыкастую пасть и обводя когтистой лапой вокруг себя. — О, это будет величайшее кровопролитие, какого ещё не знала ни Навь, ни Явь! И я завладею обоими мирами... А сейчас, моя дорогая, коли уж ты отказалась от дружбы и сотрудничества со мной, я завершу самую болезненную из твоих потерь! И сделаю её ещё горше, ещё больнее, ещё ужаснее для тебя!       Лапа чудовища протянулась к сияющему соколу на дубе, чтобы поймать его... Этого Чернава не могла допустить, и её рука легла на морщинистую кору дерева, заставив его вспыхнуть переливчато-радужным светом. Чудовище отшатнулось от этого сияния, как от опаляющего пламени, а кудесница, ощущая разгорающийся в груди жар своего внутреннего источника силы, начала увеличиваться в росте. Когда она сравнялась в размерах со зверем, в её руке вспыхнул сияющий посох с двузубой развилкой на конце.       Молниеносный удар сверкнул — и чудовище под двузубцем превратилось в змея с серебристо-чёрной чешуёй и рогатой головой. Он извивался металлическими кольцами под ногами кудесницы, скаля по-прежнему волчью пасть, и шипел:       — Ты выбрала войну со мной... Это будет стоить тебе очень, ОЧЕНЬ дорого!..       Но Чернава не боялась его угроз и была готова заплатить любую цену. Её облик преобразился: за плечами раскрылись серые крылья горлицы, одежда мерцала густым золотым узором, волосы сплелись в косу, в которой проросли плети вьюнка с белыми цветами. Корона из дышащих и шепчущих бутонов увенчала её голову, переливаясь искрами волшбы в раскрывающихся серединках, а в ушах колыхались серьги — зелёно-золотые ольховые шишечки. Земля разверзлась под её ногами, и её дышащая огнём утроба поглощала змея, который шипел и плевался ядом, изрыгая проклятия. Но кудесница не слушала их: она провожала взглядом свободного и невредимого сокола, который улетал прочь по дорожке из света, падавшего из клубящихся туч. Алмазные капельки влаги мерцали на её глазах, а губы тронула грустная улыбка: да, сокол улетел, но он улетел в свет, а не в тьму.       Земля сомкнула огненные уста, заглушив яростный рёв змея, а дуб переливался радужным светом, и его ветви-жилы наполнялись соком любви из сердца кудесницы. С каждым ударом в её груди вспышки света мчались по ветвям, Чернава вернулась к своим прежним размерам и прислонилась спиной к стволу, слушая шёпот кроны:       «Древослава... Древослава... Это твоё имя отныне».       Она — хранительница древа любви, понимало её сердце, поэтому и Древослава. Звук этого имени впитался в её грудь, втянулся вместе с дыханием, но зваться им среди людей она пока не могла: не настало время. Для людей у неё оставалось прежнее имя.       Сомкнулись и тучи, закрыв оконце света, в котором бесследно и безвозвратно растворился сокол, и Чернава упала на траву рядом со свежим холмиком. Вокруг бушевала гроза, воины успокаивали испуганных коней под хлещущим ливнем, тревожно шумела и раскачивалась крона дуба, а ударившая в него молния была отражена сияющим куполом волшбы. Дуб остался невредим, а вот глаза кудесницы опустели и застыли, утратив зрение: его отнял змей.       Когда воины подбежали к Чернаве, чтобы поднять её с земли, холмик покрылся белыми цветами, которые шептали:       «Древослава...»       Подхвативший кудесницу воин бежал с нею на руках под ливнем, и небесная влага мешалась на её лице со слезами. Неподвижные глаза оставались открытыми навстречу тучам, и в их незрячей пустоте отражались вспышки молний.       — Домой... Домой, госпожа! — приговаривал телохранитель, усаживая Чернаву в повозку. — Непогода разыгралась, того и гляди — молнией зашибёт!       Гроза неистовствовала недолго: когда повозка остановилась у крыльца княжеского дворца, тучи рассеялись, а солнце снова жизнерадостно сияло, словно и не было никакой бури. О миновавшем ненастье свидетельствовали только обширные, мутные лужи и валявшиеся повсюду ветки, обломанные с деревьев сильнейшим ветром. Полуприкрытые глаза Чернавы замерцали под ресницами, отражая солнечные искорки, но сами света не видели, когда один из воинов вынес её из повозки и заспешил с нею на руках вверх по ступенькам крыльца. Кудесница слышала его дыхание возле своего уха и торопливые шаги, ощущала щекой солнечное тепло, но видела только мрак — тёмно-багровую сетку жилок на чёрном поле. Бесплодны были попытки проморгаться и протереть веки: пелена не рвалась, не стиралась, намертво въевшись в глаза.              

*

             Вдохновенная зрячая рука опустилась на колени вышивальщицы, чтобы отдохнуть. Игла с нитью замерла, вонзившись в ткань рубашки, а сад за окном тихо, печально вздыхал. Позади были безуспешные попытки исцелить ослепшие глаза: никто из помощников не мог сорвать с них пелену тьмы, и даже самая даровитая и яркая последовательница и ученица Чернавы, Владислава Своймировна, оказалась бессильна. Сама кудесница сказала на это так:       — Вы все получили свою силу от меня, а меня саму исцелить может только другой лекарь с другой силой. Моим лучшим целителем был мой супруг, но теперь его нет. Оставьте попытки... Всё равно ничего не выйдет.       В первый месяц после случившегося она почти не выходила из своих покоев; лишь в хорошую погоду её под руки выводили в сад, чтобы кудесница могла посидеть в своей любимой беседке и подышать воздухом. Управление лечебницей взяли на себя Владислава Своймировна и княжич Любомир, ставший заместителем главной врачевательницы. Несмотря на свою молодость, он с большим жаром и усердием принялся за дела и проявлял не только яркий целительский дар, но и изрядные способности к управлению. Владиславе, беременной третьей дочкой, в её положении требовался достаточный отдых, и она работала только до обеда, а порой Любомир и на целый день замещал её на посту руководителя лечебницы. Безусловно, у него был дар к этой деятельности, и не возникало никаких сомнений в том, что это — его стезя, его призвание. Владислава Своймировна, навещая Чернаву в её покоях, приносила ей отзывы сотрудников лечебницы, которые считали Любомира большим молодцом, умницей, очень толковым молодым человеком и превосходным целителем. «Весь в матушку», — говорили о нём. Чернава, слушая такие отзывы, согревалась сердцем и душой, гордилась сыном, который воистину горел своей работой и относился к ней как к служению. Кудесница смахивала украдкой слезинку: да, она воспитала достойного преемника своего дела. За лечебницу она могла быть спокойна.       Исцеление пришло неожиданно и — увы! — кратковременно. Ранним утром Чернава сидела в беседке, ловя щекой ласку ветерка и тепло рассветных лучей; заслышав стремительные шаги по траве, она напряглась и выпрямила спину, а её сердце горьковато-пронзительно ёкнуло... Уж очень эта поступь была знакома — до дрожи, до вскипающих в груди слёз.       — Чернавушка...       Это был голос Любославы, и поступь принадлежала тоже ей. Новая княгиня была очень занята государственными делами и заглядывала в покои вдовы своего брата нечасто, и Чернава неизменно вздрагивала от звука её голоса, точь-в-точь похожего на голос Всеславы Владиличны. И не только голос новой государыни пробуждал воспоминания, но и шаги, и вот это обращение — «Чернавушка»... Светлой болью ныла память, заставляя кудесницу украдкой ронять слёзы в подушку после встреч с сестрой своего родного сокола.       Любослава, присев рядом, бережно и ласково взяла руку Чернавы в свои ладони.       — Наконец-то ты вышла на воздух, родная моя, — проговорила она. — А то сидишь у себя затворницей...       Чернава не признавалась, что звук этого голоса причинял её сердцу боль, потому что слишком напоминал о былом. С одной стороны, она вслушивалась в него с отчаянной жадностью, ловя каждое слово, а с другой — рыдание дрожало под рёбрами, готовое вырваться. Но она обуздывала его, держала за сжатыми зубами, и уголки её дрожащих губ слабо приподнялись в подобии улыбки.       — Здравствуй, государыня...       Пожатие рук Любославы стало крепче и сердечнее, и она промолвила негромко и грустно:       — Прости, Чернавушка, что редко вижусь с тобой... Дела навалились. Но я всё время думаю о тебе.       — Я понимаю, — проронила кудесница чуть слышно. — Конечно, забот у тебя прибавилось... А чего ж обо мне думать? У меня всё хорошо, всё благополучно, Любослава Владилична. Живу потихоньку...       До неё долетел тихий вздох. Ладони Любославы поглаживали руку Чернавы с нежностью и заботой.       — А мне докладывают, что ты почти ничего не ешь, моя хорошая. Едва к кушаньям притрагиваешься. И не спорь, щёчки у тебя и правда бледноваты... И осунулась ты, похудела.       — Не лезет кусок в горло, государыня.       Чернава чуть вздрогнула: пальцы княгини дотронулись до её щеки совсем лёгким, воздушным, как пёрышко, касанием.       — Чернавушка... Родная моя. Ты уж кушай, поддерживай свои силы, прошу тебя, — защекотало кудесницу теплом дыхания. — Ты нам всем... очень нужна.       На словах «очень нужна» голос княгини дрогнул, а Чернава на слух определила, что та куда-то соскользнула с лавки. А когда к её рукам крепко прильнули губы и покрыли их градом поцелуев, чёрная пелена внезапно порвалась, расползлась в стороны клочьями, и в глаза Чернавы хлынул яркий свет.       Она уже так отвыкла от него, что раннее утро показалось ей ослепительным полуднем, и она зажмурилась, задышала тяжко, а сердце бешено заколотилось под рёбрами. Что же это?.. Неужели прозрела?!       А когда глаза немного привыкли к яркому пространству, она разглядела и зелёную стену орешника вокруг беседки, озарённую рассветными лучами, и деревянный круглый стол с вышитой скатертью, и выбритый череп со светлой косицей, свисавшей на плечо Любославы. Всё ещё немного щурясь от непривычной яркости, Чернава уставилась на его шелковисто блестящую поверхность, тщательно обработанную колдовским лезвием. Он был виден чётко, а по краям наплывала дымка, сквозь которую всё проступало размыто, сливаясь в зелёно-золотое мягкое сияние — утренние лучи, листва, деревянные столбы и ограда беседки... А ещё ошеломлённая кудесница ясно видела пушистые ресницы — тоже точь-в-точь как те, родные и любимые, но сомкнувшиеся навеки. Они трепетали золотыми щёточками, а губы вжимались в голубые жилки под кожей хрупкого запястья Чернавы.       Потрясённая, Чернава не могла вымолвить ни слова — просто пожирала взглядом эту картинку, а её рука задрожала под губами Любославы. Та подняла лицо, и их глаза встретились. По щекам кудесницы хлынули потоки слёз, а княгиня с недоумением смотрела на неё.       — Чернавушка... Что? Что такое?       Все слова перепутались, губы тряслись, а по ним щекотно скатывались солёные капельки. Любослава выпустила её руки и сжала плечи, с беспокойством вглядываясь в неё, и Чернава сначала потёрла глаза, пытаясь смахнуть дымку, а потом дотронулась дрожащими пальцами до щёк княгини.       — Я... Я вижу, — сипло пробормотала она.       — В самом деле?! Чернавушка! — Любослава вскочила, сгребла кудесницу в объятия и прижала к своей груди.       Они долго так стояли, и Чернава никак не могла унять слёзы. Княгиня, бережно обнимая её, гладила её хрупкие плечи, а потом взяла лицо кудесницы в свои ладони.       — Видишь? В самом деле? — словно не веря в только что случившееся чудо, спросила она.       Чернава и сама поверить не могла. Лишь назойливая дымка по краям мешала, её не получалось ни прогнать морганием, ни стереть пальцами, но это казалось таким пустяком! Ловя лицо Любославы в круглое оконце чёткого зрения, Чернава дрожащими губами пробормотала:       — Да... Вижу, государыня!       Опираясь на руку княгини, она гуляла по дорожкам сада и без конца разглядывала всё: листву, траву, цветы. Улыбка то нерешительно расцветала, то угасала, словно пробиваясь из глубин оживающей души, которую наконец озарил свет зрения.       Радостная весть тут же разлетелась. К кудеснице рвались все, спрашивая: «Видишь, Чернава Евтихиевна?» Она улыбалась: «Вижу...» Попыталась она заняться рукоделием, вышив несколько узоров, а потом устремилась в лечебницу. Любомир тоже обрадовался:       — Видишь, матушка?!       Кудесница от счастья была точно хмельная. Жадно накинулась она на работу, принимала хворых, плела волшбу и делала снадобья, пока не закружилась голова от усталости под вечер.       В постель Чернава легла далеко за полночь. Её охватила звенящая, счастливая бессонница, ей не хотелось смыкать веки, чтобы не видеть снова опостылевший мрак, но утомление взяло своё — она заснула.       ...А проснувшись, заметалась по постели, не понимая, то ли всё ещё ночь, то ли... Снова её окутывал чёрно-багровый мрак, и кудесница шарила вокруг себя по одеялу. В окно доносился громкий щебет птиц, какого ночью просто не могло быть.       Щёку грело солнце, она ни с чем не спутала бы это тепло. Из сада слышались голоса. Значит, утро... Или даже день. Ледяное отчаяние сковало Чернаву, и она на ощупь добралась до постели, вернулась в неё и уткнулась в подушку. Из чёрно-багрового мрака под её веками сочились слёзы.       Она долго не выходила из покоев: её словно каменной плитой придавило. Рано она вчера обрадовалась... И всех вокруг обрадовать поторопилась. Совсем ненадолго вернулось зрение — всего-то на один день. Но какой он был, этот день, счастливый! С болью Чернава вспоминала его, перебирала в голове вчерашние образы и дорогие сердцу лица, по которым её глаза так истосковались за время слепоты. А дороже всех было лицо ясноокой княгини с пушистыми ресницами, гладким черепом и золотистой косицей — прекрасное, волевое и до сладкой сердечной тоски родное. Всеславино лицо...       Нет, конечно, это было всего лишь родственное сходство, и умом Чернава это понимала. Но сердце до тёплой крови резалось об эту ошеломительную, пронзительную схожесть, точно о лезвие колдовской бритвы.       — Чернавушка...       Кудесница опять вздрогнула от голоса княгини, которая вошла в её покои. Звук шагов приблизился, ладони накрыли её руки, сжали.       — Мне доложили, что ты снова не видишь, — послышался грустный голос.       Невидимые лепестки белых цветов с погребального холма приласкались к сердцу невесомыми поцелуями, слёзы бурным потоком покатились из-под зажмуренных век, Чернава изо всех сил пыталась удержать рыдание... Безуспешно. Надёжные, ласковые объятия окутали её:       — Ну-ну... Родная моя, что ты!       Подбородок кудесницы поймали и приподняли пальцы. Они же смахнули с её щёк слёзы, а следом чуть влажной солоноватой кожи коснулись губы: справа, слева. А когда поцелуй защекотал лоб Чернавы, пелена мрака опять точно сильная рука сорвала — схватила, дёрнула... И в глаза хлынул свет.       — Государыня... — Кудесница заморгала, но не торопилась радоваться.       А Любослава вглядывалась ей в глаза — пытливо, внимательно.       — Что, моя хорошая?       И глаза Чернавы снова встретились с нею взглядом... Остекленелая неподвижность их покинула, они ожили, и княгиня поняла, что они снова стали зрячими.       — Ты как будто опять видишь, Чернавушка? Что же это такое? Почему зрение то пропадает, то возвращается?       — Сама хотела бы знать... — Кудесница опустилась в креслице у рукодельного столика, а Любослава присела у её ног, сжала её похолодевшие пальцы своими, прильнула к ним губами. А потом с особой трепетной нежностью поцеловала жилки на запястьях.       Эти поцелуи вдруг натолкнули Чернаву на мысль... А точнее, на зачаток мысли, в которую она не могла не только поверить, но даже отчётливо выстроить её у себя в голове, не говоря уж о словесном выражении.       Снова она окунулась в окружающую её действительность, не обращая внимания на размытые края картинки перед глазами. Ей хватало и круглого окошка, в которое она ловила предметы и лица.       — Что же с глазками твоими творится, Чернавушка Евтихиевна? — озадаченно спросила Владислава. — То видят они, то нет...       Кудесница только покачала головой и пожала плечами, но губы её не разомкнулись, не в силах выговорить ни слова. Она ждала, когда снова настанет тьма, а мысль билась внутри, подспудно зрела, набухала, как семя, вот-вот готовое лопнуть и выпустить наружу росток.       Как она и предчувствовала, зрение пропало на следующее утро: открыв глаза при пробуждении, Чернава снова увидела чёрный мрак с красноватыми прожилками. За предыдущий зрячий день она успела переделать много дел, жадно хватаясь то за одно, то за другое; нахлынувшая досада и злость на вернувшуюся тьму продолжалась недолго, пока кудесница приходила в себя в постели. Нервными пальцами она тёрла уголки глаз, а грудь вздымало сильное, глубокое дыхание. Но вот она его укротила одним резким выдохом, села, решительно спустила ноги с ложа, позвала служанок и велела подать ей одежду. Её приказ тотчас был исполнен; облачившись с помощью девушек, Чернава велела вести её в лечебницу.       «Если ты думаешь, что вышиб меня из седла, подкосил и обескрылил, то ты крупно ошибаешься, негодяй!» — мысленно сказала она зверю с упрямым вызовом.       После погребения она пряталась в своих покоях, точно в тёмном логове скорби, но время уныния подошло к концу — кудесница решила вопреки всем препятствиям продолжать свою деятельность. Отсутствие зрения не мешало ей лечить хворых, на целительскую силу никак не влияя: по сути, в этом деле ей нужны были лишь руки, а не глаза. Делать целебные снадобья она тоже вполне могла на ощупь: волшба ведь никуда не пропала, её пальцы по-прежнему ткали сияющие ниточки и плели узоры, а миску с масляной или водной основой для зелья ей могли подать помощники. Чернава жалела лишь о том, что так долго просидела унылой и бездеятельной затворницей, полностью погрузившись в скорбный мрак, который сковывал душу и леденил сердце.       В лечебнице все были очень рады её возвращению. Слепота причиняла ей значительные неудобства, но на способность работать не влияла. Помощь ей требовалась лишь совсем небольшая: проводить куда-нибудь, что-то подать. А уж в желающих ей эту помощь оказать недостатка не было, каждый старался кудеснице чем-то подсобить.       Попробовав вернуться к работе, она поняла: отсутствие зрения ей почти не мешало, почти не ограничивало её. Да, ей требовались провожатые и помощники, но самый главный её рабочий инструмент — её целительская сила — остался на месте. С возвращением к труду ушла мучительная пустота: сидя у себя в покоях, кудесница маялась от безделья и выла по ночам в подушку от собственной беспомощности. С удивлением Чернава поняла: не столько слепота, сколько она сама загнала себя в эту яму, сама себе внушила мысль, что всё кончено и она уже ни на что не способна. Оказалось — ещё как способна. С небольшой помощью, да. Но ведь способна!       «На-кося, выкуси! — мысленно складывая кукиш, торжествовала она над зверем. — Думал, я сдамся? Сломаюсь? Нет, так просто тебе меня не одолеть!»       Три дня подряд кудесница жадно исцеляла себя работой, а на неудобства старалась не обращать внимания — благо, в помощниках она недостатка не испытывала. Было бы гораздо хуже, если бы у неё пропала врачевательская сила, но ведь она никуда не делась, а значит, ничего не потеряно! Значит, нужно жить и трудиться дальше. Душа её оказалась живучей: из могильной тьмы рвалась к свету, к жизни — и вырвалась. Никогда нельзя останавливаться и опускать руки, поняла Чернава. Остановка — это смерть, а движение и работа — жизнь.       Три дня промелькнули незаметно. Чернава точно из тёмной, душной пещеры вырвалась на свежий и сияющий простор, свет которого она ощущала кожей, душой и сердцем. Она так погрузилась в труды, что порой совершенно забывала о своей слепоте. Без шуток — были мгновения, когда она ощущала себя не то чтобы зрячей, а скорее — наполненной жизнью. И эта насыщенная, полная работы жизнь удивительным образом вытесняла собой пелену мрака, которая, с одной стороны, вроде бы и постоянно присутствовала, но при этом словно и не мешала вовсе. Кудесница, сосредоточившись на работе, просто перестала эту тьму замечать и думать о ней, а то, что мы не замечаем, перестаёт существовать для нас.       Это были три чрезвычайно загруженных напряжённым трудом и почти счастливых дня, а утром четвёртого, когда Чернава только что поднялась с постели, оделась и собиралась отправиться в лечебницу, к ней пришла Любослава.       Чернава сперва услышала её поступь за дверью и застыла в полуобороте, а потом в покоях раздался знакомый голос:       — Здравствуй, Чернавушка. Я слышала, ты вернулась к работе... Меня это чрезвычайно радует.       От звука этого голоса опять ёкнуло сердце, но кудесница и виду не подала. Она чуть улыбнулась и кивнула, повернувшись к княгине лицом.       — Да, государыня. Работа лечит душу, а безделье её губит. Я слишком долго позволяла себе сидеть сложа руки... И уныние затянуло меня в своё болото.       Тёплые, сильные ладони Любославы завладели её рукой, мягко обняв сверху и снизу.       — Тебе просто потребовалось время, чтобы эта мысль в тебе созрела, родная моя, — сказала княгиня. — Здесь не может быть никаких сроков... Скоро ли, долго ли — неважно. Важно, что этот день настал. Даже если бы тебе потребовался целый год, чтобы осознать это — ну, значит, именно такой срок и нужен.       — О, за год я сошла бы с ума, государыня, — покачала головой Чернава с горьковатым смешком.       Это было и приятно, и до сладостных слёз мучительно — ощущать пожатие ладоней, таких сильных и вместе с тем нежных, внимательно-ласковых, неравнодушных. А когда к руке прильнули губы, покрывая её поцелуями, кудесница ахнула от хлынувшего в глаза света.       Но это сотрясшее её душу и сердце «ах!» было больше внутренним, а внешне Чернава лишь немного отвернула лицо от княгини и дрогнула губами. Но та мгновенно ощутила эту перемену и вскинула внимательный взгляд на кудесницу.       — Что, Чернавушка?       Поймав пальцами подбородок кудесницы, она повернула её лицо к себе и заглянула в глаза. Чернава невольно сомкнула веки на несколько мгновений, но потом всё же открыла их навстречу её взгляду. И поняла, что видит лучше, чем в предыдущий раз: окошечко чёткого зрения несколько расширилось, а мутная пелена сдвинулась ближе к краям.       — Родная, ты снова видишь? — догадалась Любослава.       Глаза Чернавы наполнялись солоноватой влагой. Да, сомнений не осталось: зрение возвращалось всякий раз после поцелуев княгини. А следом из сердца горьковато-серебристым росточком вынырнула та самая мысль, что до сих пор зрела подспудно: излечить её мог только другой лекарь с другой силой, коим являлся для неё Всеслав Владилич — благодаря его любви. Означало ли это, что княгиня... Нет, так быть не должно, это неправильно! Ведь у княгини — Владислава, и они ждут третье дитя... Чернава отстранилась, отошла к окну, за которым ласково шелестел в утренних лучах сад.       — Чернавушка... — Руки Любославы легли сзади на её плечи, а дыхание коснулось виска.       — Государыня, прости, мне надобно идти, работа ждёт, — пробормотала Чернава глухим, дрогнувшим голосом.       Она хотела шагнуть в сторону двери, но попала в неумолимо сильные объятия княгини.       — Нет, родная, я никуда не отпущу тебя, пока ты не скажешь, в чём дело, — мягко, но непреклонно сказала та.       Властным взмахом руки княгиня отпустила служанок, ожидавших у двери, чтобы проводить Чернаву в лечебницу, и они остались наедине в опустевших покоях. Как ни хотелось кудеснице высвободиться, убежать и спрятаться, руки Любославы, лежавшие на её плечах, её не пускали.       — Так что же, Чернавушка? — спросила княгиня. — Скажешь ли ты наконец, что всё это значит?       — Мне нелегко об этом говорить, государыня, — глухо проронила кудесница, с тоской устремляя взгляд в окно, на жизнерадостный, озарённый утренним солнцем сад.       — Я вижу, — мягко молвила Любослава. Поймав подбородок Чернавы и развернув её лицо к себе, она настойчиво добавила: — И всё-таки — что же?       Как же тяжело было смотреть прямо в эти глаза, в это лицо — невыносимо, до стона сквозь зубы родное, Всеславино! Чернава выдержала лишь несколько мгновений, после чего с усталым, горьким вздохом приникла к груди княгини головой. Та, прижимая её к себе и окутывая нежными объятиями, проговорила:       — Ну, ну, голубушка моя... Скажи мне, что тебя мучит?       Чернава, уткнувшись лбом в её плечо, чуть слышным, осипшим голосом ответила:       — Государыня... Я связываю мои проблески зрения с тобой... А точнее, с твоими поцелуями. Сама себя я исцелить не могу, не могут и мои помощники, поскольку они пользуются моей же силой... Для этого мне нужен другой целитель с иной силой... И таким целителем для меня был мой супруг. Ему достаточно было коснуться меня, чтобы малейшее недомогание у меня прошло. При этом никаким целительским даром он не обладал, а выздоравливала я от самой могущественной на свете силы — любви, в которой он купал меня, точно в щедрых лучах весеннего живительного солнца. И теперь, когда ты касаешься меня губами, государыня, мои глаза всякий раз прозревают, хотя и ненадолго — всего на день. Если это происходит снова и снова, то это не может быть совпадением! Это заставляет меня думать о том, что ты... Что ты, Любослава Владилична...       — Что я люблю тебя? — закончила княгиня, заключая лицо Чернавы в мягкий обхват ладоней и щекоча дыханием её губы.       У кудесницы пол из-под ног поплыл от пристального, горьковато-нежного блеска её глаз. Она и желала бы высвободиться, но её сковала холодящая неподвижность, а взгляд княгини окутывал её сердце мурашками... Нет, не страсть в нём блестела, не жажда обладания, а пронзительная, светлая, грустная нежность.       — Это правда, милая моя. Я люблю тебя... И началось это, когда мне было... Если память мне не изменяет, лет девять или десять, — проговорила наконец Любослава, не сводя с Чернавы этого окутывающего, сковывающего пленом мурашек взора. — Примерно тогда, когда меня посадили на коня. Ты — моя первая любовь, Чернавушка. Но я могла лишь на расстоянии тобою восхищаться, потому что ты принадлежала не мне, а Всеславу Владиличу. Ты всегда оставалась для меня чем-то вроде прекрасной звезды, недосягаемой, неприступной, далёкой... Или солнцем, которое светит и греет, только дотянуться до него нельзя. Потом в моей жизни появились другие сердечные привязанности... Другие прекрасные женщины и девушки, к которым я испытывала искренние чувства. Но ты всё равно жила в моём сердце и светила мне по ночам звездой, а днём согревала солнечным теплом. Даже когда я тебя не видела и о тебе не думала, твоё тепло согревало и поддерживало меня незримо. Его нельзя не чувствовать, когда носишь вышитую тобою чудесную рубашку... Но дело не в ней — вернее, не только в ней. Твой свет поселился в моём сердце гораздо раньше, задолго до рубашки.       С каждым словом, произносимым Любославой, Чернава роняла с ресниц слезу за слезой. Они скатывались по её побледневшим щекам, а княгиня нежно смахивала их пальцами.       — Государыня... У тебя есть твоя жена, Владислава Своймировна, — глухим, полным рыдающей дрожи голосом промолвила кудесница. — И она ждёт ваше с нею дитя!       — Чернавушка... — Любослава дотронулась тыльной стороной пальцев до её щеки, стирая мокрую дорожку с кожи. — Свою драгоценную Владушу я люблю и всегда любить буду, поверь. Она моя супруга и мать наших с ней дочек, и я ни на миг об этом не забываю, как не забываю и о том, что она оживила и собрала моё сердце воедино из кучки осколков. Каждый миг моей жизни в моей душе живёт любовь к ней... Она струится по моим жилам вместе с кровью, но ты всё равно остаёшься моей звездой и моим солнцем. Моя жена — женщина. Прекрасная и любимая мною, но всего лишь женщина. А ты... Ты, Чернавушка — некто больше... Выше, чем просто женщина. Ты — божество.       — Государыня, я прошу тебя... Не надо, — тихо всхлипывая, прошептала Чернава.       Слёзы струились по щекам неукротимо, а колени подкашивались. Княгиня, ощутив эту шаткость кудесницы, подхватила её на руки, но наслаждалась ею в своих объятиях совсем недолго: усадив Чернаву в креслице возле рукодельного столика, она опустилась перед нею на колени и в порыве преклонения вжалась губами в её руки. Она застыла в этом положении на несколько мгновений, после чего подняла лицо, и сердце кудесницы опять горько заныло от мерцающей в её глазах нежности — тихой, восхищённой, грустной. И светлой, как лепестки белых цветов.       — Я рада, что твои глазки снова видят, родная. И если в моих силах тебе помогать в этом — я буду делать это.       С этими словами Любослава поднялась и покинула покои кудесницы. В дверях она на миг обернулась, напоследок бросив на Чернаву глубокий, пронзительно-нежный взгляд.       Вот она, исцеляющая сила — волшебство первой любви... Самой удивительной, драгоценной, свежей, чистой и прекрасной, как утренняя заря. Заря юной души, которая только учится жить и чувствовать.       Кудесница долго просидела в горькой неподвижности, лишь изредка по её щеке скатывалась слеза. Служанкам она велела сходить в лечебницу и предупредить, что она будет на своём месте после обеда: ей не хотелось встречаться там с Владиславой. Кудеснице почему-то казалось, что едва они встретятся взглядами, та всё сразу поймёт. Даже мысль об этом была невыносима для её совести, хотя ничего между ней и княгиней не было. И быть не могло: сердце Чернавы с горьким негодованием противилось даже воображаемой возможности, отвергало даже намёк на иную близость, кроме дружеской. Как ни ошеломляло, как ни бередило осиротевшую душу сходство Любославы с незабвенной, самой прекрасной на свете и родной её сердцу Всеславой, всё же это была не она.       У Чернавы получилось проскользнуть в лечебницу, разминувшись при этом с Владиславой, которая как раз садилась в повозку, чтобы ехать домой. Чернава притаилась за кустами у ограды, подождала, когда повозка отъедет, и только после этого вышла из своего укрытия. Идя к крыльцу скорым, деловитым шагом, она думала: до чего же нелепо!.. Пряталась, словно нашкодившая девчонка! Будто и впрямь в чём-то виновата. Но ведь она даже не помышляла о том, чтобы вторгнуться между княгиней и её возлюбленной, она же сама соединила их под памятным дубом! Зачем же сейчас эти прятки? Она и сама не знала. Её душа была в смятении.       Её беспокоили слова княгини: «Я буду делать это». Если за непреклонность собственного сердца кудесница могла поручиться железно, то в Любославе она не могла быть столь же уверенной. Не зайдёт ли княгиня слишком далеко? Не узнает ли об этом Владислава Своймировна? Нет, нужно было пресечь это в зародыше, пока не случилось что-нибудь непоправимое. Уж лучше остаться слепой, чем вернуть зрение такой ценой.       Чернава заработалась допоздна: уж солнце почти село, а она всё делала целебные снадобья, сидя за столом у окна. За месяц после погребения князя, который она просидела в своих покоях почти безвылазно, целительные средства в лавке при лечебнице почти закончились, и она спешила пополнить запасы.       — Матушка, — услышала она ласковый оклик.       Любомир вошёл и присел на лавку рядом с ней, нежно завладел её рукой и сжал пальцы.       — Матушка, поздно уж, — сказал он с заботой. — Не пора ли тебе отдыхать?       — А сам чего домой не идёшь? — Чернава ненадолго прервала своё занятие, поцеловала сына в висок.       — Я в ночных лекарях сегодня, — ответил тот. — А ты, матушка, не утомляй себя, ступай домой.       — Скоро пойду, сынок, — пообещала Чернава. — Целебные снадобья у нас на исходе почти, а я целый месяц пробездельничала... Теперь вот сверхурочно работать приходится.       Когда сын спустя некоторое время заглянул в каморку, где Чернава занималась зельями, та спала за столом, уронив голову на руки. На столе стоял кувшинчик с готовым средством от грудных недугов с привязанной к горлышку берестяной запиской — руководством по применению: «Пять капель трижды в день до полного выздоровления». Покачав головой, Любомир принёс одеяло и укрыл им кудесницу. Тревожить и отправлять её домой он не стал: обладательницей крепкого сна Чернава никогда не была, и если ей случалось пробудиться среди ночи, снова заснуть не всегда удавалось.       Когда в окно проникли лучи утренней зари, приласкав своим румяным отблеском бледные щёки кудесницы, её ресницы затрепетали и разомкнулись. Мрака перед глазами не было... Она всё ещё видела, и это заставило её озадаченно и взволнованно выпрямиться, озираясь и впитывая очертания и краски вокруг себя. Только утратив что-то, мы начинаем ценить потерянное; то же произошло и с глазами Чернавы, которые стали ненасытными до самых простых вещей: озарённой солнцем листвы за окном, неба и травы, предметов обстановки... Даже самую маленькую букашку они разглядывали с жадностью и наслаждением. Одеяло соскользнуло с плеч, и Чернава улыбнулась, догадавшись, кто позаботился о ней.       От Владиславы пришла служанка: её госпожа просила у главной врачевательницы пару дней отдыха, так как чувствовала утомление. Чернава велела ей передать, что даёт ей отпуск на седмицу, и прибавила:       — Пусть Владислава Своймировна отдыхает как следует и не переутомляется. Ей в её положении следует беречься и думать прежде всего о дитятке.       Весь день Чернава провела в лечебнице, даже пообедала на рабочем месте. Зрение не меркло, и кудесница спешила пользоваться этим светлым промежутком, окунувшись в работу. Впрочем, пелена чёрно-багрового мрака могла упасть на её глаза в любой миг, и тревожное ожидание засело в ней холодящей студенистой дрожью.       Почувствовав утомление под вечер, она велела принести ей из её покоев перину, подушку и одеяло. Устроив себе постель на лавке, Чернава уже собиралась лечь спать, когда в её каморку вошёл сын.       — Матушка, ты что же, опять ночевать в лечебнице задумала? — удивился он. — Ты и прошлую ночь здесь провела... Не лучше ли всё же отдыхать в своей опочивальне?       — Мне... так удобнее, — уклончиво ответила кудесница. — Где работаю, там и отдыхаю, не нужно ходить туда-сюда... Как встала — так сразу к трудам и приступила. — Ей совестно было врать и скрывать истинную причину своего круглосуточного обитания на рабочем месте, поэтому Чернава добавила к своему ответу правду: — Работа помогает мне не погружаться в уныние, сынок. Здесь мне легче.       — Я понимаю тебя, матушка, — сказал Любомир. — Я и сам целыми днями и ночами здесь, чтобы не горевать о батюшке... Сам работой от горя лечусь. Когда загружен трудами, о себе и своей тоске думать становится некогда.       Он присел у её ног и опустил голову ей на колени. Чернава, вороша его волосы пальцами, вздохнула:       — Да, сынок... В меня ты уродился. Весь в меня...       Всего кудесница прожила в лечебнице три дня, на протяжении которых зрение не оставляло её. В основном она занималась пополнением запасов целебных снадобий, но и больных принимала. Лишь под вечер последнего из этих дней пелена тьмы наконец упала на её глаза; Чернава в это время как раз исцеляла хромую женщину. Внезапный мрак, накрывший её, точно душный колпак, внешне никак не отразился в её поведении, кудесница даже бровью не повела, спокойно закончила лечение больной и только после этого попросила проводить её в каморку.       Обеспокоенный Любомир последовал за нею.       — Матушка! — воскликнул он, завладевая её руками и сжимая в своих. — Ты снова перестала видеть?       Чернава лишь устало кивнула. Ощупью она добралась до своей рабочей лавки за столом, села и обхватила руками голову. Любомир сел рядом и обнял её за плечи.       — Что же с тобой происходит, матушка? Почему ты то перестаёшь видеть, то вновь прозреваешь?       Что она могла ему ответить? С одной стороны, не хотелось обременять его своими переживаниями, но держать всё в себе становилось невыносимо и горько.       — Это моя борьба, сынок, — проронила кудесница глухо.       — С кем или с чем, матушка? — желал знать сын.       — Я не могу сказать тебе всего, Любомир. — Чернава потёрла уголки ослепших глаз и поморгала, словно бы желая прогнать мрак. — Лучше тебе не знать...       — Матушка! Но я мог бы тебе помочь!       Рука Чернавы поднялась в отрицательном взмахе.       — Нет, родной. Ты и так делаешь достаточно. Я горжусь твоими успехами на поприще врачевания и твоей работой в лечебнице. Ты превосходный целитель и просто умница. Прошу тебя, занимайся этим делом и впредь, вкладывай в него все свои силы и усердие. Это и будет наилучшим исполнением твоего жизненного предназначения. А у меня, кроме врачевания, есть и другая задача... Я не могу позвать никого на помощь, это только мой путь. Но ты не беспокойся, мой родной: на этом пути я не одна. У меня есть мой учитель, от которого я и получила свою силу. Его поддержка незрима, но очень сильна. Лучшей помощи нельзя и желать. Даже тысяча помощников не пособят мне так, как он. Прошу, не обижайся...       — Но где он, этот учитель, матушка? — не унимался Любомир. — Почему он не придёт и не исцелит тебя, коли его помощь столь могущественна?       — Не так-то всё просто, сынок, — тихо проронила Чернава. — Я не могу подобрать слова, чтобы всё объяснить. Возможно, позже смогу... Но не сейчас. Сейчас я немного устала и хотела бы отдохнуть.       Любомир вздохнул.       — Хорошо, матушка, как пожелаешь. Отдыхай. Прислать к тебе кого-нибудь, чтобы помогли раздеться и улечься?       — Не нужно. Сама справлюсь. Ступай, мой хороший.       — Как прикажешь, матушка. Спокойной тебе ночи.       Губы сына легонько коснулись щеки кудесницы, и его лёгкая, быстрая поступь стихла за дверью. И едва последний звук растаял в тишине вечера, Чернава уронила руки на стол, а на них — голову, и её плечи беззвучно затряслись.       Её вдруг охватила жалость к себе, усталость и бескрайнее одиночество. И страх... Безымянный зверь лишь на время отступил, но жаждал мести каждый миг, вынашивал смертоносные замыслы и наверняка продумывал, как нанести следующий удар. А учитель... Да, его сила сияла в её сердце, но Чернаве порой так не хватало его живого присутствия! Как ей хотелось бы ощутить на своих плечах его руки, увидеть звёздную бездну его глаз и раствориться в ней душой...       — Учитель, — тихо рыдала она, заглушая свой плач «домиком» из ладоней. — Если бы ты знал, как мне страшно... Я совсем, совсем одна...       «Ты не одна, дитя моё, — немедленно отозвался сгусток света в её груди. — Я с тобой каждый миг твоей жизни, моя девочка. Каждый вздох твоей груди, каждый удар сердца, каждый взмах твоих ресниц я делю с тобой. Каждая твоя слезинка скатывается по моей щеке, твоя скорбь пронзает моё сердце, а твоя радость наполняет мою грудь светом».       Чернава застыла и растворилась в ласковом тепле, окутавшем её с головы до ног сияющим коконом, и это чувство было восхитительнее, чем любые телесные прикосновения и объятия. Сквозь этот кокон не могли пробиться никакие беды, никакие опасности, малейшая царапина или рана не могла уязвить её тело. Этот свет мог повергнуть тысячи и десятки тысяч её врагов, стать щитом от любого оружия, обратить в прах любых чудовищ, а если бы она сорвалась в пропасть, он мог подхватить её в объятия и понести над землёй, как на крыльях. На любой жизненной дорожке и тропинке, куда бы ни ступила её нога, он хранил её, с этим светом под сердцем она не боялась ни стрелы, ни меча, ни ужасов в ночной тьме, ни злого слова, ни болезни, ни вражеского нападения... Этот свет был её надёжным кровом и прибежищем, в нём она была дома, в полной безопасности, пропитанная лучами спасительной, безграничной и нескончаемой, вечной любви.       Ошеломлённая этим ответом, Чернава выпрямилась и уже не вытирала потоков тёплых слёз, струившихся по щекам. Её взор пронзал пространство и время, став зрячим... Но не предметы перед собой он обозревал, а впитывал лучи света, которые проникали к ней из далёкого чертога, окутывая её плечи ласковыми золотыми узорами.       — Благодарю... Благодарю тебя, учитель, — беззвучно шевельнулись её губы.       Она не знала, сколько времени так просидела: окружающий мир и обстановка точно ушли за сияющую пелену. Она не видела мрака, её глаза наполнял этот удивительный свет, в котором она купалась сердцем и душой. В земную действительность её вернул стук копыт, донёсшийся со двора лечебницы сквозь приоткрытое окно.       Ничего не видя, Чернава, тем не менее, каким-то неведомым образом знала, кто это, а внутри у неё уже рождались слова, которые она должна была сказать. Слёзы высыхали на щеках, стягивая кожу солёной корочкой, а за дверью слышалась знакомая поступь.       — Чернавушка!       Сильные тёплые ладони накрыли её руку: как всегда — одна снизу, вторая сверху. Губы Чернавы дрогнули в лёгкой улыбке.       — Здравствуй, государыня.       Помолчав, Любослава проговорила негромко, грустно:       — Ну и зачем ты прячешься здесь, родная? И от кого? Неужели ты думаешь, что я могу тебя обидеть?       Чернава мягко высвободила руку. Её ладонь с необыкновенной точностью, будто зрячая, легла на череп княгини и легонько погладила, ощущая щекотку крошечных, почти незаметных щетинок. Кудеснице почему-то казалось, что она каким-то неведомым образом видит эту голову: блик света на изящном закруглении черепа, выступающую на лоб клинышком границу роста волос, падающую на плечо косицу. А может, просто услужливая память с воображением подбрасывали ей эту картинку?       — Конечно, нет, государыня, — сказала она. — Я так не думаю. Я знаю, что тобой движет любовь и желание помочь, но это может привести к плохим последствиям, если зайдёт слишком далеко. Я вынуждена просить тебя больше не прикасаться ко мне губами... Ибо с каждым поцелуем ты приближаешься к той грани, через которую лучше не переступать ни тебе, ни мне. Я понимаю и допускаю, что для тебя обыкновенно и естественно любить одну женщину и одновременно... боготворить вторую. Но я не уверена, что обе эти женщины считают такое положение вещей допустимым и приемлемым для себя. Что касается меня, то моё сердце остаётся верным Всеславу Владиличу, а Владислава Своймировна заслуживает того, чтобы быть единственной возлюбленной. Кроме того, она носит ваше с нею дитя, и ничто не должно побеспокоить или огорчить её в это время. Как, впрочем, и в любое другое... Поэтому я прошу тебя, государыня... Нет, настаиваю: не касайся меня губами — даже из самых благородных побуждений и желания мне помочь. Потому что я предпочту остаться незрячей, нежели стать причиной раздора и несчастья. А если ты попытаешься сделать это против моего желания, то я... Я просто не вернусь во дворец и буду жить здесь.       Рука Чернавы соскользнула с головы княгини и легла на колени. Надолго воцарилось молчание, и можно было подумать, что Любослава ушла, но Чернава слышала её дыхание и ощущала его тепло своей щекой. Дабы предотвратить нежеланное прикосновение, она отвернула лицо, но пальцы княгини поймали её подбородок.       — Ты — невозможная, неземная. Нечеловеческая... Ты — божество, Чернавушка. Ты — моё тёплое солнышко и им останешься.       По звукам и движению воздуха Чернава угадала, что Любослава опустилась на колени. Край платья колыхнулся, и кудесница поняла, что княгиня поцеловала его.       — На самом деле я недостойна даже этого, — послышался её тихий, печальный голос. — Может быть, лишь землю около твоих ног целовать я и достойна... Хорошо, родная, как прикажешь. Но имей в виду: ты можешь запретить мне тебя касаться, но любить тебя и заботиться о тебе не запретишь. Прошу, возвращайся домой.       С этими словами княгиня поднялась, и её шаги устремились к двери. Чернава сидела неподвижно, вслушиваясь в пространство не только ушами, но всем телом и душой; вот застучали, удаляясь, копыта коня за окном, а когда последний звук стих, кудесница бессильно сникла, снова уронив голову на руки.       Она ни мгновения не сомневалась, что поступила верно, но ощущала тоску и полную опустошённость, точно посреди заметённой снегом равнины очутилась.