Глава 48. Новое зрение. Тайна Дуба и долгожданная встреча
25 марта 2025 г., 10:14
Ночь Чернава ещё провела в своей каморке, утром намереваясь вернуться-таки во дворец и немного отдохнуть: после трёх суток почти непрерывной напряжённой работы она несколько выдохлась и чувствовала необходимость в передышке — хотя бы на полдня.
Открыв глаза и увидев гнетущую багрово-чёрную тьму (знакомую? привычную? ненавистную? — она и сама не могла этого определить), Чернава ощупала себя ладонями и вдруг поняла, что... видит. Собственное тело под одеялом: плечи, грудь, лицо, волосы... Это был какой-то странный угол обзора — как бы... извне. Если бы она видела глазами, то её взору после пробуждения предстали бы прежде всего её собственные ноги, а также обстановка каморки, а тут она словно бы смотрела на себя сверху.
Вздрогнув, Чернава села в постели. Не то чтобы она испугалась — скорее, пришла в крайнее недоумение. Несколько мгновений она сидела, пытаясь понять, в каком положении находится — у неё даже голова пошла кругом... Руки лежали на коленях ладонями кверху, при этом кудеснице открывался вид на собственный подбородок: она видела своё лицо, но почему-то — снизу. У неё даже в мозгу засвербело и зачесалось от необычности такого угла обозрения.
Пошевелив кистями рук так и эдак, она ошеломлённо поняла: «видит» она не глазами, а ладонями! Зрение это было несколько расплывчатым, как у близорукого человека, но если напрячься, чёткость картинки можно было повысить. Правда, ненадолго — спустя краткое время она опять расплывалась. Но если поднести ладонь близко к какому-либо предмету, Чернава видела его вполне отчётливо и чисто.
Этим своеобразным зрением обладали обе руки, и картинку в голову они передавали одновременно, но немного различную, как бы с разных углов. Чтобы изображение перестало ломаться посередине и приобрело единый слитный образ, следовало развернуть обе ладони в одной плоскости — к примеру, выставив их ровно перед собой. В таком положении зрение наиболее походило на привычное, глазное. А если одну руку сжать в кулак, Чернава словно бы видела одним глазом — тем, что соответствовал «зрячей», раскрытой ладони.
Потрясённая своей новой способностью, кудесница так и сяк исследовала особенности этого необыкновенного зрения. Впрочем, наученная предыдущим горьким опытом, радоваться она не спешила: а вдруг и это чудо окажется недолговечным? И исчезнет через пару дней? Однако тёплый сгусток света в груди мягко и ласково ёкал, подсказывая: нет, на сей раз всё по-другому.
— Учитель, — пробормотала Чернава с трепетом в душе. — Уж не от тебя ли этот подарок?!
У неё даже слёзы брызнули от чувств, а когда она попыталась осушить пальцами тёплые ручейки, опять закружилась голова: на миг забыв, что «глаза» у неё теперь на ладонях, она покачнулась от столкновения с собственным заплаканным лицом. Будто самой себе в лоб ткнулась... Это было головокружительно, причудливо и даже жутковато, но Чернава нашла выход: зажав в одной руке платок и таким образом перекрыв ей зрение, ею она вытерла себе слёзы, а вторую ладонь оставила свободной и зрячей. Да, к этому необычному способу восприятия нужно было ещё приноровиться. От движений рук видимая ими картинка колыхалась, вызывая головокружение и ощущение шаткости. Это было сродни тому, как если бы глаза Чернавы высунулись из черепа на длинных стебельках — подвижных, беспокойных и вертлявых. Чтобы это новое зрение не вызывало чувство кружения и ломоты в мозгу, следовало очень осторожно пользоваться руками и уж ни в коем случае не размахивать ими.
Чернаву охватил клубок противоречивых чувств и мыслей, она словно на несколько сущностей разделилась. Её внутреннее дитя от всего сердца ликовало: «Ух ты! Вот это да!» Другая её часть, взрослая, исследовательская и дотошная, любопытствовала: «А ну-ка, ну-ка, посмотрим, что будет, если...» Ну а третья трепетала в сияющем слиянии с Учителем и купалась в его тёплом свете, охваченная благоговейным восторгом и преклонением. Вне всяких сомнений, первая часть была её чувствами, вторая — разумом, а третья — душой.
Ей одновременно и плакать хотелось, и смеяться. Кудесница сперва и расплакалась, уткнувшись лицом в подушку, но руки её при этом продолжали видеть, и это оказалось настолько странно, что она тут же перестала. Ей было чему удивляться: плакать — и при этом наблюдать за собой со стороны!.. Это ли не странность, это ли не диво?
И всё-таки Чернава осторожничала: и свою радость сдерживала, и остальным не торопилась сообщать о случившемся прозрении, так как ещё не знала, сколько это будет продолжаться. Может, уже завтра всё кончится? Оделась кудесница хоть и без посторонней помощи, но всё же не так проворно, как хотелось бы: руки теперь совмещали две способности — хватательную и зрительную, и совмещались они довольно причудливым образом, с некоторыми взаимными неудобствами. Это было всё равно что брать вещи глазами... Двигать руками приходилось как можно осторожнее, с вывертами и ухищрениями, в противном случае у кудесницы возникало ощущение, словно её мозг в черепе прыгает и переворачивается вместе с пляшущей и качающейся картинкой. И всё же, несмотря на непривычность и некоторое неудобство, такое зрение было в тысячу раз лучше, чем его полное отсутствие.
Впрочем, неудобства от «глаз на руках» Чернава испытывала не слишком долго. Постепенно она перестала замечать, что видимая картинка дёргается или ломается от перемены положения рук, и ощущение, будто она берёт вещи глазами, тоже как будто притупилось, а потом и совсем исчезло. Была ли то заслуга её мозга, который приноровился к новому способу восприятия и сам начал исправлять, сглаживать его неудобства и несуразности, а может, в силу иных неясных причин — кудесница сама не могла с уверенностью сказать. Как бы то ни было, она привыкла настолько, что уже почти не ощущала разницы. Единственное ухищрение, к которому ей всё-таки приходилось прибегать — это сон в рукавицах. Спала-то она, как и все люди, с закрытыми глазами, а вот руки продолжали видеть... Потому и приходилось кудеснице на ночь закрывать их рукавицами, чтоб не мешали погружаться в сон.
Лишь спустя две седмицы она призналась, что снова видит, пусть теперь и не глазами. Новое зрение не пропадало, и Чернава рассказала об этом сперва одному Любомиру. У сына была такая же исследовательская жилка, как и у самой кудесницы, и он принялся с жадностью расспрашивать её о подробностях, а когда она обо всём поведала, Любомир пришёл в восторг. А кудесница сказала:
— И всё-таки, сынок, я ещё не могу быть до конца уверена, что это навсегда. Поэтому не торопись рассказывать всем об этом... Вдруг зрение опять пропадёт? Подождём ещё немного.
Теперь Чернаве не требовалось зеркало, чтобы видеть себя — достаточно было лишь повернуть к себе ладони. И она не могла не заметить, что её незрячие глаза стали малоподвижными, неживыми, тусклыми. Смущать окружающих не хотелось, и кудесница иногда даже держала веки закрытыми, потому что порой глаза начинали косить непроизвольно, а она не всегда замечала, куда они направлены. Лишённые способности исполнять своё основное назначение, они напоминали опустевший, полуразрушенный дом, покинутый своими жильцами.
В своих покоях отдохнула Чернава всего пару дней, а потом перебралась назад в свою каморку в лечебнице, поудобнее обустроив её для своего проживания. Всем своё переселение она объяснила тем, что так ей легче — дескать, дома всё напоминало о Всеславе Владиличе, а в рабочей обстановке она отвлекалась от уныния и тоски. Это лишь отчасти было правдой: на самом деле кудеснице хотелось пореже встречаться с Любославой. Те поцелуи и признание княгини словно пропасть между ними проложили... И грыз теперь Чернаву горький стыд, хотя как будто ничего дурного она не сделала, не оступилась, не перешла грань и княгине этого сделать не позволила. С одной стороны, ничего низменного нельзя было усмотреть ни в словах, ни в чувствах Любославы, ничего грубого и порочного, ведь не похотью же она руководствовалась, в конце концов! А всё-таки уже не могли их отношения остаться прежними, безоблачно-невинными и дружескими, вкралась в них эта двусмысленность, которая всё портила.
Однажды поздним вечером, когда Чернава закончила свои труды и собиралась лечь в постель, Любослава пришла к ней снова. Опять заныло от горечи сердце кудесницы, и она сжала руки в кулаки, чтобы не видеть княгиню. Чувствуя, что глазные яблоки выходят из-под её власти и судорожно подрагивают, она сомкнула веки.
— Чернавушка... Скажи, отчего ты не хочешь вернуться домой? — с печалью в тихом голосе спросила Любослава. — О Всеславе Владиличе не говори, это я уже слышала. Но чует моё сердце — не только в этом причина. Ты ведь от меня здесь прячешься, верно?
Тяжело кудеснице давалось каждое слово, каменными глыбами выходили они из её груди, и оттого медленной, чуть слышной и усталой была её речь. Она произнесла:
— Да, государыня. Смутили мою душу твои слова, и на ней точно груз тяжкий повис. И за Владиславу Своймировну обидно мне стало, не должно быть так! Я тогда тебе сказала и теперь повторю: она заслуживает того, чтобы быть единственной. Оттого и перебралась сюда, потому что горько и больно мне стало подле тебя... Стыд и вина меня гложут, совесть язвит... И жаль мне нашей прежней дружбы, которая после слов твоих иными смыслами наполнилась — теми, коих я совсем не желала бы.
Княгиня некоторое время молчала, а когда заговорила, голос её звучал с бесконечной грустью и нежностью.
— Чернавушка... Солнышко моё! Мне горько слышать твои слова. Я открыла тебе свою душу до самой потаённой, самой сокровенной глубины — неужели эта глубина показалась тебе настолько тёмной, отталкивающей и дурной, что ты теперь не желаешь даже находиться со мною под одной крышей? Может быть, я косноязычно и непонятно объяснилась... Поверь, нет в моей любви к тебе ничего дурного, постыдного и недостойного. Это самое светлое, самое прекрасное чувство, которое всегда, сколько я себя помню, согревало меня, точно весеннее солнышко. За Владиславу Своймировну тебе обижаться нет нужды, моя любовь к ней и нашим дочкам не остыла ни на капельку! Просто это — другая любовь... Владуша — моя женщина, с которой я и делю своё ложе, и свой жизненный путь себе не представляю без неё. А ты... Ты — прекрасная, добрая кудесница, перед которой я преклоняюсь... Ты — свет, который наполняет души всех, кому посчастливилось быть рядом с тобой. Будь это в моих силах, я бы без колебаний поменялась местами с Всеславом Владиличем, чтобы ты и дальше была счастлива, чтобы не лила горьких вдовьих слёз, и чтобы твои глазки могли видеть... Я бы жизни своей не пожалела, если бы это могло послужить твоему счастью и благополучию. Всеслав Владилич взял с меня слово заботиться о тебе — и я его обязана держать, нравится тебе это или нет. Я не коснусь тебя и пальцем, коли это тебя смущает... А ежели тебе неугодно даже голос мой слышать, я умолкну и более ни словом с тобой не перемолвлюсь! Но не лишай меня радости хотя бы просто видеть тебя, родная.
С каждым её словом по щекам Чернавы текли солёные и тёплые ручейки. Руки княгини коснулись её плеч, и кудесница сдалась — прильнула к её груди головой, беззвучно содрогаясь от слёз. Любослава держала своё обещание — не касалась её губами, но нежно обнять Чернаву всё же себе позволила.
— Чернавушка... Солнышко моё ясное, — шепнула она. — Могу я надеяться, что ты вернёшься домой? Без тебя всё словно осиротело... Стало пусто, темно и холодно. Прошу тебя, родная, возвращайся! Мы все соскучились по тебе... Очень, очень.
— Хорошо, государыня, — тихо выдохнула, всхлипнув, Чернава. — Дай мне ещё пару дней.
— Только пару, не больше. — Подцепив пальцами подбородок кудесницы, княгиня подняла её лицо, но не поцеловала, а только скользнула своей щекой по её щеке.
Чернава всё-таки подняла ладонь и впитала сердцем грустную, светлую нежность взгляда Любославы.
— Касаться меня губами тебе уже нет нужды, — сказала она. — Я теперь вижу руками. Я не спешила объявлять об этом, потому что не знала, сколько это продлится... Но вот уже третья седмица пошла с того дня, как мои руки заменили мне глаза, и я питаю робкую надежду, что это свойство у них не исчезнет.
— Это чудесно, — улыбнулась княгиня.
Она привлекла Чернаву к себе и заключила в объятия — ласковые, мягкие и трепетно-бережные, будто кудесница не человеком была, а рвущейся от малейшего касания паутинкой. Эти руки могли быть очень сильными, просто стальными, но сейчас прикасались с легчайшей, пуховой нежностью.
Чернава вернулась в свои покои во дворце, но с головой ушла в работу и почти всё своё время проводила в лечебнице — буквально с рассвета до заката. Занятость помогала ей справляться с тоской по Всеславу Владиличу. Владислава Своймировна благополучно родила третью дочку, и кудесница отправила её в длительный отпуск, чтобы та могла без помех в виде работы посвятить себя материнству. Конечно, ей помогали нянюшки, и уже спустя три месяца Владислава начала ненадолго наведываться в лечебницу — пару-тройку раз в седмицу. Деятельная, страстно увлечённая врачевательским делом, не могла Владислава засесть дома и погрязнуть в пелёнках... Чернава её прекрасно понимала, потому что и сама была такая же, но всё же иногда мягко предостерегала подругу от слишком скорого и рьяного возвращения к трудам.
— Владислава Своймировна, голубушка, работа от тебя никуда не денется, — наставляла она. — Всё ж не забывай и о детках, в особенности о младшенькой. Уделяй им столько внимания, сколько требуется. Нянюшки — это хорошо, но деткам нужна прежде всего родная матушка.
Птичьими стаями летели дни, седмицы и месяцы... Миновал год после смерти Всеслава Владилича. Встретила свою судьбу ещё одна его с Чернавой дочка, Здерада: она стала женой знатного дружинника Канимира Русмировича, который привёз в лечебницу свою хворую матушку. Пока Здерада занималась исцелением его родительницы, Канимир Русмирович пожирал восхищённым взором прекрасную врачевательницу, а потом явился просить её руки. С его стороны это был довольно дерзкий поступок, и злоязычные люди могли бы подпустить ложку дёгтя, указав на «недостатки» этого союза. К примеру, на то, что жених с невестой были из разных сословий: Здерада — княжна, а Канимир Русмирович хоть и принадлежал к знатному роду, но всё же был княжеским подданным, служилым человеком. Он был старше Здерады на двенадцать лет, на его счету числилось немало славных ратных подвигов, и своей милостью и наградами его отмечал ещё сам Всеслав Владилич. Обликом он обладал в высшей степени мужественным и богатырским, а также мог бы считаться совершенным красавцем, если бы не большой и грубый боевой шрам, пересекавший его лицо.
Впрочем, судьба благоприятствовала этой паре. Девушке сразу запал в сердечко этот доблестный воин, хотя при виде его шрама она сперва и вздрогнула. Но ещё сильнее, ещё трепетнее она вздрагивала от сверкающего взора его чистых и ясных, прозрачно-серых с тёмными ободками очей — и дерзких, и ласковых, и суровых, но вместе с тем нежно смотревших на неё. Увиделись они всего один раз в лечебнице, но с тех пор Здерада не могла перестать думать об этом витязе.
Спустя седмицу после первой встречи он приехал снова — со своей матушкой, которая полностью поправилась и желала поклониться врачевателям в лечебнице, поставившим её на ноги, а в особенности — Здераде. Канимир Русмирович остался ждать снаружи, у крыльца лечебницы. Его матушка, отблагодарив всех, кто принимал участие в её исцелении, сказала, что сын жалуется на старую рану, которая ноет и не даёт ему покоя. Здерада вызвалась его посмотреть. Канимир Русмирович с большим смущением разделся перед девушкой до пояса; как выяснилось, жаловаться он и не намеревался — так и терпел бы дальше.
— Матушка, ну зачем? — пробурчал он. — И вовсе ничего у меня не болит, вот ещё выдумала...
— Ну, как же не болит, сынок? — не согласилась родительница. — Слуги докладывают, что к перемене погоды ты по ночам зубами скрежещешь да стонешь! Пусть Здерада Всеславовна тебя посмотрит да полечит, хуже ведь от этого не будет!
Рана располагалась на боку. Обнажив своё могучее туловище, Канимир залился краской, а тонкие пальчики Здерады ощупывали старый шрам. Щёчки девушки тоже порозовели, но она умело прятала смущение, напустив на себя строгий и деловитый вид.
Рана на самом деле беспокоила Канимира, а после целебного воздействия Здерады даже шрам на боку почти полностью изгладился. Ещё спустя некоторое время воин снова приехал и стал дожидаться целительницу около лечебницы, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз. Спускаясь с крыльца, девушка увидела его и опять очаровательно порозовела.
— Здерада Всеславовна! — учтиво обратился к ней витязь. — Не сочти за дерзость с моей стороны... Дозволишь ли мне с тобой парой слов перемолвиться?
— Отчего же не перемолвиться? — проронила Здерада. — Изволь, готова тебя выслушать, уважаемый Канимир Русмирович.
— Тогда не соизволишь ли отойти в местечко укромное, дабы ушей лишних рядом не было? — предложил Канимир. — Не страшись, ничего дурного на уме у меня нет. Лишь о ране своей поговорить хочу, но при людях говорить мне неудобно.
Здерада согласилась, а у самой сердечко так и выпрыгивало из груди. Они отошли за высокие кусты, но Канимир долго не начинал разговор — всё молчал, пожирая девушку сверкающим взором. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы Здерада первой не нарушила молчание:
— Ну, так что же? Что ты хотел рассказать, Канимир Русмирович? Рана тебя всё ещё беспокоит?
Витязь молчал, потому что все слова, которые он хотел сказать, улетучились из головы. Он проговорил:
— О, как раз наоборот. Ты непревзойдённая целительница, Здерада Всеславовна... Именно это я и хотел сказать... И поблагодарить за исцеление.
— Только это? — слетел с уст Здерады тихий вопрос, а глаза из-под скромно потупленных ресниц мерцали красноречивее любых слов.
Витязь несколько мгновений молчал и мялся, а потом проговорил:
— Здерада Всеславовна! Я человек простой и грубый... И не искусен в речах, приятных для женского уха, но ежели ты желаешь ответа — изволь, скажу. Уж прости, коли буду прям. С того мига, как тебя увидел, не идёшь ты у меня ни из ума, ни из сердца. Все мысли о тебе, лишь о тебе одной — и днём, и ночью. Я не слишком надеюсь, что тебя отдадут за меня замуж, но если ты ответишь на мои чувства — я готов дерзнуть и попросить твоей руки.
Девушка слушала его речь, трепеща губами и ресницами. А когда Канимир смолк, она вскинула на него сияющие глаза.
— Склонись-ка поближе, Канимир Русмирович... Хочу шрам твой посмотреть, — сказала она тихо, ласково. — Может, и смогу его изгладить. Или поменьше сделать.
Витязь на мгновение опешил, озадаченный. Он ей — про любовь, а она — о шраме. И как сие понимать? Однако нагнулся и лицо своё к Здераде склонил, и её чуткие целительные пальчики скользнули по застарелому рубцу. А следом и её губки коснулись шрама раз, другой, третий... Затрепетало сердце молодецкое, и нашло на Канимира полное затмение разума. Схватил он Здераду в объятия — да как принялся её целовать! А та — шалунья: один поцелуй принимала, от второго губки отворачивала. А сама тихонько смеялась:
— Полегче, полегче, Канимир Русмирович... Вдруг кто увидит?
— Скажи мне всё как есть, Здерада Всеславовна! — воскликнул витязь. — Что твоё сердце отвечает на мои чувства? Есть в нём огонь или хладное оно ко мне?
— Экий ты недогадливый, — засмеялась Здерада. — Сердечко моё уже дало тебе ответ, а коли ты его не понял, так ступай себе да подумай ещё! А как надумаешь — приходи!
И убежала. Канимир несколько мгновений стоял, ошеломлённый, и глядел ей вслед, а потом почесал в затылке.
— Вот ведь лукавая девка! — пробормотал он. — Нет чтоб прямо сказать — так она в угадайку играть вздумала. А, была не была! Попрошу её руки.
Впрочем, служебные дела не позволили ему сделать это немедленно, и вернулся он только спустя месяц. Надежды на положительный ответ у него было мало, но Чернава и княгиня приняли его милостиво и благосклонно.
— Всё, чего мы с Чернавой Евтихиевной желаем для Здерадушки — это одного лишь её счастья, — сказала Любослава. — И ничего иного. Коли люб ты ей — пусть идёт за тебя.
Девушку позвали, и княгиня сказала:
— Канимир Русмирович просит твоей руки, Здерада. По сердцу ли тебе сей добрый молодец?
Здерада, зарумянившись и опустив ресницы, пролепетала, что по сердцу. Княгиня вложила руку девушки в ладонь ошалевшего от счастья Канимира и провозгласила:
— Ну, коли так, то совет вам да любовь!
На свадебном пиру Канимир гулял преображённый, без шрама: не раз и не два целовали этот рубец губки Здерады, пока он совершенно не изгладился.
Вскоре вышла замуж и старшая дочка Владиславы Своймировны, Измира. Её супругом стал наследник престола одного из северных княжеств. Перебравшись жить к мужу, она осталась верной своей учительской стезе и тут же принялась устраивать школы. Особенно она старалась заботиться о том, чтобы грамоте и прочим наукам учились девочки. Нести свет знаний — таково было её предназначение; приоткрывая завесу будущего, скажем, что делом просвещения она занималась до конца своих дней и сделала на этом поприще немало доброго и полезного.
А поздней осенью того же самого года, что принёс две эти свадьбы, из далёких краёв пришла горестная весть: скончалась Всеслава, старшая дочь Чернавы и сестра-близняшка Любомира. Она вынашивала третье дитя и уже дохаживала последний месяц, как вдруг у неё случились судороги. Перед этим она чувствовала себя плохо: её тошнило, она жаловалась на головную боль и опухла от отёков. Припадок следовал за припадком без перерывов, а потом она и дышать перестала. Повитуха отважилась сделать разрез и извлечь ещё живого ребёнка из чрева матери, и сделано это было вовремя: ещё чуть-чуть — и дитя могло погибнуть.
Едва оправившись от первого горя, Чернава была придавлена новым, точно холодной и безжалостной каменной плитой. Беды ничто не предвещало, Всеслава всегда отличалась хорошим здоровьем, и предыдущие роды у неё проходили легко и благополучно. Выдавая дочь замуж в столь отдалённое княжество, находившееся на другом конце Воронецкой земли, Чернава беспокоилась о ней и, конечно, снабдила вышитой рубашкой, наказав носить её не снимая... То ли рубашка не спасла, то ли Всеслава по беспечности ослушалась наказа и сняла её — теперь уже выяснить это не представлялось возможным.
Леденящее осознание вдруг сковало душу кудесницы: вот оно, началось! Горькая изнанка колдовского дара в действии... Причём это была уже вторая потеря: первой её утратой стал Всеслав Владилич. В скорбном ужасе застыла Чернава: неужели ей предстояло потерять всех своих детей, одного за другим?!
Жуткий, холодящий кровь внутренний голос подсказывал: именно это ей и было уготовано. Сначала кудесница впала в горестное оцепенение; в течение трёх дней она не выходила из покоев, не спала и не принимала никакой пищи, а её душа обезумевшей птицей металась по поднебесью, ища ответа на вопрос: «Как этого избежать, как спасти детей?» И когда она взмолилась своему Учителю, её вдруг накрыл такой глубокий и продолжительный сон, что все вокруг испугались, подумав, что жизнь покинула её.
К счастью, слабое и чуть заметное дыхание всё же улавливалось, а в груди можно было расслышать редкие, медленные удары сердца. В этом странном сне Чернава пребывала трое суток, а когда глаза кудесницы открылись и она попросила воды, все вздохнули с облегчением.
Вот тогда-то Чернава и села за вышивку новых чудесных рубашек. Волшба, которую она вкладывала в узоры, была совершенно новой, ничего подобного кудесница ещё не создавала в своей жизни.
Кудеснице-рукодельнице не требовались глаза: зрячие ладони следили за тем, как иголка с ниткой сами ныряли в ткань, и стежки складывались в чудесный рисунок вдоль ворота, по краям рукавов и по подолу рубашек. Уколов иголкой палец, в серединку каждого вышитого цветка и на каждую ягодку Чернава сажала капельку своей крови, и алая жидкость не пачкала ткань, а превращалась в мерцающую искорку волшбы — совсем как у белых шепчущих цветов. Выдернув у себя длинный седой волосок, кудесница вдевала его в иглу и вплетала в узор серебряные стежки — достаточно было двух-трёх на каждый лепесток, чтобы он засиял чистой белизной. Она вдохновенно творила новое, невиданное чудо: серебристо-белые хранители любви расцветали не в саду, не по склонам погребального холма, а на рубашках, которые она вышивала, вкладывая в работу всю печальную нежность своего сердца.
Когда рубашки были готовы, Чернава собрала всех своих детей и объявила:
— Родные мои! То, что я хочу вам сказать, не обрадует вас... Я всей душой хотела бы остаться с вами, но так уж складывается наша с вами судьба.
Она рассказала о горькой стороне своего колдовского дара, из-за которой ей суждено терять всех, кто ей дорог. Немало утрат в связи с этим пришлось вынести и её Учителю, князю Ворону, по этой причине он и ушёл от людей, заточив себя в своём чертоге с помощью заклятья невмешательства.
— Мне дороги ваши жизни, родные мои, — проговорила кудесница. — И чтобы спасти вас, мне придётся и на себя наложить нечто подобное этому заклятью. Чтобы не потерять вас, я должна сама вас покинуть, детушки.
— В каком смысле — покинуть, матушка? — воскликнул Любомир.
— Я вынуждена перебраться жить в другое место, далеко от вас, и больше не вмешиваться в вашу жизнь, сынок, — ответила Чернава. — Мне следовало сделать это гораздо раньше, сразу после погребения Всеслава Владилича — тогда, быть может, ваша сестрица Всеслава осталась бы жива... Увы, поздно я спохватилась! Поэтому, чтобы сохранить ваши жизни, я вас и покидаю. А чтобы разлука со мною не была для вас слишком горькой, я вышила для вас эти рубашки.
Её ладонь легла на мерцающие узоры, погладила, а сомкнутые веки вздрогнули. Грустная улыбка тронула губы кудесницы, и она произнесла:
— В вышивку я вложила свою душу и сердце, своё тепло и любовь. Надев эти рубашки, каждый из вас будет ощущать моё присутствие, даже когда меня не будет рядом. Мои незримые объятия окутают вас, стоит вам только подумать обо мне, а если вам случится попасть в затруднение, и вам потребуется мой материнский совет — волшба рубашки и здесь поможет. Вечером, ложась в постель, задайте вопрос: «Как мне поступить, матушка?» — и засыпайте, ни о чём не беспокоясь. А утром, как пробудитесь, у вас уже будет готовый ответ. Но только об одном вас прошу настоятельно: носите эти рубашки, не снимая! Отнеситесь к моей просьбе без легкомыслия и небрежности, это действительно важно. Нельзя недооценивать опасность! Я ведь и Всеславе рубашку подарила, когда она замуж вышла и уехала далече из родительского дома, да видно, она позабыла мой наказ... Вот беда и случилась.
Дети были огорчены и потрясены услышанным, дочери заплакали. Они принялись обнимать кудесницу и умолять её не покидать их.
— Но куда ты уедешь, матушка? Где ты станешь жить? — с горечью спрашивал Любомир, сжимая плечи Чернавы. — Сможем ли мы хотя бы иногда видеться?
— Увы, мои родные, смысл именно в том, чтобы создать подобие того самого заклятья невмешательства, которое наложил на себя мой учитель, князь Ворон, — проронила Чернава с печалью. — Открыть вам моё новое место жительства я не могу. И видеться мы, к сожалению, тоже не сможем, иначе вся затея потеряет смысл и вы по-прежнему останетесь в опасности... Моё сердце рвётся на части, детушки мои, при мысли о разлуке с вами, но только так я могу сохранить ваши жизни, которые мне дороже моей собственной. Эти чудесные рубашки я вышила, чтобы они хотя бы отчасти заместили меня, и именно поэтому я вложила в узоры вышивки особенную волшбу, которую ещё никогда прежде не создавала... Я вложила в неё часть себя, и эта частичка останется с вами навсегда.
Вручив каждому из детей по рубашке, она обняла и расцеловала всех. Дочери горько рыдали, а сыновья потемнели от печали. Скоро эта весть дошла и до Любославы; вечером княгиня пришла в покои кудесницы.
— Чернавушка, милая, что же ты затеяла? — воскликнула она. — Как же мы останемся без тебя?!
— Любослава Владилична, я обо всём позаботилась, — сказала Чернава с тенью горьковатой улыбки в уголках губ. — Всем моим помощникам в лечебнице я подарила частичку своего целительского дара, который будет со временем расти и крепнуть. А потом они смогут делиться им с другими, создавая себе новых помощников. Также я сделала достаточный запас целебных снадобий, который можно при необходимости увеличивать и возобновлять без моего участия. Стоит только капнуть одну капельку целебного масла в сосуд с обычным маслом — и оно тут же приобретёт целебные свойства... И так далее, сосуд за сосудом — до бесконечности. Это как с закваской сногсшибательного зелья, которая, по сути своей, вечная и неиссякаемая — размножается сама. А на управлении лечебницей я оставляю своего сына Любомира и Владиславу Своймировну, они не подведут, в них я уверена больше, чем в себе самой.
Княгиня крепко сжала руки кудесницы в своих.
— Чернавушка, я пообещала Всеславу Владиличу беречь тебя, — тихо, глухо проговорила она. — И я исполню своё обещание. Я никуда тебя не отпущу, даже думать об этом не смей!
Кудесница с грустной улыбкой покачала головой.
— Государыня... Даже если бы тебе вздумалось посадить меня под замок и окружить неусыпной стражей, тебе меня всё равно не удержать. Против моей силы не устоят ни каменные стены, ни стальные засовы, ни даже целый полк охранников. — Стиснув руки княгини ответным пожатием, Чернава добавила с горечью: — Пойми, только таким способом я могу спасти своих детей от преждевременной гибели! Всеславу я уже потеряла... И больше не позволю этому случиться ни с кем! И с тобой в том числе.
На словах «с тобой» голос кудесницы дрогнул, по щеке скатилась слеза. Брови Любославы сурово сдвинулись, стиснутые челюсти взбугрились желваками, но в следующий миг, когда Чернава прильнула к ней, склонив голову на её грудь, веки княгини сомкнулись, а руки поднялись и заключили кудесницу в крепкие объятия.
— Ты разорвала моё сердце в клочья, Чернавушка, — сипло проговорила Любослава. — Я не могу потерять тебя навеки... Не могу и не хочу.
— Ты же не одна остаёшься, государыня. Не забывай, у тебя есть Владислава Своймировна и дочки, — с грустной лаской молвила Чернава, поглаживая её сильное плечо. — Для тебя я тоже вышила рубашку с частичкой себя. Она сочетает в себе и свойства прежней, которую ты носишь сейчас, и новую волшбу. Нося эту рубашку, ты всегда будешь чувствовать меня рядом.
С этими словами кудесница взяла с рукодельного столика ещё одно своё чудесное творение, развернула и вручила княгине. У той дрогнули губы, когда она узнала в узоре вышивки белые цветы, а когда коснулась их пальцами, их головки колыхнулись и запели тихим, сказочным звоном.
— Это удивительное чудо, — проговорила Любослава. — Но никакая рубашка не сможет заменить тебя саму, живую и настоящую. Видеть тебя, говорить с тобой — этому не существует никакой замены!
— Да, полностью она меня не заменит, но хотя бы немного смягчит боль от разлуки, — тихо, устало проронила Чернава. — Я не могу остаться, государыня. Иначе всем вам грозит гибель, а я этого не могу допустить.
— Неужели нет какого-то другого способа? — с горечью качая головой, спросила Любослава.
Кудесница измученно склонилась на её плечо.
— Увы... Над этим даже сам Учитель не властен, а уж обо мне и говорить нечего.
Несколько мгновений продолжалось печальное молчание, а потом княгиня тихо спросила:
— Когда ты собираешься уезжать? И куда? Тебе что-нибудь нужно в дорогу?
Чернава чуть улыбнулась, обнимая Любославу и поглаживая её сильную спину.
— Уже завтра утром меня здесь не будет. Куда — этого я сказать не могу, прости... Всё, что мне потребуется, у меня всегда с собой. А именно — моя сила. Только она мне и нужна.
Любослава, сжав её плечи и засверкав упрямыми стальными искорками в глазах, сказала негромко и твёрдо:
— Ты хочешь уйти и остаться наедине с болью и бедой, родная... Нас бережёшь, а себя не щадишь. И ты хочешь, чтобы я смирилась и просто так это оставила? Нет, родная, этого не будет. Я найду тебя, где бы ты ни была.
— Государыня, не надо! — задрожала в тихом, измученно-горьком рыдании кудесница. — Это может стоить тебе жизни!
— Я не боюсь, — приглушённо, но непреклонно отчеканила княгиня.
Так мог ответить только неустрашимый воин со стальной волей, которому было не привыкать самоотверженно и решительно бросаться в гущу кровопролитного сражения. Ресницы княгини не дрогнули, губы оставались сурово сжатыми, но в пристально-горьких глазах мерцала нежность — светлая, неистребимая и несгибаемая, непобедимая. Чернава в надломленном «не надо» обречённо сникла ей на грудь, а руки Любославы сомкнулись вокруг неё крепким кольцом объятий — оберегающим и ласковым, защитным.
Ночью, когда из-за облаков вышла луна, Чернава поднялась с постели, поймала ладонью её таинственный мягкий свет, и из-под её пальцев потянулась серебристо мерцающая нить. Кудесница теребила лунный луч, точно шерстяную кудель, а волшебная нитка наматывалась на вращающееся на полу веретено. Когда несколько больших мотков были готовы, пальцы Чернавы затанцевали в воздухе, и без всякого ткацкого станка нити начали переплетаться друг с другом, образуя широкое серебристое полотно. Ещё несколько взмахов колдовских рук — и получился плащ с наголовьем. Кудесница примерила его и осталась удовлетворена, но кое-что ещё требовалось добавить.
В окно падали, медленно кружась, искорки-звёздочки, Чернава ловила их и сажала себе на плечи, пока у плаща не получилась пышная отделка из серебристых пёрышек. Закончив работу, кудесница надела на плечо собранный дорожный мешок, открыла окно, и в покои ворвался холодный ночной воздух. Она раскинула в стороны руки, и трепещущий на ветру плащ обратился в два серебристых крыла... Взмах — и кудесница выпорхнула в озарённое луной пространство горлицей, а окно закрылось за нею само собой.
*
Простонав: «Учитель, что же это? Как же быть, как спасти их всех?» — и рухнув на ложе, Чернава перепугала всех своим похожим на смерть сном. Пока её пытались разбудить, кудесница плыла на небольшой лодочке по тихому, сумрачному озеру, затянутому лилово-голубым туманом. Вёсел не было, лодка несла её сама, пока впереди не показался островок, на котором рос... Чернава не поверила своим глазам — тот самый ДУБ! Кудесница застыла, ошеломлённая. Ей казалось, что это не лодка плывёт по зеркально-гладкой поверхности воды, а озарённое неярким и мягким, переливчато-радужным светом дерево их с князем-соколом любви медленно вырастает из тумана и надвигается на неё. Вне всяких сомнений, это было оно, Чернава не спутала бы его ни с каким другим дубом: и очертания могучего ствола, и переплетение ветвей она помнила наизусть — родное и знакомое до последней веточки, до последней морщинки на коре. Лодка причалила к островку с Дубом (а может, это сам остров подплыл к ней вплотную?), и Чернава шагнула на поросший мягкой травой берег. Сделав несколько шагов вверх по склону, она увидела на ветке дерева птицу... Нет, не сокола. Это был большой ворон с чёрным, шелковисто блестящим оперением. С охватившим её душевным трепетом Чернава шагнула раз, другой, третий... Её приоткрытые губы дрожали, но с них не слетало ни звука, хотя сердце зашлось в ликующем вопле: «Учитель, неужели это ТЫ? Неужели я наконец вижу тебя?!» Ворон уронил чёрное пёрышко, и оно, кружась, упало на траву... А в следующий миг из него выросла могучая плечистая фигура, облачённая в чёрное. Чёрный плащ из вороньих перьев ниспадал до самой земли, нижним краем касаясь травы; под плащом мерцал серебряной вышивкой чёрный кафтан с поясом-кушаком, а тёмные волосы с обильной проседью мягкими волнами падали на плечи. Высокий лоб, благородные черты лица и — весьма большой, выдающийся вперёд нос, наводивший на мысль о вороньем клюве. В густых чёрных бровях мерцали отдельные серебристые волоски, а вот веки были почему-то закрыты... Сердце Чернавы ёкнуло осознанием: совсем как у неё самой! А когда тёмные ресницы дрогнули и разомкнулись, кудесница увидела тусклые, немного скошенные в сторону глаза, и её сердце точно стрела пронзила, а по щекам хлынули слёзы. Вот откуда у неё взялось зрение на ладонях! Он отдал ей СВОЁ. Князь Ворон был огромного роста — Чернава могла бы уткнуться лицом ему в живот. Но с каждым шагом кудесница росла и вытягивалась вверх, и когда разделявшего их пространства не осталось, её макушка достигла его подбородка — чрезмерная разница в размерах между ними мягко и чудесно сгладилась, хотя Чернава всё равно оставалась маленькой и по-детски лёгкой в сопоставлении с его могучей фигурой. У неё вырвался выдох-рыдание, и она прильнула к его груди — в светлой одежде, тоненькая и ломкая, и его руки, одетые в мерцающие, отделанные бахромой из мягких чёрных пёрышек рукава, поднялись и окутали её объятиями. Его огромная ладонь накрывала её плечо целиком, прикасаясь к нему с трепетной бережностью, как к крошечному хрупкому птенчику. Даже малейшая тень сомнения не омрачила эту встречу, это не могли быть очередные обманные проделки безымянного чудовища. Трепещущим сердцем и плачущей душой Чернава узнавала того, кто все эти годы сиял «вторым сердцем» в её груди, питал её силой и поддерживал в трудные мгновения. На сей раз это действительно был он. И она, вжимаясь в него всем телом, рыдала неукротимо и сладостно, и эти слёзы омывали ей сердце чистейшей росой из чашечек шепчущих цветов. Чернава не знала, сколько времени прошло в этих объятиях, да и не хотела об этом думать, а когда подняла лицо, глаза князя Ворона стали живыми, светлыми и зрячими. Она догадалась: соприкасаясь друг с другом, они делили одно зрение на двоих. Чернава утонула в ласково мерцающей и бесконечно нежной звёздной бездне этого взгляда, а та окутывала её такой любовью, какой кудесница до сего момента и не знала... Она и представить себе не могла, что можно ТАК любить — больше, чем все люди вместе взятые! Больше, чем все, кто когда-либо любил её на протяжении всей жизни. Чернава утопала и сладостно растворялась в этом безграничном свете, головокружительно теряя почву под ногами, и в её душе рождалось одно-единственное, но огромное, как Вселенная, слово-выдох: — Учитель... Звёздная бесконечность улыбнулась, а сердце окутал и приласкал чарующий и глубокий, как ночное небо, бархат голоса: — Девочка моя родная... Ты — самое прекрасное чудо на свете. Времени не существовало в этом таинственно-красивом месте, и Чернава не знала, чем можно было измерить продолжительность их объятий. Ударами сердца? Взмахами ресниц? Она не чувствовала ни того, ни другого. Она не знала даже, чем видит князя Ворона — глазами или руками. А может, это было какое-то иное зрение? Зрение души? Впрочем, и это тоже не имело значения. Всё, что кудесница сейчас чувствовала и в чём утопала, наполняло её до отказа и окрыляло, она словно покачивалась на мягком мерцающем ковре из звёзд и ощущала дыхание вечности. И вечной, наивысшей любви — сверхчеловеческой, непостижимой, необъятной. И это овладевало ею в тысячи, в десятки тысяч раз сильнее, чем что бы то ни было. Она безоговорочно и без остатка принадлежала этой бездне, а бездна принадлежала ей. Из её груди показался сияющий росток и потянулся к князю Ворону, а из его груди навстречу вынырнул точно такой же, и когда они соприкоснулись и поцеловались своими кончиками, Чернаву наполнила ослепительная вспышка горьковато-сладкого счастья. Сеть переливчатых узоров оплетала их, точно кокон, и они слились, прорастая друг в друга этими узорами. И это было слаще и прекраснее любого телесного слияния. Сколько оно длилось? Может, мгновение, а может, и тысячу лет. Роняя мерцающие слезинки, ресницы Чернавы трепетали, её голова покоилась на плече князя Ворона, а объятия его сильных рук держали её почти на весу. Она подняла лицо, а он ласково вытирал пальцами влажные ручейки с её щёк. Они по-прежнему делили одно зрение на двоих, и чтобы оно не угасало, им нужно было оставаться в объятиях друг друга. В глубине сердца Чернавы родился вопрос и выпорхнул светлой бабочкой наружу: — Учитель... Почему ты показался мне только сейчас? Почему не сразу? Князь Ворон не произнёс ни слова, но в следующий миг кудесница поняла всю ненужность своего вопроса. Ответ уже мерцал в её душе звёздным светом бесконечности: потому что по-другому быть и не могло. Встретиться сразу — всё равно что начать читать книгу с конца. Или родиться взрослым, миновав детство и юность. Всему — своё время, и чтобы их встреча была именно такой, как сейчас, Чернава должна была пройти тот жизненный путь, какой и лежал за её плечами. Любить, радоваться, печалиться, плакать... Взмывать в небо от счастья и клониться к земле от горя. Искать и находить, обретать и терять, содрогаться от боли и трепетать от нежности. А он ждал её все эти годы и делил с ней каждый взмах ресниц, каждый вздох и каждую слезинку. Он незримо сиял в её груди «вторым сердцем», которое знало и чувствовало всё, что происходило с первым. Он принял её в свои объятия не пустым сосудом, а драгоценным сияющим кубком, наполненным напитком жизни. — Смотри, — проговорил наконец князь Ворон, оборачиваясь к Дубу. Чернава тоже устремила взгляд на древо любви. Князь Ворон взмахнул пальцами, и дерево задышало, зашелестело кроной, и кудесница поняла, что оно начало молодеть и уменьшаться, пока не превратилось в маленький росток, только что проклюнувшийся из жёлудя. А потом над ростком склонился... второй князь Ворон! Чернава оторопела на миг, переводя взор с учителя на его двойника и обратно, а потом догадалась, что ей просто показывают историю Дуба в обратном порядке — из настоящего к прошлому. Догадка её подтвердилась в следующий миг, когда росток спрятался в землю, а потом стал жёлудем на ладони задумчивого и печального кудесника в чёрном плаще. — Так его посадил ты, Учитель? — вздрогнула сердцем и душой Чернава от светлого потрясения. Князь Ворон, одной рукой продолжая нежно обнимать её, второй сделал взмах (бахрома пёрышек на рукаве при этом колыхнулась), и жизненный путь Дуба завертелся обратно — от жёлудя к взрослому дереву. Когда Дуб вернулся к своему нынешнему виду, князь Ворон проговорил: — Я тогда ещё не был связан заклятьем и мог свободно передвигаться по своей земле. Но истекали мои дни среди людей, я проводил мою дочь Свободу в последний путь и уже задумал покинуть людское общество. Я и сам тогда до конца не понимал, зачем посадил этот Дуб. Я взял обычный жёлудь и вложил в него столько любви, сколько было в моих силах вложить... Наверно, мне хотелось напоследок создать что-нибудь прекрасное. Самое прекрасное... — При этих словах глаза князя Ворона, устремлённые на Чернаву, согрелись задумчивой лаской и замерцали тёплыми звёздными искорками. — Именно с этого мгновения и пошёл отсчёт времени до нашей с тобой встречи, моя девочка. Это и есть ответ на твой вопрос. Дерево не рождается сразу большим, оно растёт. Точно так же и наша встреча должна была вырасти и созреть. Чернава ласкала взглядом крону Дуба — колдовского двойника того дерева, под которым случились их с Всеславой первые страстные объятия. Он действительно был древом любви — в самом прямом и самом пронзительном смысле. А значит, под его гостеприимной сенью любовь просто не могла не зародиться... Кинжал и ножны, слияние посреди бушующей грозы, две пары юных целующихся губ и две пары ласкающих рук. Две половинки одной любимой души — Всеслава и Всеслав. И всё это было подарком князя Ворона — огромным, как вечность, и непостижимым, как звёздная бездна его глаз, обнимающих сердце Чернавы мерцающей грустной нежностью. Корни этого чуда терялись в глубинах его души-вселенной, которая сейчас окутывала Чернаву объятиями всех своих неисчислимых звёзд, и по её щекам катились слезинки. Ни её разум, ни душа, ни сердце не могли охватить величия его замысла и размаха его творческой силы, создавшей чудо и щедро отдавшей его юной несмышлёной девчонке, которой Чернава была в те дни... Для чего? Чтобы она любила — напрашивался пронзительный до слёз ответ. — Я благодарю тебя за этот подарок, учитель, — роняя на грудь князя Ворона светлые мерцающие капельки и прижимаясь к нему щекой, прошептала она. — Нет более прекрасного чуда, чем любовь, — окутал кудесницу складками звёздного бархата его голос. — И нет более прекрасных созданий, чем любящие души. Я пленник своего чертога, милая. Я узник, которому недоступны простые радости человеческой жизни, и моя душа изголодалась в пустоте. Каждый твой вздох, каждый взмах ресниц, каждый миг твоей жизни я делил с тобой, я страдал твоей болью и трепетал твоей любовью. Мне отчаянно хотелось забрать твою боль и ярче зажечь твоё счастье, но отсюда я не так уж много мог сделать... Но всё, что было мне доступно, я всё же делал. В душе Чернавы вспыхнуло: когда в Гериславле она наткнулась на волхвов, учеников Журги, и враг попытался через них нанести ей удар огненной струёй, вокруг неё воздвигся щит. Она очутилась в подобии непробиваемого яйца, и удар её просто не достал... Это князь Ворон защитил её. А ещё он спасал её, как мог, от смертельного кровотечения, когда матушка Здерада нашла пушинки от его пера в своём ларчике и додумалась сделать целебное снадобье. Чернава сама ни разу не подцепила ни одну из тех страшных хворей, от которых исцеляла людей. А когда она после нескольких лет упорных трудов создала чудо и соединила под Дубом Любославу с Владиславой Своймировной, и к ней пришёл враг-искуситель в образе Учителя, чтобы поймать её, зацепить её за крючочек гордыни на волне успеха, — это он, князь Ворон, голосом «второго сердца» кричал ей: ПРОВЕРЬ ЕГО! Это был миг самой страшной опасности: если бы Чернава попалась на уловку коварного врага, всё было бы кончено. Бесповоротно и навсегда. Кровь застыла в жилах кудесницы: на волоске... Она висела на волоске тогда. И вот это князь Ворон скромно называл «не так уж много»?! ...Всё это промелькнуло в голове Чернавы, а когда она вскинула взгляд, звёздная бездна глаз князя Ворона окутала её мерцанием: да, всё так и есть. Чернава покаянно прильнула к его груди, пронзённая запоздалым осознанием: а ей, беспечной девчонке, тогда и невдомёк было, что пережил он, сколько раз его сердце дрожало, леденело и кровоточило от боли за неё, сколько седых ниточек добавлялось в его волосах всякий раз, когда ей грозила гибель! Она об этом даже не задумывалась и жила, чувствуя себя под его надёжной защитой. — Ещё не хватало тебе думать о моих седых волосах, милая! Нет, всё правильно, именно так ты и должна была жить, — ласково окутала её мягкая звёздная бесконечность его голоса и взгляда. — Только так ты и должна была себя ощущать. И я рад, что ты чувствовала меня и мою защиту, для меня это были сладкие мгновения счастья — просто оттого, что ты меня чувствуешь, осязаешь в себе. Я жил и дышал тобой. Ты — светлое чудо, которое подарило мне чувство жизни, родная моя. Жизни, которой у меня в моём теперешнем положении нет. Когда-то очень давно я был ранен, и эта рана неисцелима, боль от неё живёт со мной каждый день. Я так смертельно устал от потерь, что больше не мог оставаться с людьми... Но я творец, милая моя... Можешь ли ты представить себе, каково творцу быть лишённым возможности создавать? Я был зажат в тисках: с одной стороны — измучившая меня боль потерь, с другой — душевный голод и пустота. Временами я погружал себя и свой чертог в сон на долгие годы, десятилетия, а то и столетия. Когда ушла из жизни моя дочь Свобода, от тоски по ней я проспал четыреста лет кряду, дальше были разные по длине промежутки бодрствования и сна. Порой мне казалось, что я утрачиваю рассудок... Ты стала моим спасением, моя прекрасная девочка. Моим светом, моей жизнью, моим воздухом... Я давно не говорил этих слов, давно они не озаряли моё сердце своим животворящим светом, но ты подарила мне чудо их произнесения. — Тёплое дуновение защекотало и согрело мокрые ресницы Чернавы: — Я люблю тебя, моя голубка... Я люблю тебя. Чернаве оставалось только вжаться в него всем телом и душой, стиснуть на пределе своих сил и утонуть в его объятиях со стоном-рыданием: — Владыка Ворон... Слов не было, но они и не требовались, «второе сердце» и так всё знало и чувствовало. Дуб мерцал, озаряя их своим сиянием — слившихся, сросшихся друг с другом в головокружительной близости, в нерушимом единстве. И снова неизмеримой была его продолжительность, но Чернава и не считала мгновений. Она уткнулась в князя Ворона и утонула в нём. Когда она наконец смогла поднять голову и заговорить, из её груди вырвался давно мучивший её вопрос: — Почему у твоей силы есть эта горькая сторона, связанная с потерями? Откуда это вообще взялось? Едва стих последний звук этого вопроса, Чернава кожей ощутила дыхание печального холода, от которого пространство зашелестело и померкло, словно перед грозой. Сердце замирало, и она невольно вжалась крепче в князя Ворона, а сама уже сожалела, что заикнулась об этом. Её голос неосторожной бабочкой всколыхнул древнюю тьму, и та зарокотала, загудела и пошла волнами, точно тёмная гладь воды, потревоженная броском камушка. Чернава съёжилась испуганным комочком... Тёмные брови князя Ворона сдвинулись, между ними пролегла мрачная складочка, губы жёстко сжались, и только его оберегающая рука обнимала с неизменной нежностью: «Не бойся, милая». — Это месть Безымянного, — пророкотал его голос прохладными волнами тёмной могучей бездны. — Я участвовал в его изгнании из этого мира. — И, заметив потрясённый взгляд Чернавы, он усмехнулся уголком губ: — Да, милая, я очень древний. Старше меня — только сами боги. У меня не было ни матери, ни отца в людском понимании, я был не рождён, а создан. Кем? Этого я и сам не знаю. Я видел этот мир на заре его юности, помню я и чёрные дни падения Безымянного... Тогда у него ещё было имя — прекрасное и великолепное, которого он впоследствии лишился, став недостойным его носить. Он воплотился на земле и начал творить зло, и чтобы изгнать его отсюда, я должен был вступить с ним в схватку. Достаточной для этого силой меня снабдили боги — по сути, я стал их орудием, их карающим мечом. Изгнать Безымянного удалось, но бесследно для меня это не прошло. Он-то и ранил меня своим отравленным клинком, и эта незаживающая рана, которая каждый день со мной, и стала моим проклятьем. Увы, оно передалось и тебе, моя светлая девочка. И чтобы остановить его действие, тебе придётся самой покинуть тех, кто тебе дорог... Так когда-то поступил я, удалившись от людей и сковав себя заклятием невмешательства. Тебе на себя ничего накладывать не нужно, с заклятьями шутки плохи — на своей шкуре убедился. Тебе достаточно просто перебраться в другое место, далеко от твоих родных, и прекратить с ними какое-либо общение. Увы, другого выхода нет. Под горькой тяжестью его слов Чернава медленно осела на траву под Дубом. Князь Ворон опустился рядом, ни на миг не выпуская её руки из своей, и его голос окутывал её душу печальной нежностью. — Я не могу не ощущать вину, милая... Вину за то, что вместе с колдовским даром невольно передал тебе и тёмное семя своего проклятья, чёрный отголосок моей старой раны. Если бы я мог, я избавил бы тебя от него, но, к сожалению, одно от другого неотделимо... Передо мной был выбор: дать тебе, растерзанной медведем, умереть от ран или спасти, но при этом заразить своим проклятием. Я выбрал спасение — не мог не выбрать. Для этого мне пришлось немедленно влить тебе свою кровь, другие способы не помогали, счёт шёл на мгновения. А вместе с кровью в тебя вошла и моя сила. Но дело не только в этом... Ты сама по себе — необыкновенная, ты пришла в этот мир не просто так. Безымянный не теряет надежды снова прорваться сюда, и ты — одна из сильнейших воинов света. Он тоже об этом знает, а потому попытался убить тебя ещё тогда, юной девочкой... Тот медведь — это ведь тоже его рук дело. Поэтому и трудно поддавались исцелению твои раны, так что пришлось прибегнуть к моей крови. К счастью, всё пошло не совсем так, как враг задумал — ты угодила в мой лес. А просто так, по собственному желанию, в него не проникают — тебе суждено было ко мне попасть. Взмах его пальцев — и опять помчались годы и столетия, отыгрывая назад жизнь Дуба. Он был ещё жёлудем на ладони у князя Ворона, и огромную силу любви тот вложил в этот маленький плод. Губы приблизились к нему и шепнули... Чернаву окутал легчайший ветерок мурашек от почти неслышных, лишь из этих мурашек и сотканных слов. «Счастье моё...» Это было не знание, не пророчество, не приказ и не заклинание, даже не пожелание — это был последний, тихий и горький вздох утратившего надежду сердца, готового вот-вот замкнуться от людей на столетия. Вздох о несбывшемся, печаль о невозможном. Напитанный сияющим светом любви желудь лёг в землю. Щёлк! — завязался рядом с ним узелок. А второе «щёлк!» Чернава ощутила у себя под сердцем и вздрогнула всем телом и душой. Князь Ворон ощутил её дрожь и обнял её крепче и нежнее. — Вот и пришло моё счастье, которого я уже не ждал и о котором не мечтал. Пришло, преодолев даже заклятье, в плен которого я себя заключил. Но после исцеления я отпустил моё родное счастье на долгие годы, потому что оно было ещё слишком юное, ещё совсем дитя... Дереву нашей с ним встречи нужно было ещё расти и расти. Так связались узелки нашей с тобой судьбы... А сейчас они затягиваются всё туже, борьба предстоит жестокая. Но с победой над Безымянным падёт и наше с тобой проклятье потерь. Чернава, подрагивая, склонила голову на плечо князя Ворона, прижалась к нему и закрыла глаза. — Я с тобой, девочка моя любимая. Каждый миг твоей жизни, — тихо, ласково защекотало её лоб его дыхание, а объятия рук нежно исцеляли и успокаивали дрожь. — Меня ты не потеряешь никогда.
